Жанр: Детектив
Сумасшедшая шахта
...психбольницу в
Харитоновке не распустили... Врачи с
голодухи ушли куда глаза глядят, а их побросали.
- Как же Хачик с ним, растительным, договорился?
- Хачик его зомбировал на расстоянии. Но я его перезомбировал и теперь он
меня по-своему охраняет. Попробуй только
руку на меня поднять, он сквозь бетонную стену пройдет и горло тебе перегрызет.
И выздоровеет от этого. Я ему обещал.
- Послушай, а куда психи из больницы подевались?
- Куда, куда... В лес ушли... Сто пятьдесят больных человек теперь по
окрестной тайге бродят...
- Сто пятьдесят? - удивленно переспросил я. - Зимой они, наверное все
перемерзли...
- Конечно, самые слабые погибли от неодолимой природной силы... А
остальные, ничего, приспособились к житейскому
существованию... Одни по деревням таежным-придорожным притерлись, другие - по
зимовьям, да заброшенным штольням и
шахтам распределились
- Да... Кучеряво, аж в дрожь мелкую бросает... А буйные есть среди них?
Шура посмотрел на меня грустно и задумчиво (совсем как утомленный
круглосуточной работой белогвардейский
контрразведчик) и, отвернувшись в сторону, бесцветно ответил:
- Есть... И в тайге, и у нас в хозяйстве...
- И сколько их здесь? - спросил я, после того, как мысль "Вот влип!!!" ушла
в пятки.
- Три штуки. С Тридцать Пятым пришли. И вокруг шахты несколько - недавно в
лесу Инка двоих видела, женьшень
грызли с голодухи для поддержания сил. И на той стороне, за горой, у запасного
ствола, тоже несколько есть... - отозвался
Шура ровным голосом. И вдруг, наклонившись ко мне, выпучил ставшие
бессмысленными глаза и начал быстро шептать:
- Их Хачик вокруг меня собирает. Они машину какую-то делают... меня убить.
Или ракету баллистическую с
разделяющимися боеголовками... Но я все предусмотрел, - лицо Шуры загорелось
злорадной улыбкой. - Сбивать их будем на
недосягаемом расстоянии. Я прибор такой хитрый придумал с проводами
разноцветными и штырем медным, чтобы мозгами
их сбивать. Но моих мозгов маловато будет, пока только на шишки кедровые
хватает. Надо нам всем вместе в него
напряженно думать, но я еще синхронизацию не продумал... Но...
- Так эти трое буйных здесь еще? - перебил я Шуру, поняв, что его
зациклило.
- Не... - протянул он, как бы выпав на парашюте из безумия. - Сейчас они у
нас на восьмом горизонте проживают...
- На первом шахтном горизонте?
- Да. Сначала они здесь, в подвале жили, но буянили очень и не по делу. И я
сильно подозревал...
- Что Хачик их прислал?
- Вот видишь! Даже ты понимать ситуацию начинаешь! А я, дурак, поначалу не
сообразил, пока они на меня скопом не
бросились. Спасибо Тридцать Пятому, он их забурником разогнал.
- И как вы их туда, на горизонт, спустили?
- Как, как... В клети...
- Значит, спуск-подъем в шахту у вас в полном порядке? - удивился я.
- Да... Мы раз в несколько дней им жратву им возим.
- А 9-ый горизонт затоплен?
- Нет, только шахтный двор притоплен"Все горизонтальные горные выработки
проходятся с небольшим уклоном в
сторону своего устья. Делается это для того, чтобы рудничные воды выливались
самотеком. В шахтах воды из горизонтов
скапливаются в зумпфе - емкости, сооружаемой у ее забоя. Откачиваются оттуда
мощными насосами.", - внимательно
посмотрел на меня сумасшедший. - Воды там по пояс.
- А гаврики эти на поверхность не выберутся?
- Не должны. За железной дверью они. В бывшем музее"На Шилинской шахте один
из горнорабочих в восьмидесятых
годах устроил минералогический музей и камнерезную мастерскую. Я был там. Многим
из его экспонатов позавидовали бы
многие минералогические музеи мира.".
- Там уютно, знаю. Полы деревянные, стенки сухие.
