Лубянская преступная группировка
...якое бывает. Но убивать людей? Хладнокровно, по приказу шефа? Тогда мы — бандиты, а он — пахан. Как только убьём первого, обратного хода у нас не будет.
Путь второй — выступить, открыто об этом заявить. И тогда — я не знаю, что будет тогда. Может, пересажают, может, поубивают, может, оставят в покое. Я не знаю, но ничего хорошего нам не светит.
И путь третий — нище ни слова не говорить, потихонечку от всего отойти и постараться перейти в другие подразделения. Кстати, в это же время я пошёл туда, где служил раньше, к начальнику отдела Колесникову и заместителю начальника управления Миронову, и попросил забрать меня обратно. Они мне сказали:
Кто же тебе уйти даст?
И усмехнулись.
Тогда я понял, что на мне уже клеймо. Меня уже никуда не берут, как из банды.
И тогда мы решили…
— А вы не боялись, что ваше совещание прослушают?
— Чего бояться? Если собирается больше двух человек и начальство захочет об этом узнать, оно и гак узнает.
Да это и не совещание было, скорее мужской разговор. Кстати, я всё таки надеялся, что кто то пойдёт расскажет начальству, либо простушка будет, и нас просто разгонят. Тихо, молча разбросают по разным подразделениям, и всё, и забудут. Но этого не случилось.
— И кто тогда участвовал в этом разговоре?
— Понькин, Латышёнок, Щеглов.
— А Гусак и Шебалин?
— Их не было. Они, кстати, мне не подчинённые: Гусак — мой непосредственный начальник, а Шебалин — как и я, его заместитель.
Так вот, мы с моими ребятами решили, что никого убивать не станем, а дальше посмотрим. Будь что будет. А Понькин сказал:
Саша, надо сказать Абрамычу. Жалко его — я его по телевизору видел, нормальный мужик. Я знаю наших ребят. Знаю, чем они занимаются. И если решили Абрамыча грохнуть, то грохнут
.
Прежде чем сказать это Березовскому, я собирался всё таки поговорить с Ковалёвым. Не хотелось думать, что он знает об этом и фактически является соучастником. Я несколько раз пытался попасть к нему на приём, но не удалось. Раньше я мог к нему попасть, а в этот раз — почему то нет. Может быть, Ковалёв специально не хотел со мной встречаться? Если подчинённый что то докладывает начальнику, тот становится заложником этой информации и должен принимать меры. А так — не знал, не слышал.
— А как нибудь письменно передать можно было?
— Кто же такие вещи передаёт через третьи руки? Я вообще не хотел с Ковалёвым в кабинете в открытую говорить. Хотел на бумаге написать, лично отдать, чтобы при мне прочитал.
— Ты не исключаешь, что даже кабинет директора ФСБ прослушивается?
— Я знаю, что он прослушивался ФАПСИ. Личная встреча была важна, потому что хотел посмотреть в глаза Ковалёву. По глазам, по выражению лица, по поведению, по реакции человека можно понять — знает он или нет.
Не сумев пробиться ь Ковалёву, я решился на разговор с Березовским. Я должен был его предостеречь. Считаю, что каждый офицер правоохранительных органов должен спасать жизнь людей любыми способами. Другого пути в тот момент я не видел.
Позвонил, узнал, что Борис Абрамович в больнице. По телевизору передали, он что то повредил себе, катаясь на снегоходе. Так и не удалось с ним поговорить — он улетел в Швейцарию на лечение.
Только где то в марте, за два дня до снятия Черномырдина, в субботу я приехал к Березовскому на дачу. И сказал:
Борис Абрамович, мне приказали вас убить
. Он говорит:
Ты в своём уме? Ладно, не шути
. И смотрит на меня как на идиота.
Это серьёзно
, — сказал я. И всё рассказал.
— А твои друзья это подтвердят? — спросил он.
— Не знаю, не спрашивал. Но думаю, подтвердят.
