Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 2. Это мой дом
... со вторым своим подопечным все время
оказывался подле нее.
Паша приходил в себя медленно. "А мама говорила... а вот мы с мамой..." - постоянно
вспоминал он, но нам не часто удавалось послушать, что же говорила Пашина мать и как
они с Пашей жили: он тут же заливался слезами. Все у нас было ему чужое, непривычное,
все не в пору. И только в Гале он почуял что-то такое, что напоминало ему дорогую
потерю. Галя не теребила, не торопила его, даже, пожалуй, не старалась отвлечь, она
просто давала ему прийти в себя. Но ее постоянно окружали другие ребята, и понемногу у
Паши появлялись новые мысли, не связанные с его горем,
- Галина Константиновна! А на ком Буденный ездит? На кобыле или на коне? -
спросит кто-нибудь из малышей.
- Конечно, на коне! - храбро заявляет Галя.
- А какой конь - белый или вороной?
- Белый... - На этот раз Галин голос звучит куда менее уверенно.
В самом деле, откуда ей знать, белый ли конь под Буденным.
На помощь неожиданно приходит Катаев.
- Да разве у Буденного один конь! - с плохо скрытым презрением говорит он. - У него
всякие: и белый, и вороной, и в яблоках. В бою, когда под командиром коня убьют, сейчас
ему другого! И на параде тоже разные...
Он так же внезапно умолкает, и на лице его написано: "Что вам толковать... Эх вы,
пехота!"
А правда, на каком коне ездит Буденный? А что это за конь - в яблоках? А вот, говорят,
у маленьких есть свои грядки, где они? Что на них растет? Или еще: Галина
Константиновна говорит - зимой у маленьких будет тихая комната. Какая такая "тихая"?
Зачем? Вот оно что: там будут бумага, клей, карандаши цветные - вырезай и рисуй что
хочешь. А если я не хочу? А не хочешь, так и не надо...
Возникнет мысль, забудется, а там, глядишь, снова родится. Медленно, туго приходил в
себя Паша Коваль. Но - приходил...
А с Вышниченко нам всем показалось на удивление просто. Он никого не задирал и
вовсе не был строптив. Мы никак не думали, что у него такой покладистый характер. Мне
очень хотелось спросить, какая это муха укусила его тогда, но я решил пока не поминать
старого. Миша освоился быстро, не рвался на первые роли и не помнил зла Королю.
Однажды, когда мы с ним шли по селу, он, мечтательно глядя по сторонам, сказал:
- Тут старик живет - дуже злой. А в этой хате старуха - ну никогда не спит. А тут
собака на цепи, да цепь длинная.
- А ты почем знаешь? Уж не похаживаешь ли по садам?
- Ни, - ответил он коротко.
К вечеру того же дня все разъяснилось. Мы занимались поливкой - делом трудным и
затяжным. Лето стояло знойное, земля требовала влаги, и под вечер все поили землю.
- Где Вышниченко? - Раза три слышал я голос Коломыты, но как-то не вдумывался -
слышал, да и все. И вдруг в воротах появились Татьяна Егоровна, Михаил Вышниченко и
Анна Семеновна Вакуленко.
Анна Семеновна вошла во двор первая, крепко держа Мишу за плечо. Он упирался, но
приходилось идти - рука у Анны Семеновны сильная и властная. У Михаила вид
плачевный: майка разорвана, волосы растрепаны, на лице и страх и досада. А у Татьяны
Егоровны лицо сердитое, красное и губы обиженно поджаты.
- Семен Афанасьевич! - еще издали кричит Анна Семеновна. - Ты что мне говорил,
когда приехал сюда? По садам лазить не будем, да еще ваших, деревенских, отучим. А вот,
гляди, твой хлопец!
- За руку его схватила, - заговорила Татьяна Егоровна. - Третий день слежу - забор и
так ветхий, а тут с чего-то новая дыра, две доски выломали. Кому, думаю, понадобилось?
А он, вот он, и сам пожаловал - здрасте! Милости просим, давно не видались! Это что ж
такое?
- Хорошо ты их воспитываешь, нечего сказать! - прервала Вакуленко. - А я гляжу -
Егоровна хлопца ведет. "Что такое, куда ты его?" А она мне и рассказывает - на тебе!