- Уютно, но воли нету... - отвел от меня Шура свои задумчивые глаза.
- А друг друга они там не загрызут? С тоски или от темперамента?
- Нет. Мне кажется - друзья они. Как близнецы друг друга без слов понимают.
Мы замолчали и некоторое время думали о своем. Я первым прервал паузу и
пошел ва-банк по системе Станиславского:
- Шур... - как можно жалобнее обратился я к сторожу шахты. - Может быть, ты
и меня перезомбируешь? Черт его знает,
может быть, и в самом деле бес-Хачик меня попутал и помимо моего сознания сюда
пригнал... Да, точно... - ушел я в себя,
сокрушенно покачивая головой. - Наверное, из-за этого всю жизнь меня тревога и
мучила. Сидела в груди и мучила, гнала
куда-то из городов. Понимаешь, - стыдясь своей откровенности поднял я глаза на
зрителя (покраснеть не получилось), - я по
любому поводу тревожусь и бегу незнамо куда.. Жизнь не мила мне стала, особенно
в последнее время. И близким своим все
порчу... Трех жен практически насмерть замучил своим неадекватным поведением
Перезомбируй меня, а?. Вылечи,
пожалуйста...
Глаза Шуры победно засверкали и он радостно улыбнулся.
- С тех пор, как я из больницы ушел, я никогда в людях не ошибался. Я тебя
вылечу, добрым будешь, помни только - я так
просто никому не доверяю, у меня все под рентгеном...
- Не беспокойся, Шура. Рентгень, не стесняйся.
- Давай, мы прямо сейчас тебя перезомбируем. Отдай, пожалуйста, свой
пистолет.
- Слушай, а жить-то я буду после лечения твоего? - протягивая ему оружие,
спросил я с опаской.
- Будешь! Еще как! - засмеялся Шурик. - С Инессой будешь! Пойдем со мной.
Он вывел меня наружу. Машина моя исчезла, как, впрочем, и Елкин. Увидев
нас, все оставшиеся пациенты шахты встали
со своих мест и стали вглядываться нам в глаза.
- Хачик его прислал, - сказал Шура, стараясь выглядеть хмурым. - Он сам
признался. Просил его переделать. Давайте,
пожалуй, начнем, а то ужин скоро...
Смоктуновский ясно улыбнулся и ушел за здание. Через пять минут он
вернулся, таща за собой громыхающую железную
вентиляционную трубу. Инесса с Тридцать Пятым пошли ему навстречу, взяли трубу
за концы и понесли ее к нам.
- Вот сюда кладите, - сказал им Шура, указывая на асфальтовую дорожку,
ведущую к курилке.
Когда труба была положена на указанное место, Шура подошел ко мне и,
положив руку мне на плечо, ласково сказал:
- Давай, залазь в самую середку. И не бойся ничего.
Я пожал плечами, вздохнул, и полез в трубу. Как только моя голова оказалась
внутри, впереди, у ее противоположного
торца, я увидел голени Инессы. Ровные, светлые, они внушили мне уверенность в
завтрашнем дне и я успокоился. Через
минуту все сумасшедшие, включая и обладательницу соблазнительных ног, куда-то
ушли и я стал подумывать, что, видимо,
перезомбирование - это всего лишь очистка объектом исправления внутренней
поверхности трубы от многолетней
ржавчины. Ну, или что-то вроде того. Но я жестоко ошибся...
Минут через двадцать исполнители моего исправления вернулись и тут же мне
стало себя очень и очень жалко: в торце я
опять увидел ноги Инессы и сразу же - ее руку, швырнувшую мне под нос тлеющую
тряпицу. И тут же отверстие трубы было
заткнуто старыми изорванными ватниками. Стало совершенно темно и я понял, что
они заткнули трубу и сзади меня. Едкий
дым тлеющей ткани вошел в легкие и разорвал их кашлем. Я стал извиваться и бить
затылком и руками о железо. И тут же
сумасшедшие начали бешено колотить палками о трубу. Это было неописуемо ужасно.
Я определенно чувствовал, что теряю
рассудок, что еще немного этой пытки и я никогда не смогу стать прежним
человеком...