Он сказал:
Иду к генеральному прокурору. Прямо завтра
.
— Я вам не советую к нему идти. Скуратов — бывший кагебэшник. Ему что скажет Ковалёв, то он и сделает, — стал я его отговаривать.
— А ты что предлагаешь?
— Пойти к Ковалёву. Зачем шум? У нас какая задача — шум устроить или чтоб вы в живых остались? И срочно проверить, кто стоит за этим распоряжением. — Я был уверен, что самому Камышникову Березовский и даром не нужен. — Наша задача установить, кто Камышникову поручил. Либо он действует по заданию руководства, либо это левый заказ, за деньги.
— Тебе просто надо было уточнить — это левый заказ или государственный?
— Это важно было понять для ответных действий. И я настаивал на визите к Ковалёву.
— А на тебя ссылаться можно? — спросил Березовский. — Конечно, а как же? Если вы на меня не сошлётесь, то откуда узнали? Как директор будет давать команду Управлению собственной безопасности, если нет источника?
Через несколько дней Березовский приехал к Ковалёву, и буквально через час тот вызвал меня к себе. Он сидел в кожаном плаще за столом, куда то, видимо, торопился, была пятница. И говорит:
У меня был Березовский и рассказал о приказе его убить, это правда?
Я ответил:
Да, правда
.
Ещё до того, как Березовский пошёл к Ковалёву, я поговорил с Ше балиным и Понькиным — готовы ли они всё это подтвердить? Они согласились. Мы втроём пришли к Березовскому и всё подтвердили.
— Стой. Шебалин — старший офицер, как и ты. И тебе не подчинялся. Так?
— Так точно. Но он был на совещании 27 декабря и слышал приказ Камышникова. Поэтому я к нему пришёл, а он согласился.
Наш разговор с Березовским был записан на плёнку. Зачем? Может, это и нехорошо, но я сказал Березовскому:
Запишите всё это скрытой камерой
. Потому что я знал — если начнётся серьёзная разборка, на людей начнут давить, и они станут отказываться. Я считаю, что чист перед всеми, потому что сам был в кадре.
Потом всё так и произошло — ребят начали давить. Понькин мне сказал:
У тебя своя жизнь, у меня своя
. Шебалин просто начал лгать. (А на плёнке — все прямо сказали, что ФСБ превратилась в банду, занимается заказными делами.)
И вот Ковалёв спрашивает:
А ты точно это слышал или, может, он пошутил?
— Я был не один, — говорю, — и никто за шутку это не принял.
Тогда Ковалёв не взял с меня ни рапорта, ничего:
Ладно, иди. Потом встретимся и поговорим.. В среду он позвонил мне домой (я болел): „Ты можешь приехать ко мне?“ Я предложил: „Давайте, я приеду не один, а со всеми остальными, кто был. Можно, и Гусак придёт, ему тоже Хохольков такую команду давал“.
Мы пришли к Ковалёву в кабинет: я, Гусак, Латышёнок, Понькин и Шебалин, и всё рассказали. Ковалёв несколько раз переспросил: Записали вы на диктофон или не записали? Такие вещи надо записывать
.
— А ты ему не сказал, что Березовский сделал видеозапись?
— Нет, я не мог предугадать ответных действий. Я уже себя чувствовал как бы на боевой тропе и передвигался с осторожностью. Я никому о плёнке не говорил. Даже в суде. Потому что я знал, что всё могут уничтожить. Теперь понимаю, что был прав.
Ковалёв спросил: Что вы предлагаете?
И тогда я сказал:
— Надо, чтобы Управление собственной безопасности взяло Камышникова в разработку и проверило Хохолькова. Узнало, кто за этим стоит. Ведь у них самих нет мотива. Второе: я предлагаю повторить разговор с Камышниковым. Я же могу прийти и сказать: Вот я, в принципе созрел и готов
. И мы это задокументируем.