Созвать собрание - дело одной минуты. Ребята прибежали, как были, - с ведрами, с
лейками, на всех лицах удивление: в неурочный час, посреди работы... что такое
стряслось?
Теперь уже я взял Мишу за плечо, поставил его на крыльце, на виду у всех, и коротко
изложил суть дела.
- Мы новичков не наказываем, - прибавил я. - Но ты большой парень, и голова у тебя на
плечах есть. Опозорил ты нас на все Черешенки. Как быть? - обратился я к ребятам.
- Прощения пускай просит! - раздались голоса.
- Не прощу! - отрезала Татьяна Егоровна.
- Вот что, - сказал я. - Вы слышали, у Татьяны Егоровны забор сломан. Пускай
Вышниченко забор починит.
- Да не подпустит она его к своему забору! - снова вскинулась Анна Семеновна.
- Нет уж, Анна Семеновна. Раз наш воспитанник сломал, значит, мы в ответе. И
починим, и свой материал поставим. Он сломал, он и починит.
Я говорил это, а сам прикидывал, кого бы послать с Вышниченко. Послать его одного -
будет ли толк?
- Я помогу! - сказал вдруг Коломыта. - Которые доски брать, Семен Афанасьевич,
которые в сарае или возле кухни?
...Мы шли по селу. Вася, Мефодий, Михаил и я волочили доски. Татьяна Егоровна,
поджав губы, шагала стороной. Вакуленко, не смущаясь присутствием ребят, повторяла:.
- Распустил, распустил. Уж дальше и некуда. Это что ж такое, какую волю взяли!
- Анна Семеновна, зачем же вы на всех-то?
- Сам говорил - у вас один за всех, все за одного!
- Верно. Да ведь этот у нас без году неделя. А прежде разве такое бывало? Вот, и
Татьяна Егоровна скажет.
- Не бывало, да вот есть, - хмуро ответила справедливая Татьяна Егоровна.
Наконец Анна Семеновна, пригрозив, что после все проверит, свернула к правлению, и
мы пошли дальше молча.
У Вышниченко лицо было свирепое, но он как воды в рот набрал - слова не вымолвил с
той минуты, как его привели к нам, и все время, пока мы потели над забором Татьяны
Егоровны. А забор и впрямь оказался ветхий.
- Вот она, ваша дыра, - сказала Татьяна Егоровна, подведя нас к пролому.
- Ладно уж, "наша"! Чинить так чинить, не скупиться, - сказал Василий.
И мы, люди не мелочные, принялись латать все дыры подряд. Мы с Шупиком
распиливали доску, Вася и Миша покамест укрепляли те, что расшатались.
- Вон чем приходится заниматься. Будто дома делать нечего, - неожиданно заявил
Коломыта.
- Да уж, не было печали, - поддержал Шупик.
- Хотя бы подумал сперва, - беспощадно продолжал Василий. - И куда понесло?
- Будто у самих яблоков нету, - как заведенный вторил Шупик, удивляя меня такой
разговорчивостью.
- Так нет же, чужих ему надо! - доводил вопрос до полной ясности Вася.
- Свои нехороши! - не унимался Мефодий. И откуда у него этот яд в голосе?
Если б я не был с ними все время, я бы подумал, что они столковались: диалог шел без
запинки, как на сцене.
- Где же свои? - вдруг, чуть не плача, прорвался Вышниченко. - Где они, свои-то
яблоки? Их рвать не велят.
- А у тебя терпенья нету? Зеленых хочешь? - отвечает Коломыта.
- Да ничего я не хочу! - завопил Вышниченко.
Но тут высунулась из окна рассерженная Татьяна Егоровна.
- Чего кричишь? Скажи пожалуйста, еще шумит!
Мы продолжали работать молча. Но и половины не успели сделать, как стемнело,
- До завтра, Татьяна Егоровна, - окликнул я хозяйку. - Будь здорова! Придем с утра.
- Будь здоров! - Кажется, голос Татьяны Егоровны прозвучал чуть милостивей.
Наутро чуть свет мы снова были у хаты Татьяны Егоровны. Скоро вышла и сама
хозяйка - она спешила в поле. Она сдержанно поздоровалась, мы так же сдержанно
ответили - было не до разговоров.