Сколько все это продолжалось, я не знаю. Но неожиданно грохот прекратился,
затычки были вынуты и мне вновь удалось
глотнуть свежего воздуха, увидеть свет и голени Инессы. Отдышавшись, я начал
вылезать по направлению к ним, но
услышал ровный голос Шуры:
- Рано, милок, рано.
И все повторилось вновь. Вновь в трубу влетела горящая ткань, вновь стало
темно и вновь они все вместе стали колотить
палками по уже измятому железу. И вновь, когда все это кончилось, я услышал:
- Рано, милок, рано.
Как ни странно, этот повтор меня успокоил. Я понял, что задохнуться они мне
не дадут и что экзекуция закончится либо
после определенного числа повторов, либо после того, как я надолго потеряю
сознание. И я свернулся ежиком и стал
терпеть...
Очнулся я на траве. Мое тело лежало на спине, глаза смотрели в голубое
небо, а когда его замещала голова Инессы - в ее
настороженные, холодные теперь, зеленые глаза. "Спокойно, спокойно, дорогой! -
подумал я. - Ты должен измениться. Стать
другим, а то Шурик не поверит..."
- Как тебя зовут? - присев рядом со мной на корточки, строго спросил мой
мучитель.
Я долго смотрел ему в глаза. Потом уронил голову набок и равнодушно
ответил:
- Не знаю...
- Тебя зовут... тебя зовут Костей. И ты мой брат. Встань и иди к той сосне.
Я встал, подошел к сосне и прислонился к ней спиной. И увидел в руках у
Шуры пистолет. "Идиот, - зло прошептал я. -
Вздумал с сумасшедшими в детские игры играть. Идиот!"
Нас разделяло всего десять метров. "Бежать? - подумал я, оглянувшись. - Не
имеет смысла - поймают... Наверняка, у них
все предусмотрено.
Шура поднял пистолет и дважды выстрелил. И дважды мочки моих ушей были
ожжены горячими пулями. Нет, он не
прострелил их мне. Он просто коснулся их горячим свинцом...
- Молодец, не побежал! Поверил брату, - сказал растроганный Шура, подойдя
ко мне вплотную. - А теперь, на, в себя
поверь...
Он сунул мне в руки пистолет и толкнул в спину, посылая меня к своим
товарищам. А сам встал спиной к сосне.
Уверенный в себе, ну, прямо движущая сила природы.
Я, решив, что в этой компании пытаться что-то понять - дохлое дело, подошел
к безучастно стоящим сумасшедшим.
Инесса завязала мне глаза кухонным полотенцем, остро пахнувшим сырым картофелем
и хозяйственным мылом. Деловито
проверив, плотно ли легла повязка, она подвела меня метров на пять ближе по
направлению к Шурику, подняла мою руку,
сжимавшую пистолет, точнее нацеливая, чуть поправила ее и тихо сказала:
- Стреляй, сколько патронов есть.
Когда я начал стрелять, прикосновение ее теплой, мягкой ладони еще не
растворилось в моей руке.
На четвертом или пятом выстреле вышла осечка и, опустив пистолет, я сел на
траву. Теплые спорые руки развязали
повязку на глазах и прямо перед собой я увидел Шуру. Рядом с ним стояла Инесса и
равнодушно смотрела на Тридцать
Пятого, бьющегося в тихом припадке.
- Понял? - нежно сказал Шура и подавшись ко мне, обнял за плечи. - Это он
за меня так переживал, что не выдержал
морального климата. И ты теперь так бояться за меня будешь... Потому, как у нас
с тобой одна жизнь теперь... Немного
погодя подлечим тебя еще немного и ты совсем нашим будешь... И мы твоими навек
станем...
А я улыбался... Но радовался я не его ласковым словам, а тому, что пятью
минутами раньше не побежал в тайгу. "Если бы
я тогда побежал, то стрельбы бы не было... - думал я, уже весь объятый эйфорией.
- Раздался бы один короткий выстрел и
пуля вышла бы у меня из переносицы. Умеют стрелять параноики, ничего не
скажешь... А вот улыбка у меня получается
какой-то нормальной, надо ее менять". И я захихикал, пытаясь убедить Шуру со
товарищи в своей ненормальности. Или
нормальности, как они ее понимают?