Ковалёв опасался, что Березовский поднимет скандал. Я говорю — никакого скандала он не устроит. Ему ведь не шум нужен, а безопасность. И чтобы во всём этом объективно разобрались.
Потом Ковалёв попросил всех выйти, а Гусака остаться. И минут через десять тот вышел и сказал, что директор просит забыть обо всём и отказаться от этой затеи. А то у всех будут крупные проблемы, потому что нельзя дискредитировать спецслужбы.
— Директор очень недоволен тем, что ты всё рассказал Березовскому. Он сказал, что это — предательство интересов спецслужбы. Пошел и выдал всё постороннему человеку.
Я опешил:
— Предательство в том, что спецслужбы хотели убить Березовского.
— Ну, ты понимаешь, — промямлил Гусак, — мы много разных мероприятий проводим, нельзя же обо всём сообщать постороннему лицу. Как будто жертвы — это посторонние.
— Тебе известно, в каких разных мероприятиях
Гусак участвовал? Ты упоминал ликвидацию Тейтума?
— Про Тейтума я уже потом узнал, когда началось следствие. Когда люди начали отказываться от своих показаний, испугались. И больше всех — Гуск. А тогда я спросил: Саня, чего ты боишься то?
— Ты понимаешь, люди пропадают без вести. Ты понимаешь, что мне конец? — Он был в панике. — Надо всё это замять, отказаться от показаний, чтобы не было никакого следствия.
На следующий день, как мне стало известно, Ковалёв пригласил к себе Хохолькова, и полдня они о чём то совещались. В тог день мой телефон поставили на контроль. А в отношении Гусака начали служебное расследование.
— Вы же ещё не предприняли никаких действий. Почему начали расследование?
— Думаю, начали давить для острастки. И готовить Гусака на роль •крайнего", на всякий случай. Или и то и другое. Поводом для служебного расследования послужило то, что в своё время заместитель начальника управления генерал майор Макарычев дал команду Гусаку разгромить водочные киоски в одном из подмосковных городов. Макарычев занимался нелегальной поставкой левой водки из Кабардино Балкарии, и какие то конкуренты мешали его фирме. Надо было их подавить, и он дал команду Гусаку. Задачу сформулировал так: эти люди связаны с чеченскими боевиками, и полученные деньги идут в Чечню. Так делали обычно: писали, что такую то фирму надо разгромить, так как она используется чеченскими боевиками для зарабатывания денег на терроризм. И громят фирму, как денежный канал чеченских боевиков.
А назначили служебное расследование в связи с тем, что Гусак эти материалы по водке передал в ГУВД Московской области. Свели всё к тому, что Гусак выдал милиции сведения, составляющие государственную тайну.
— Каким образом водочные киоски могут представлять государственную тайну?
— Они финансируют боевиков — в этом государственная тайна. Гусак возмущался — какие сведения, какая тайна! Обычные водочные киоски… А к вечеру его вызвали к Хохолькову. Вскоре он позвонил мне и сказал:
Хохольков просит тебя приехать. Надо решить вопрос с Абрамычем, чтобы шума не было
. Я спросил: А откуда Хохольков об этом узнал? Саша, ведь директор сказал — никому ни слова
.
Гусак ответил, что перезвонит, и положил трубку. Тогда я позвонил директору ФСБ по оперативной связи: Николай Дмитриевич…
— По оперативной связи? Что это такое?
— Есть связь специальная, оперативная — закрытая, частотная.
— По ней соединяют сразу же?
— Там соединяешься через дежурного. Но она закрытая, можно говорить всё, что угодно, её невозможно прослушать.
— Даже спецслужбам?
— Спецслужбы могут прослушать, а посторонние — нет. ФАПСИ может прослушать… Я сказал Ковалёву: .Николай Дмитриевич, у нас с вами был разговор. Вы обещали, что Управление собственной безопасности начнёт изучение Камышникова и Хохолькова по поводу их намерений в отношении Березовского. Но это же должна быть негласная работа. Вы попросили никому не говорить. А откуда Хохольков знает об этом?"