Часов в одиннадцать Вася вбил последний кол, и мы отошли, чтоб со стороны
полюбоваться на свою работу. Вышниченко стоял столбом, ни на что не любовался и,
видно, хотел только одного - поскорей отсюда уйти.
Окно было настежь, я постучал в стекло:
- Бывайте здоровы!
На крыльцо выскочила девушка лет шестнадцати с тарелкой ватрушек в руках.
- Постойте, постойте! Мама велела, чтобы вы непременно отведали!
Я отведал. С достоинством, неторопливо, вытерев сперва руки платком, взяли по
ватрушке Коломыта и Шупик. Вышниченко не трогался с места и глядел в сторону.
- А ты? Бери, бери, что ж ты!
Михаил замотал головой - не хотел он этих ватрушек.
- Нет, нет, я тебя так не отпущу, мама велела, чтоб все ели, бери, слышишь?
- Бери! - холодно сказал Коломыта.
Почти не глядя, Вышниченко протянул деревянную, отяжелевшую руку и неловко взял
угощение. Мы пошли домой, на ходу каждый вкусно похрустывал румяной корочкой.
Один Миша всю дорогу нес свою ватрушку в вытянутой руке, точно ужа или лягушку. Едва
мы вошли в ворота, он отдал ее первому попавшемуся малышу.
- Ешь, ешь, - буркнул он ошалевшему Артемчуку, который держал ватрушку обеими
руками и удивленно озирался.
- Послушай, - сказала мне Галя еще в начале лета, - я давно хотела, да как-то не
пришлось... А сейчас - не знаю - не поздно ли будет?..
И замолчала. Я поглядел на нее, выжидая:
- Что поздно?
- Я... я хотела бы... посадить деревце... яблоню.
- Да что же тут такого?
- Ничего.
- Ну и сажай на здоровье.
Через несколько дней я привез из питомника саженец. Галя сама выкопала ямку, сняла
с корней яблоньки рогожу, потом расправила корешки. Я было хотел ей помочь, но она
мягко отвела мою руку. Сунулся Лира:
- Галина Константиновна, дайте я...
Она тихо отстранила и его.
Я молча смотрел, как она вбила в дно ямы обстроганный кол, как бережно посадила
деревце, проверила, не высоко ли оно стоит, - нет, все правильно... Она заботливо
уминала землю, потом привязала яблоньку к колышку, чтоб ее не раскачивало ветром, а я
все стоял и смотрел с каким-то смутным чувством. Потом невольно поглядел на ребят - их
много в этот час оказалось рядом - и по лицам увидел: они поняли, что Галя не просто
сажает еще одно деревце на нашем дворе, перед окнами, а вкладывает в это нехитрое дело
какую-то особенную мысль. И вдруг меня будто толкнули в грудь. Конечно, эта догадка
могла прийти мне одному! Но тут сзади кто-то прошептал:
- Костикова яблоня...
Это сказал не Митя, не Лира, а кто-то из новых, совсем недавно пришедших ребят - уже
и они знали...
Яблонька прижилась. Галя бережно ухаживала за нею.
А потом случилось вот что.
Однажды Лира стал менять веревку, которой яблоня была привязана к колышку. Он
осторожно развязывал узел. Я это видел и решил, что Лира выполняет просьбу Гали.
Удивился - обычно Галя ухаживала за своей питомицей сама, - но вмешиваться не стал.
Наконец Лира распутал узел, приготовился сменить веревку и тут увидел: мимо идет
Крещук.
- Эй, Федька!
Тот даже не взглянул. Это уже не впервые: Лиру как магнитом тянет к Феде, а Феде он
ни к чему. И Федор не стесняется оттолкнуть его - недобрым словом, а то и просто
плечом. Вот и сейчас Лира схватил его за руку. Федя, вдруг вскипев, обернулся и изо всех
сил толкнул Лиру. Анатолий отлетел прямо на яблоньку, и она переломилась пополам.
- Не тронь! - крикнул я на бегу.
Яблонька повисла на тонкой кожице. Лира стоял рядом, беспомощно разведя руки,
смуглое лицо его покрылось свинцовой бледностью. Откуда-то взялись еще ребята, краем
глаза я выхватил Лиду, тоже застывшую неподвижно.