Шура внимательно посмотрел мне в глаза, затем озабоченно покачал головой и
сказал:
- Да ты, Костя, что-то не в себе. Перепугался что ли?
- Да нет... - ответил я. - Просто другим каким-то стал. К себе привыкаю...
- Привыкай, привыкай. А мы тебе поможем, - ответил Шура и поманил пальцем
Смоктуновского.
Когда тот подошел, он сказал ему просящим голосом:
- Почитай ему что-нибудь из своего репертуара.
Иннокентий сел рядом со мной, подогнув под себя ноги, взял мою правую руку
в свои, закрыл глаза и начал что-то
шептать. А может быть, и не шептать... Не знаю... Ни в этот раз, ни в следующие
"чтения" я не понимал, что со мной
начинало происходить лишь только этот сумасшедший поэт прикасался к моей руке и
начинал читать свои стихи без слов.
Хорошие стихи - это всепроникающие волны слов, слитых музыкой ритма. А волны,
исходившие от Смоктуновского
состояли не из слов... Они, подавляя суть, деформировали происходящее,
обволакивали и несли что-то... Нет, не энергию, не
спокойствие, не уверенность... Они приносили то, что я когда-то потерял... Свою
доброту, любовь некогда любимых мною
женщин и еще что-то...
Когда я раскрыл глаза, все, включая и Смоктуновского, стояли передо мною и
смотрели на меня как на человека, только
что нашедшего в личное пользование миллион новеньких долларов. И мне это
рассматривание было вовсе не удивительно - я
чувствовал себя на пятьсот тысяч, как минимум.
- Пойдемте вечерять, - позвала Инесса, дождавшись окончания сцены. - Борщ
стынет.
Взглянув в ее лучащиеся добротой глаза, я припомнил короткий диалог,
отложившийся в моем замутненном сознании во
время моей реабилитации по системе Смоктуновского:
- А не перегнул ты с Хачиком? - спросил потусторонний голос Инессы.
- Нет, в самый раз, - убежденно ответил Шура. - Все путем!
4. Я б так жил... - Клептоман Елкин. - Мать Инесса спасает мир. - Ночь на
седьмом небе.
Все вместе мы прошли в Контору (так назвал административное здание Шура).
Увидев, что шедший впереди Елкин
миновал помещение шахтной столовой, я изумился. Заметив это, Инесса сказала:
- В ней слишком много пустынного места. У нас на втором этаже есть кое-что
поуютнее.
И скоро мы оказались в... в храме общественного питания. Более уютной
столовой мне видеть не приходилось.
Собственно, это была не столовая, а небольшая харчевня, чем-то похожая на
живописные деревенские харчевни Восточной
Европы. Крепкий деревянный стол на десятерых, тяжелые стулья-кресла, обшитые
темным деревом стены и даже подвесной
потолок с подвешенными к нему керамическими светильниками. На стенах висело
несколько картин, очень плохих, но
здорово, под старину, закопченных. Одна стена была "морской" На ней висели
румпель, литография картины Айвазавского
"Девятый вал" и барометр-анероид из кабинета начальника шахты. Вторая стена (с
окном выходящим на тайгу) была
деревенской. Справа к ней прилегала настоящая, но очень узкая русская печь с
полатями, в центре размещались
Шишкинские медведи, а слева на гвоздике висела пара лаптей, натуральных и даже
чуть стоптанных, в углу стояла лавка с
двумя наполненными водой деревянными ведрами. Третья стена была... больничной. В
самом ее центре была прибита
смирительная рубашка, по бокам которой висели на крючках белоснежные больничные
халаты; справа, рядом с лавкой
предыдущего натюрморта располагалась застеленная больничная кровать. Истощенная
подушка с наволочкой,
проштампованной черной краской, тонкое серое байковое одеяло, одетое в
расползшийся дырами пододеяльник, под
кроватью - белая металлическая утка с длиннющим хоботком... И освещение... Эта
стена была освещена, или вернее затенена
таким образом, что не бросалась в глаза... Ее бы вроде и не было, она просто
присутствовала... А четвертая стена была
кухонной. На ней висела или стояла на полках всяческая посуда - деревянная,
керамическая и даже из тонкого мейсенского
фарфора. Посереди стены открывалась небольшая деревянная дверь. Из нее
доносились живописные запахи борща и
жареного мяса.