Ковалёв отвечает: Сейчас узнаю, откуда ему стало известно, я ему не говорил
. Через пять минут он сам перезвонил: Это сказал Гусак. К Хохолькову не ходи
.
Минут через тридцать Гусак приехал в отдел, я спросил его: "Саша, зачем ты сказал Хохолькову о разговоре с Ковалёвым? Ведь был же приказ директора, а ты выдал объекту Управления собственной безопасности информацию, что по нему работают, это же предательство
. Гусак ответил: "Ему об этом сам Ковалёв и сказал. А мне Хохольков сказал:
Саша, ты должен прикрыть директора
. Видно было, что он понял, что если состоится скандал, то из него сделают
крайнего
.
Я понял, что Гусак говорит правду и что Ковалёв врёт. Заметает следы. Как профессионал, как опер я понял, что имею дело с преступниками. Мне тогда стало ясно, что заказ не
слева
, а сверху пришёл. И что о нём знал Ковалёв. В ином случае он бы спокойно во всем разобрался.
Тогда я понял, что и над Березовским, и надо мной, и над моими подчинёнными нависла реальная опасность. Я позвонил Березовскому и сказал:
Борис Абрамович, нас предали
. И рассказал ему, что Ковалёв обо всём поставил в известность Хохолькова, и сейчас с нами начнут разбираться.
— Ты опять не боялся прослушки?
— А чего было бояться? Я уже пошёл с открытым забралом.
— Ты звонил прямо из кабинета?
— Нет, из дома.
— Но у тебя же телефон прослушивался?
— Да. Я уже понимал, что мой телефон прослушивается. Но не думал об этом. Не потому, что мне отступать было некуда. Всегда есть лазейка. Пойти к Ковалёву, пасть на колени… Они бы меня сослали куда нибудь в горотдел Московского управления года на три. Но я принял решение идти до конца.
Мне было до глубины души обидно, что нас предают. И до того нас предавали, но — мелкие сошки. А тут я знал, что предают на самом верху. Получается, что мы все, оперативные работники, пешки и дураки. Рискуем жизнью день и ночь, в нас стреляют, на нас нападают, а начальство держит нас за идиотов. Они гребут деньги и плевать хотели на государство, на безопасность и на преступность.
Я позвонил Березовскому, мы встретились. Он сказал:
Я был у первого заместителя главы президентской администрации Савостьянова, и он попросил вас прибыть к нему".
Глава 7. Бунт на корабле
Завтра вас арестуют
Мы пошли к Савостьянову вчетвером: я, Шебалин, Латышёнок, Понькин. Все, кто участвовал в совещании 27 декабря. Нас попросили написать рапорта и отправили в соседний кабинет…
— В Кремле всё происходило?
— Нет, на Старой площади в президентской администрации. Мы сели. Шебалин спрашивает: Что будем писать?' Тоща я впервые заподозрил, что он провокатор. Если бы мы написали под диктовку, одинаково, нас бы обвинили в сговоре. (Я хорошо знал оперативную работу.) Поэтому я сразу почуял подвох: „Витя, каждый будет писать то, что слышал“ — „Но ты же понимаешь, а вдруг там что то не так“. Я повторил: „Витя, каждый будет писать всё, что он слышал. И если кто то не слышал слов Камышникова, он об этом писать не будет. Здесь дело совести и чести каждого офицера. Садимся по разньм углам и пишем, кто как слышал“. Мы написали и сдали рапорта.
Савостьянов передал их в Главную военную прокуратуру, в Управление по надзору за органами госбезопасности, начальнику управления генералу Анисимову. Интересно, что как только эти рапорта были переданы, у меня раздался звонок. Звонили из поликлиники ФСБ, предложили прибыть на медкомиссию. Понимаете, те, кто был в Чечне, в течение года у нас проверяются у невропатолога
. Я объяснил, что прошло больше года. И не пошёл. Тогда мне позвонили сверху и сказали: Вас же вызывают в госпиталь, почему не идёте?