- Лида! Бинт!
Она помчалась в дом.
Под нашим навесом вмиг отыскались две плоские дощечки. Я присел на корточки.
Стараясь не повредить полоску коры и тонкие волокна древесины, поднял верхушку,
пристроил ее к основанию, заключил хрупкий ствол на месте перелома в лубок и, взяв у
запыхавшейся Лиды марлю, принялся плотно бинтовать, точно сломанную руку. Вокруг
было тихо, так тихо, будто и не стояли кольцом несколько десятков ребят.
- Ты думаешь, срастется? - раздался надо мною тихий голос Гали.
- Думаю, срастется, - ответил я, поднимая голову. Голос ее прозвучал, ровно, и лицо не
выдавало волнения, только сведенные брови вздрагивали.
- Галина Константиновна! - кинулся к ней Лира. - Это я сломал, простите меня...
Лицо его было смято жалостью и раскаянием.
Галя быстро провела ладонью по его черным взъерошенным волосам и ушла в дом.
Мы молчали. Не я один, многие видели, как случилось, что Лира сломал яблоню.
- С ума сойти! - не выдержал Горошко. - А ты при чем?
Но Лира, видно, и не думал выгораживать Федю, он был искренне уверен, что сам во
всем виноват.
- И чего я полез! - горестно сказал он. - Стал зачем-то веревку менять. Галина
Константиновна сказала - и так хорошо, а мне захотелось как лучше...
Я поглядел на Крещука. Лицо его было в красных пятнах, глаза невидяще смотрели
куда-то в пространство.
- Слушай, Крещук... - звенящим голосом начала было Лида.
Но тут Федя встрепенулся и сломя голову побежал в дом, вслед за Галей.
Наше первое лето было и счастливым и трудным.
Хорошо было ощущать себя дома. Это чувство ко мне, как и к ребятам, пришло не
сразу, и оно радовало. Когда мы сажали во дворе акацию, мы украшали свой дом. И если
возвращались поздно из леса или с поля, навстречу теплились огни в окнах нашего дома.
А если уходили, то, оглядываясь, видели, как кто-нибудь из домашних с порога или из
окна машет вслед рукой.
Постепенно с листа бумаги наш план переселялся на землю, зеленел, наливался
красками, соком ягод, обретал прохладную свежесть зрелых плодов и овощей - это тоже
была радость. Но давалась она не легко. Может, только цветы повиновались нам не
прекословя. Они цвели щедро, одни сменялись другими, и наш скромный двор стал
наряден и весел: голубое озеро незабудок, пестрая клумба глазастых маргариток,
негаснущий костер настурций - чего у нас только не было! Цветы росли и хорошели,
благодарно воздавая нам своей красотой за каждую лейку воды.
Но свекла, картофель, капуста! Как они мстили нам за то, в чем мы не были виноваты,
- за беспощадное солнце, за раскаленный воздух того лета!
На капусту нашу ополчились все беды, какие только случаются в капустной жизни.
Сперва налетела капустная муха - и мы без устали окучивали, насыпали возле стебля
соломенную резку, сенную труху.
Девочки вырезали воротники из бумаги, и мы на каждый стебель надели такой
воротник, чтоб муха не пристроила своих яичек на грядке.
- Не столько того борща поешь, сколько мороки примешь, - сказал Вышниченко, утирая
пот со лба.
- Борщ - не роскошь, а суровая необходимость, - откликнулся Митя, - и борщ мы тебе
обеспечим!
- Я и сам себе обеспечу, - отвечал Вышниченко, угрюмо обряжая капусту бумажным
воротником.
Потом на капусту напали гусеница и бабочка-белянка. Это вредное существо выгрызает
мякоть и оставляет от капустного листа одни жилки - получается этакое голубоватозеленое
кружево. Мы боролись с этой самой белянкой засучив рукава. Мы уничтожали
кладки яичек на ребристой изнанке капустного листа, а взрослых гусениц собирали и
скармливали курам. Коломыта - тот настрогал палочек, намазал их капустным соком и
натыкал в грядки: бабочки стали откладывать яички и на них.
- Она капустный запах любит, вот и попалась, - сказал Василий, собрав палочки, и не
то чтобы мстительно, но с удовольствием швырнул их в печку.