- А вы неплохо устроились! - сказал я, обернувшись к стоявшим сзади жителям
шахты.
- А что? - усмехнулся Шура. - Мы для себя живем... А если ты это насчет
запахов, то я раз в месяц кабана или изюбря
заваливаю. Тридцать Пятый рыбу ловит... А у Инессы - огород, коровы с курицами,
кролики есть.
Слушая его, я заметил, что он держит в руке только что снятый пиджак.
Накладное плечо пиджака было простреляно. Из
дырки торчал клочок серой ваты. "Кто-то палец в пробоину просовывал, - подумал
я. И когда вытаскивал, вату зацепил..."
- Что смотришь? - засмеялся Шура, перехватив мой взгляд. - Это твоя,
Костик, работа. Четыре дырки ты мне сделал. Инка,
ха-ха, теперь позже к тебе придет - штопать их будет.
Мы уселись за стол и перед каждым Инесса поставила глиняную миску с борщом.
Когда я закончил с супом и принялся за
смачную кость, рядом со мной сел только что вошедший Ваня Елкин. Он него пахло
нитрокраской и бензином. Обернувшись
к кухне он крикнул :
- Инка, мне без сметаны! Отдельно положи!
И обращаясь уже ко мне:
- Не люблю со сметаной. Весь вид портит, ёкэлэмэнэ. Борщ - он красивый, он
так хорош. Машина нужна?
- Какая машина? - удивился я.
- Ну, не такая уж новая. Но в полном порядке. Жигуленок, "Четверка", кофе с
молоком.
- Кофе с молоком? - удивился было я, но вспомнив запах нитрокраски,
распространявшейся от Вани, снова взялся за
кость.
- Так возьмешь? Недорого отдам.
- Не знаю даже... - протянул я, подняв вопрошающие глаза на сидевшего
напротив Шуру.
- А что? Возьми... За грибами-ягодами будешь ездить... - сказал он тепло.
- А сколько просишь? - поинтересовался я у Вани.
- А сколько не жалко!
- Ну ладно, - согласился я и полез во внутренний карман куртки за
бумажником. Шура внимательно смотрел на меня.
"Смотри, смотри, - подумал я. - Сейчас я тебе покажу перезомбированного по
системе Станиславского".
И, вынув бумажник, я раскрыл его так, как будто бы только что нашел его под
столом. Первым делом я вытащил свой
паспорт раскрыл его и начал вглядываться в фотографию. Как бы что-то заподозрив,
я сразу же поднял голову и недоуменно,
перебегая глазами с одного лица на другое, стал смотреть на окружающих. Они
молчали. Тогда я встал и подошел к зеркалу,
висевшему на кухонной стене над умывальником. Посмотрев на себя с минуту,
вернулся к столу с виноватой улыбкой
деревенского дурачка, обнаружившего, что он сидит на лукошке с яйцами.
- Давно в зеркало не смотрел, - объяснил я свой поступок и, так и не сумев
покраснеть, продолжил с интересом
рассматривать содержимое своего бумажника.
- Смотри ты, у меня, оказывается и права водительские есть, - пробормотал я
вслух.
- Поддельные... - сказал Елкин и отвернулся, не выдержав моего вопрошающего
взгляда.
"Ну, ну, - подумал я. - Он и впрямь на ходу подметки срезает. Вот только
когда он успел мой бумажник изучить?"
- Доллары зато настоящие, - сказал я, протягивая ему полтинник. - Хватит?
- Хватит! - ответил Елкин. - Тачку во дворе возьмешь. Я ее перекрасил и
перебрал, Теперь как новая, что надо.
И, отказавшись от второго (кабаньих отбивных с кровью), вышел из столовой.
- Мог бы и шишек еловых ему дать, - с укоризной сказал Шура, когда за Ваней
закрылась дверь. - Балуешь нашего Ваню.
- Тут ельников в округе нет. Километров на двадцать нет, - ответил я и
осекся. И, испуганно взглянув в глаза Шуры,
путано продолжил:
- Откуда я это знаю, я не знаю, но мне кажется, что я точно это знаю.
Договорился бы на шишки и попух...