К невропатологу я так и не пошёл, потому что знал: из его кабинета меня увезут в психбольницу.
Через несколько дней позвонил Шебалин. Он срочно просил приехать к нему домой. У него в гостях был Василищев — начальник отдела собственной безопасности ФАПСИ. Шебалин мне сказал, что сейчас идёт крупная разборка между директором ФАПСИ Старовойтовым и директором ФСБ Ковалёвым. На место Старовойтова хотят поставить другого человека. В общем, драка. А тут фапсишники разузнали, что скандал начинается в ФСБ, и стали прослушивать Ковалёва. Василищев сказал:
— Мы прослушали Ковалёва и узнали, что вас всех вызывают на совещание к десяти часам и там могут арестовать.
А накануне у меня был разговор по телефону с Ковалёвым, и директор пригласил нас всех приехать на совещание. Дело было в субботу. А в воскресенье Василищев мне рассказывает: Вас собираются поместить в Лефортово. Говорю, чтоб вы в курсе были
.
Стали размышлять, как быть. Василищев предложил записать кассету и отдать в ФАПСИ, Старовойтову. Понятно было, что нас собираются использовать в борьбе с руководством ФСБ. Но зачем мне участвовать в этих разборках между спецслужбами? Я хотел добиться истины. Мне было важно узнать, кто стоит за Камышниковым, кто хотел убить Березовского…
Я всё таки решил записать наш рассказ на плёнку. Только это должен был сделать журналист. Я позвонил известному телеведущему Доренко. Было уже около двенадцати ночи. Мы встретились ночью: я, Гусак и Понькин. Шебалин в последний момент отказался ехать. Мы Доренко всё рассказали. Было записано четыре кассеты.
— Как, успели за ночь? Это же многосерийный фильм!
— Успели. Ведь впереди маячило Лефортово. Гусак рассказал, как давали команду похитить Джабраилова, я — как давали команду убить Березовского, Понькин — как он работал по Тейтуму. Кроме того, я ещё рассказал, кто убил Листьева — весь разговор с Трофимовым передал. Четыре месяца спустя, после нашей пресс конференции, Доренко действительно показывал этот фильм как боевик. Мы даже отбили зрителя у рейтинговой ленты Никита
.
— Ну и Доренко отбили
.
— Да, его выгнали с эфира. Прошло две или три серии, остальное ему запретили показывать.
— Понятно, почему Шебалин не пошёл к Доренко —ты сказал, что он был провокатором и телезапись не входила в его миссию. Но совершенно непонятно, почему с вами пошёл Гусак. Судя по твоему рассказу, его нельзя заподозрить в чистоте помыслов.
К тому же он пользовался доверием Ковалёва и Хохолыюва, помогал им тебя разводить
, уговаривал отказаться от обвинений. Зачем он пошёл записываться к Доренко?
— Я думаю, он запаниковал, когда услышал, что завтра нас арестуют. Или вдруг решил, что Березовский с Доренко сильнее Хохолькова с Камышниковым. Не рассчитал, одним словом. Это его и погубило. Уверен, что Хохольков его считал своим, пока не узнал о записи у Доренко.
Саша, вы проиграли
А утром после съемок мы пришли к Ковалёву — всем отделом. Там присутствовал генерал лейтенант Лысков, помощник Ковалёва. Нашу беседу, как мне потом стало известно, сняли скрытой камерой. Лысков сидел спиной к камере, а Ковалёв сбоку — их видно не было, а весь наш отдел рассадили напротив и снимали.
— Весь седьмой отдел? Это сколько же человек?
— Гусак, Шебалин, Щеглов, Понькин, Бадвей, Скрябин, Ермолов, Соловей, Шевчук, Круглов, Латышёнок. Все, кроме Енина.