- Что ж ты, сам каких-то два десятка настрогал, а всем не сказал? - спросила Лида.
Василий вскинул на нее глаза - в них недоумение. Он привык отвечать сам за себя.
Увидит, что рядом Катаев действует не так, поправит. А вот какую-то свою придумку
подсказать всем - на это у него пока догадки не хватает...
Но главное - тогда же, в августе, обрушилась на нас засуха. В ярко-синем небе ни
облачка, не верится, что, бывало, оттуда хлестал дождь - тяжелый, непроглядный ливень.
Воздух раскален, даже дышать трудно; а посевы требуют поливки, и не как-нибудь -
лейкой, поверху, - а настоящей, щедрой, чтоб влага проникала до корня, чтоб напиться
вволю. И больше всех хотела пить капуста: на ее распластанный лист солнечные лучи
падают отвесно и за день выпивают из кочана добрых полведра воды, - попробуй возмести
эти полведра, когда дождя нет, - весь колодец вычерпаешь! Значит, остается одно: речка.
Она не очень далеко, но под горой.
Каждый день один отряд только тем и занимался, что таскал ведра, наполняя бочки
снова и снова, без передышки. Истово трудился Коломыта, сварливо - Катаев, весело -
Митя.
- Черт бы ее подрал, эту капусту, пропади она пропадом, - приговаривал Николай.
- Слыхал такую пословицу: "Под силу беда со смехом, а невмочь беда со слезами"? -
говорит Митя.
- А кто это плачет, может, я?
- Думаешь, непременно надо слезы лить? Ты слез не льешь, а ноешь, ноешь хуже всяких
слез.
- Ничего я не ною, и отстань!
- Ох, и нервный же ты, - вздыхает Зина Костенко.
Николай свирепо смотрит на девочку и ни с того ни с сего опрокидывает ведро воды
себе под ноги - ведро, которое он с таким трудом тащил из-под горки.
...Ночью я просыпаюсь невесть отчего и с минуту соображаю - что же меня разбудило?
Выглядываю в окно - ночь лунная, тишина. Но нет, что-то не так. Не выхожу - выскакиваю
из дому.
Под горой у речки движение. Ребята набирают полные ведра и передают друг другу по
цепочке все дальше, дальше в гору - к капустному полю. Будь у нас вдвое больше ребят, и
тем досталось бы немало работы, а тут, без малышей, не так их много - тоненькая
цепочка.
- Каждый может спать спокойно, а пожарный - никогда, - слышу я голос Мити.
Он их и вытащил, осеняет меня. Становлюсь в цепь, принимаю от Катаева ведро.
- Тише, расплещете! - говорит он.
Может, этой ночью я окончательно понял: мой дом здесь. Эти ребята - мои. Никуда я
от них не хочу уходить. Даже назад, в мою Березовую.
2
Захара Петровича Ступку я разыскал в Криничанске. Он был первоклассный столяр,
знал токарное и слесарное дело.
Ростом Захар Петрович был невелик, щуплый, востроносый, лицо с кулачок, и с этого
лица то сурово, то словно бы с печалью и тревогой смотрели крохотные, глубоко
запавшие острые глазки. А брови над ними нависли большие, густые и точно чужие на
этом детски маленьком личике.
Мое предложение поехать к нам и обучать ребят ремеслу он поначалу выслушал без
интереса. Потом начал набивать себе цену: он, мол, тоже не лыком шит, в учении
понимает толк, через его руки прошло видимо-невидимо фабзайцев. Я ответил, что сразу
это почуял, потому и уговариваю его, а не другого, и не отступлюсь, пока не уговорю.
- А чего меня улещать? - вдруг сказал он. - Я давно согласный.
Он и впрямь был превосходный мастер и неутомимый человек. Лентяев ненавидел и
знаться с ними не желал.
- Мое дело учить, - говорил он упрямо, когда ему доказывали, что и нерадивого надо
приохотить к труду, - а кто учиться не расположен, пускай мне глаза не мозолит.
Он умел и показать и объяснить, но едва замечал небрежность, лень, не стыдил, не
увещевал, а попросту выгонял мальчишку из мастерской с одним и тем же напутствием:
- Пойди скажи, чтоб тебя там воспитали.