- Не бойся, память к тебе вернется почти вся, - мягко улыбнулся Шура. Ты
только не притворяйся... Мы тут люди тертые и
любой диагноз на лету определяем...
После того, как я уговорил несколько чашек крепкого чая с вареньем из
жимолости и домашними ирисками, Шура отвел
меня в ванную комнату, а после нее - в хрустальную спальную.
- Ты ее, Инессу, не обижай! - сказал он, уходя. - А то она заволнуется и
может глупостей с твоим организмом наделать. А
зачем нам с тобой глупости?
И, потушив верхний свет, вышел.
Я постоял немного у двери пытаясь сообразить, что это такое может сотворить
с моим организмом Инесса. Решив,
наконец, что глупости молодой симпатичной женщины будут наверняка приятными и
даже, может быть, очень приятными, я
не торопясь разделся, лег под услужливое одеяло и уставился в люстру. Ее
подрагивающие хрусталики загадочно сверкали в
боковом свете бра. Я потянул к ним руку и чуть качнул их. Они приятно зазвенели.
Я тронул их вновь и прикрыл глаза,
наслаждаясь сказочной музыкой.
"А я ведь совсем забыл, зачем приехал в этот сумасшедший дом, - подумал я,
когда в спальне вновь воцарилась тишина. -
Доллары, доллары... Зачем они здесь в этой компании? "Размяк характер, все мне
нравиться", как сказал Маяковский... А
девушка... Она ничего... Интересно, ведь я никогда не спал со шлюхами... Врешь,
спал... И не с одной. Правда, это
выяснялось позже... А Инка... Если у нее такой оригинальный бред, то она,
наверняка, переспала с тысячью мужиков... И
сегодня ночью я стану полноправным членом этой несметной семьи. Переспав с ней,
я как бы пересплю со всем
человечеством... Нет, не пересплю, а внесу свою лепту в живительную копилку
Инессы И если она получит то, чего хочет, то
этот сын действительно будет сыном человечества."
Я уже почти спал, когда Инесса легла ко мне. Ее легкое белое тело
придвинулось к моему и обдало меня своим жаром.
- Ты поспи немного, отдохни. Тогда лучше получится... - прошептала она мне
в ухо.
- Да я в общем-то и не устал... - ответил я, поворачиваясь к ней лицом. -
Вы меня по атому растащили, а Смоктуновский их
собрал, да так ладно... Как новый я сейчас.
- Ты не обижайся и меня не бойся, я хорошая. И тебе хорошо со мной будет.
Только ты полюби меня. Ребенок мой должен
в любви родиться...
- Расскажи мне о себе, - попросил я, рассматривая нежное лицо Инессы, ее
белую лебединую шейку, обрамленную
простой хлопчатобумажной ночной рубашкой.
- Не хочу... - прошептала она и, на секунду закрыв глаза, нырнула в свое
прошлое. - Не было у меня ничего хорошего и я
все забыла. У меня нет сил на прошедшую жизнь, я должна о другом думать...
- О чем?
- О нем. Знаешь, мне сейчас показалось, что он уже чуть-чуть родился. От
тех мужчин, с которыми я была до тебя. Он уже
здесь, я нутром чувствую... И так приятно мне. Ты ему поможешь родиться?
Поможешь, да?
- Знаешь, чтобы ребенок в любви родился, надо любовью заниматься, а не
разговорами... Я хотел сказать, что, может
быть, приступим? Меня к этому тянет неодолимо. Ты такая красивая...
- Не говори об этом. Расскажи лучше о себе.
- А что рассказывать? Несколько раз был женат, но каждый раз через год-два
чувство возникало чувство - а правильно ли
все это, туда ли я иду? И все разваливалось, и все приходилось начинать сначала.
Поначалу я думал, что все эти жизненные
выверты - это судьба., которая ведет меня куда-то. К чему-то очень
существенному, "предназначению своему, на белый свет
тебя явившему". Потом всяких книжек начитался и понял, что все это
"предназначение" - всего лишь обычная душевная
болезнь, связанная с тем, что моя мать, будучи беременной мною, много
нервничала...
- Нет... Это не душевная болезнь, я знаю... Это ты шел ко мне. И я к тебе
шла. Шла, даже в психбольнице шла, когда меня
в смирительной рубашке - часами держали...