— И все подтвердили твои обвинения?
—Да.
— Ты видел эту кассету?
— Кассету не видел. Но мне рассказывали, что генералы смотрели и возмущались нашей наглостью. Ковалёв начал с того, что иностранные спецслужбы неустанно ведут работу по разрушению наших правоохранительных органов и ФСБ, систематически и всячески пытаются их дискредитировать. Этим занимаются Англия, США, страны НАТО, а также Израиль. Речь длилась двадцать минут. Кругом враги, мы в плотном окружении, а есть люди, которые не понимают, что играют на руку западным спецслужбам, либо с ними связаны.
Когда он закончил, встал я:
— Николай Дмитриевич, я не являюсь агентом ни израильской, ни американской спецслужб. Я бы не хотел так далеко уходить в политику. Я вот на бумаге могу расписать, чем некоторые наши генералы занимаются. Причём распишу подробно, приведу конкретные эпизоды преступной деятельности.
Ковалёв замотал головой:
— Не надо мне твоей схемы. Сегодня вас должны вызвать в военную прокуратуру для дачи объяснений по поводу ваших рапортов. Я бы попросил вас (обратился ко мне) сказать в прокуратуре, что этого вообще не было, что Камышников ничего такого не говорил. И на этом всё успокоится. Вы понимаете, ведь это же какой удар по Системе.
— Я не могу отказаться от своих слов и врать в прокуратуре, — ответил я.
Лысков предложил: Можно сказать по другому. Что да, Камышников говорил, но это был не приказ, а просто шутка. Нелепая шутка, и всё
. Я возмутился: "Какая шутка? Это был приказ. Почему я должен врать? Не буду я этого делать
.
И тут Ковалёв произнёс:
— Александр, но мы ведь можем тебя посадить в Лефортово, ты же знаешь.
— А за что?
— Ну, изучим твою рабочую биографию, что нибудь да найдётся, —улыбнулся он. — Но мы же этого не хотим. Ведь то, что вы делаете, по органам бьёт. Всё должно быть тихо. Зачем сор из избы выносить?
И я предложил:
— Хорошо. Я понимаю, что это ударит по органам, и предлагаю следующее: назначьте комиссию и во всём разберитесь внутри органов. В комиссию должны войти не только те, кого вы сами предложите, но и те, кого мы назовём. Мы знаем честных генералов, которые во всём разберутся.
Ковалёв согласился: "Хорошо. Вы не ходите в прокуратуру, а мы назначаем комиссию
. Я отказываюсь:
Нет, вы сначала назначьте комиссию, и тогда мы не пойдём в прокуратуру
.
Ну ты понимаешь, требуется время, чтобы подготовить приказ
. —"Какое время? Вот сейчас и напишите от руки приказ. Назначаем комиссию, начинаем работать. Если комиссия выяснит, что мы наврали, то уйдём сразу же, напишем рапорта и уйдём. И тогда можете сажать. А если выяснится, что мы говорим правду, то пусть уйдут те, другие".
Ковалёв:
Нет, для начала вы не пойдёте в прокуратуру, а потом мы назначим комиссию
. Мы:
Нет, наоборот
. Ковалёв: "Ладно, я должен подумать. Но пока в прокуратуру не ходите. После обеда я дам вам ответ.
На этом совещание закончилось, и мы поехали в отдел. Часа в два три мне позвонили из прокуратуры. Человек представился:
Генерал Анисимов, начальник Управления по надзору за ФСБ", — и пригласил к себе для дачи объяснений.
Я пошёл к Гусаку: Меня уже вызывают. Что сказал Ковалёв? Будет комиссия или нет?