По выходным дням он запирался у себя в комнате и, судя по всему, пропускал
рюмочку. К вечеру затягивал украинские песни - хриплым, простуженным голосом. В
будни не пил, на работу являлся строгий и даже щеголеватый, в чистой, собственноручно
выглаженной спецовке. Такой же до щегольства доходящей аккуратности требовал и от
ребят. Не терпел измазанных краской курток, ненавидел нечищеные башмаки или
встрепанные вихры.
- Иди отсюда, - говорил он какому-нибудь Вышниченко. - Не в хлев пришел.
После долгих поисков, раздумий и размышлений - за какое дело взяться? - мы
получили в Старопевске заказ на производство бильярдных столов. Дело это оказалось, в
общем, не очень хитрое. Первый блин (он же стол), как и полагается, вышел комом -
сукно легло неровно, морщило и коробилось, - но уже на следующем столе зеленая яркая
поверхность была гладкой, как озеро в тихий день.
Ваня Горошко вместе с девочками плел сетки - лузы. В первые же дни он пристроил
подле себя планку с бахромой из ниток и время от времени заплетал из ниток косичку -
одну, другую, третью...
- Это чтоб видно было, сколько я сделал сеток, - объяснил он мне. - Я быстрый,
глядите, сколько я в день делаю! Я шустрый, за мной не угнаться.
Похвастать он, конечно, любил, но работал и вправду шустро. В этом нетрудно было
убедиться - стоило сосчитать косички из ниток.
Постепенно для каждого стало важно не только то, как он сам справился с работой.
Что из того, что ты свое дело сделал хорошо, когда Литвиненко кладет краску неровно, за
ним перекрашивай да перекрашивай. Вечером, глядишь, не на коне, а на верблюде
плетется твой отряд. А все из-за чего? Из-за Литвиненко! Эй, Литвиненко, долго так
будет?
Однажды Лира приплясывал у доски соревнования, потому что их отряд оказался
впереди всех. И вдруг Искра сказал:
- Не правильно они впереди. Толька нынче за контрольную по арифметике "плохо"
получил. А в спальне у них вон сколько пылищи и окна грязные.
Что тут сталось! Лира кричал обо всем сразу: и что школа - одно, а мастерские - совсем
другое. И что "плохо" он получил по чистой случайности ("Вот и Федька скажет, и Колька
скажет!") - он просто не понял задачку, а если бы понял, так и решил бы. И контрольная
тут ни при чем, и пылища ни при чем, и окна грязные ни при чем, тут не окна считают и
не пылищу, тут бильярдные столы, и зачем зря болтать! И Степан всегда так - вдруг ни с
того ни с сего лезет со своей арифметикой, и окнами, и пылищей. И чего его слушать!
Слушать Лиру было одно удовольствие, что бы он ни вопил, - столько страсти он
вкладывал в каждое слово, так сверкали его глаза, столько презрения звучало в голосе,
когда он произносил "арифметика" или "пылища". И все-таки через несколько дней на
совете так и постановили: впереди может идти только тот отряд, у которого все дела
хороши - и в школе и дома, а не только в мастерской. Да еще надо не грубить, не
браниться. За каждое черное слово вычитают очки. Гм... а как же быть с Катаевым?
Однажды Казачок вернулся из Старопевска не один. Я был во дворе, он поманил меня.
- Вот, Семен Афанасьевич, рекомендую: Виктор Якушев. Мы встретились в вагоне, он
водой торговал.
На скамейке сидит мальчик лет четырнадцати и задумчиво смотрит прямо перед
собой. По всему видно - устал: ноги вытянуты, руки бессильно опущены, глаза погасшие.
Рядом стоит ведро, в ведре - эмалированная кружка. Увидев меня, паренек тяжело, постариковски
поднимается.
- Я его уже и в роно оформил, - говорит Казачок. - Он у меня с путевкой.
По вечерам мы тогда читали "Давида Копперфильда". В тот вечер Галя, устав читать,
отложила книгу и сказала:
- Хватит на сегодня, пожалуй.
И все, по обыкновению, закричали:
- Еще! Еще! Ну, немножко!
Неожиданно Виктор Якушев протянул руку:
- Можно, я попробую?