- А долго ты в больнице жила?
- Долго. Полжизни. Сначала пациенткой была, а потом медсестрой помогала...
Но все это позади. Очень скоро я рожу
святого мальчика. Его будут звать Христос. Он вырастет и все на свете исправит.
И все, все станут безгрешными ангелами. И
в его царстве люди будут любить. И веру свою они будут нести в сердце. А для зла
выстроят храмы и будут приходить туда и
приносить свое зло... И закапывать его там под светлые иконы...
"Храм зла... - подумал я и криво улыбнулся. - Что-то вроде выгребной ямы.
Несчастные приходят и оставляют в ней все
свои душевно-мозговые нечистоты, то бишь зло... Свою неотрывную половину..."
- Но я не знаю, как все будет в точности... - как бы прочитав мои мысли
продолжила Инесса задумчиво. - Но я знаю, что
надо делать, чтобы все люди стали добрыми... Это очень просто...
- Родишь - девой Инессой тебя называть будут...
- Не будут! Я рожу его от всех мужчин. Все мужчины Земли будут его отцом. А
я одна - матерью...
"Смотри ты! - подумал я. - Я был прав, оказывается, насчет секса со всем
человечеством. Не иначе у нее трубы
перевязаны... Это - печально... И сношаться сейчас она будет не со мной
конкретно, а, по крайней мере, со всеми ныне
здравствующими мужиками. Группенсекс прямо... Тоска... Как мы там все вместе
уместимся? А женщина-то ничего...
Бархатная конфетка с чертовскими зелеными глазами..."
- Может быть, закончим эти разговоры, а? - сказал я, оборвав свои постыдные
мысли и нежно погладив ей плечико. - Это
извращение какое-то - лежать в постели с мужиком и говорить о втором пришествии.
Поцелуй меня... Ты меня своими
глазами давно с ума свела. Если бы не они, давно слинял бы отсюда. Ты такая
редкостная красавица - слов не подобрать...
Ладошки твои такие мягонькие, пухлые, детские совсем. А грудки! Какая прелесть!
Можно я их увижу?
И я, мягко повернув Инессу на спину, не спеша задрал ей рубашку, обнажил
высокие, упругие груди и начал их целовать,
целовать, вдыхая в себя их сладкий запах. В ответ она пылко обняла меня, затем,
обхватив мою голову горячими ладонями,
приблизила мое лицо к своему и принялась страстно целовать мои глаза...
Мы занимались любовью всю ночь практически без перерывов. Последний раз
подобный подвиг я совершил в юношестве
в день прощания с целомудренностью. Утром, когда Инесса готовила меня к
очередному чувственному апофеозу, раздался
стук в дверь и мы услышали бодрый голос Шуры:
- Завтрак на столе, выходите.
Инесса не обратила на это сообщение ровно никакого внимания. Она лишь
улыбнулась и с утроенным энтузиазмом
продолжила приятное для нас обоих занятие.
В кают-компанию мы явились минут через сорок пять. Насчет ожидающего на
столе завтрака Шура приврал. На
обеденном столе стояли только блюдца с вареньем и тарелки с домашними сметаной и
маслом. Но лишь только мы с
Инессой уселись, на кухне послышалось шипение жарящихся блинов.
- У вас и сметана своя есть? - спросил я совершенно счастливую Инессу.
- Да. У нас две голландские коровы. Сена косим больше восьми тонн на
каждую. За ними Тридцать Пятый смотрит. А
Смоктуновский доит. Когда я дою или кто-нибудь другой, молока в полтора раза
меньше получается. Он им стихи читает,
они это любят...
В это время из кухни показался Шура с первой порцией дымящихся блинов.
Блины были с дырочками и поджаристые. Я
сначала ел их со сметаной, затем с вареньем из жимолости, затем со смесью
сметаны и варенья из жимолости...
Когда блины кончились, я сообщил Шуре, что еду с Инессой в однодневное
свадебное путешествие в Кавалерово. Инесса
удивилась моим словам, но ничего не сказала, а Шура пожал плечами и попросил
привезти формалина и кое-каких
химикатов из больничной аптеки. Я удивился его пр
...Закладка в соц.сетях