Гусак позвонил Ковалёву, тот ответил: Подождите, пока не ходите
. Гусак в панике: Николай Дмитриевич, они идут туда…
Мы собрались: я, Шебалин, Понькин и Латышёнок, и отправились в прокуратуру. Приходим к Анисимову, тот вызывает следователя: Развести по разным кабинетам и допросить
. Меня оставил у себя в кабинете. Напротив сидит полковник Минченко, начальник отдела. Они меня начали допрашивать, и я им всё рассказал. Причём не только о том, что мне давали команду убить Березовского, а также и по Джабраилову, и по Трепашкину то, что мне было известно. Я рассказал и о том, что Хохольков в своё время ставил мне задачу выбить деньги за наркотики у некоего уголовного авторитета, Нанайца.
Анисимов спросил: И ты это всё подпишешь?
Я кивнул. Да, — говорит, — сынок. Будучи лейтенантом, я вёл дело Судоплатова. С тех пор ничего подобного не слышал. Приходи завтра, мы составим протокол, и ты его подпишешь. Или не подпишешь".
Я на следующий день прибыл в прокуратуру. Подписал. Через некоторое время звоню и спрашиваю: Что с нашим заявлением?
Анисимов: Возбуждено уголовное дело
.
Дело было возбуждено по факту превышения и злоупотребления У должностными полномочиями руководством УРПО ФСБ России. После этого оно было передано в Следственное управление Главной военной
прокуратуры. — Я в жизни не поверю, что в это время Березовский не тянул
•за все нити, не использовал все связи — Юмашева, Савостьянова, Дьяченко, чтобы разобраться с Хохольковым и Камышниковым.
— Наверное, использовал. Только факт, что у него ничего не вышло
— дело то закрыли. Но ФСБ тоже не дремало. В газете Сегодня
появилась
статья, где я обвинялся в десяти убийствах и пятнадцати разбойных нападениях. Мне позвонил Березовский и спросил: Это правда?
Я говорю:
Нет
. Тут он мне сказал: "Я только что вышел от Савостьянова, где тот устроил мне очную ставку
с Ковалёвым. Ковалёв посоветовал тебе не доверять. У нас, — говорит — есть информация, что Литвиненко занимался „убийствами“. Я спрашиваю: „Ну а вы, Борис Абрамович?“ — Я ему сказал:
Николай Дмитриевич, не Литвиненко занимался убийствами, а Гусак. И вам грех его обвинять, потому что он это делал по вашему приказу
. На следующий день меня встретил Гусак и спрашивает:
— Это ты рассказал Березовскому про дагестанцев?
— Да, я. А ты откуда знаешь?
— Мне Ковалёв вчера сказал, что Березовский ему на меня жаловался. Я тебя предупреждаю, эти дела серьёзные, там конкретные трупы, а не какие то мифические приказы. Если ещё где нибудь ляпнешь, мы с тобой будем уже по другому разговаривать.
Я ему говорю:
— Знаешь что, Саша. Вот ты ходишь, уговариваешь ребят отказаться от показаний. Занимаешься шантажом. Если тебе есть чего бояться — это твои проблемы. Наступил момент истины, и каждый будет сам отвечать за свои дела.
— В конце июля Ковалёва сняли, и на его место был назначен друг Березовского Путин. Это не помогло?
— Во первых, Березовский сблизился с Путаным гораздо позже, в 1999 м. Если Путин и был кому то друг, так это Пал Палычу Бородину, у которого работал заместителем до перехода в ФСБ. Во вторых, как показали последующие события, не такой уж он был друг Березовскому. А в третьих, Путин был человек новый, он не хотел, да наверное, и не мог с ходу наезжать на двух генералов, у которых в ФСБ всё схвачено. Директора приходят и уходят, а профессионалы остаются на месте. Мог ли он, второстепенный подполковник, рулить ФСБ? Ведь это действительно гидра, и нет в госбезопасности такого человека, который бы знал, что на самом деле находится на конце каждого щупальца. Директор ФСБ, конечно, знает, какие существуют подразделения, но до конца их возможностей — не знает! Схема управления этой гидрой...
Поділитися у соцмережах