На него посмотрели недоверчиво: ребятам, видно, казалось, что все будет не так, даже
сама книжка станет хуже, если читать начнет кто-то другой.
Но Галя сказала, протягивая Якушеву книгу:
- Ну, спасибо, а то я устала. Вот отсюда - видишь?
Ребята притихли, и в тишине раздался голос Виктора.
Голос его - густой, спокойный - звучал мягко и полно, и когда умолкал, то казалось, от
него, как от боя старинных часов, еще долго что-то звучит в воздухе. С первой минуты я
отметил этот не по-мальчишески глубокий и мягкий голос.
- Хорошо как читаешь! - сказала Галя, когда он кончил. - Учил тебя кто-нибудь?
- Нет. Я сам. Я люблю читать вслух, даже себе. - Виктор доверчиво посмотрел на Галю.
У него было нервное узкое лицо, бледное и худое, у левого глаза часто дергалась какаято
жилка.
В школе Виктор сразу пошел вровень с классом, даже чуть впереди. Он стал работать в
школьной библиотеке - помогать Ольге Алексеевне, которая ведала книгами:
специального библиотекаря не было. Он приносил из библиотеки книги, которые, по его
мнению, стоило почитать вслух ("Наверно, ребятам понравится") или просто для Гали.
И когда мы работали все вместе - во дворе, в огороде, - он старался держаться
неподалеку от Гали, чтоб перемолвиться с ней словом или просто помолчать рядом.
Работал он добросовестно, никогда не перекладывал своей доли на соседа. И если
случалось, какая-нибудь из девочек отставала, а Виктор свой урок кончал, он тут же шел
навстречу отставшей с другой стороны грядки.
Одно меня раздражало. Рассказывая о чем-нибудь - о серьезном ли, о пустяках ли, - он
то и дело приговаривал:
- Вот кого хотите спросите... Вот честное слово... Да вот Ванюшка со мной шел, он вам
скажет...
Так обычно говорят люди, которые много лгут и не привыкли, что им могут верить без
ссылки на свидетелей.
Он рассказал нам, что в Старопевске у него есть тетка. Он от нее ушел - не хотел быть
ей в тягость: у нее двое малых детей, зарплата небольшая.
- Я решил: пробьюсь в жизни сам.
- Продажей воды по вагонам?
Он посмотрел на меня серьезным, долгим взглядом. Во взгляде этом не было укоризны,
а только пристальность и желание понять - много ли яду вложил я в свой вопрос?
- Это он, чтоб перебиться... для начала... - ответила за Виктора Галя и тоже посмотрела
на меня - сумрачно и с укором.
Галя бывала в школе чуть не каждый день. На родительские собрания тоже чаще всего
ходила она. И стоило ей показаться на пороге, как классный руководитель говорил:
- Ну вот, пятьдесят процентов родителей уже здесь!
Бывал в школе и я. Чаще всего мне приходилось разговаривать с завучем Костенецким.
Как сейчас вижу, сидит Яков Никанорович Костенецкий за столом - плотный, лысый, с
большими вислыми усами и сердитыми бровями. Двигаются брови, морщины на лбу,
двигаются, недовольно посапывая, ноздри широкого носа, двигаются усы над невидным
ртом, который, должно быть, беззвучно ворчит что-то... И только глаза - стылые,
неподвижные.
У него было к нам немало упреков, в том числе и справедливых. Особенно допекал его
Катаев; жалобам на Катаева не предвиделось конца.
Дома все понимали: Катаев уже не тот, каким пришел к нам. И не то чтобы ребята
притерпелись, нет; - он и в самом деле грубил меньше; как бы это сказать... почвы не было
для грубости. Ребята отвечали кто шуткой - это самое полезное, - а кто и обидой, что тоже
не проходило бесследно: нагрубив и обидев, Николай потом чувствовал себя не в своей
тарелке, хотя, конечно, никогда в этом не сознался бы. Обижались чаще девочки: Лида -
та не терпела резкого слова и постепенно стала попросту его избегать.
- Нет, Семен Афанасьевич, - говорила она, - я лучше сама сделаю, у нас с Катаевым
ничего не получится.
Николай, слыша такие слова, пр
...Закладка в соц.сетях
