Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 2. Это мой дом
...овую. Ребята оглядываются, в глазах вопрос: "Слышал или нет?"
- Я с тобой согласен, Оля, - говорю я без предисловий, - многое еще плохо у нас. Но это
наш дом, мы тут хозяева, и мы должны добиться, чтоб у нас стало хорошо. Давайте
поговорим сейчас о том, каким мы хотим видеть свой дом. Ну, Оля, чего бы ты хотела?
- Я... Да мало ли чего!
- Вот и говори все!
- Все? - Оля смотрит на меня с сожалением. - Ладно, скажу... Я бы хотела, чтоб у нас
был другой дом, большой. Чтоб был клуб... читальня. А перед домом - сад.
- Сад есть, - вставляет мальчик, который пришел к нам только сегодня утром. Он носит
фамилию Крикун, но, к счастью, носит ее очень тихо. Вот и сейчас он негромко, но
внятно произносит: "Сад есть".
- То фруктовый сад. А я хочу, чтоб вокруг дома.
- А что бы ты посадила вокруг дома?
- Ну... что-нибудь.
- Настя, а ты что хотела бы посадить?
- Маки, - шепчет Настя и, поняв, что ее не расслышали, повторяет чуть погромче:
- Маки... И акацию...
- Цветы - хорошо. А огород? - вступает в разговор Митя.
- Ягодные кусты можно, - снова отваживается Крикун.
- И чего зря болтать, - насмешливо и с досадой вмешивается Катаев. - Чего зря болтать!
Кусты, цветы, акации...
Он с презрением пожимает плечами.
- Я не стану ничего обещать тебе, - говорю я, - потому что не я, а все мы должны
сделать так, как решим. И я предлагаю вот что: будем все думать о том, что надо сделать,
чтобы наш дом стал таким, как нам хочется. Думайте порознь и вместе. А потом устроим
конкурс. Каждый отряд нарисует свой план, каким он хочет видеть наш двор, сад и дом.
- Можно спросить? - говорит Катаев. - А если я хочу стеклянный дом с золотой крышей
и брильянтовым крылечком?
- По-твоему, это красиво? Попробуй поживи в стеклянной хате - всю зиму будешь
трястись да зубами стучать.
- Только за этим дело? - усмехается Катаев.
- Ну и, что греха таить, пока еще нет подвоза золота и брильянтов на крыши, придется
малость подождать. Так вот, думайте и при этом соображайте, что толково, а что не
очень, что мы одолеем, а что нет. И срок установим: к пятнадцатому апреля каждый отряд
пускай представит план-проект - каким должны мы сделать наш дом, двор и сад, какое
завести хозяйство, что посадить на огороде. Тебе, Оля, не нравится наш дом? И мне тоже.
Вот и давайте сделаем так, чтобы он нам нравился. Да не просто нравился, чтобы мы его
полюбили!
Едва я умолкаю, Настя спрашивает:
- А карусель можно?
...Позже, когда ребята умываются перед сном, я слышу, как Лира говорит кому-то:
- Он такой, он зря не скажет. Обещал, - значит, сделает.
Думаю, что это говорится про меня, и не скрою: мне это лестно.
Я ездил в Криничанск к заведующему роно Коробейникову добиваться, чтобы смету
ремонта утвердили как можно скорее. Начинать работу в мастерских нельзя: инструмент,
станки - все новое, но крыша течет. И вообще дел по хозяйству много, а денег пока нет и
взять их неоткуда.
Когда я вышел от Коробейникова, мне попался в дверях человек небольшого роста, чуть
сутулый. Волосы ежиком, нос совсем плоский, лопаткой, и от этого лицо удивленное. Так
и кажется: что-то человеку непонятно, вот сейчас начнет задавать вопросы. И он
действительно спросил:
- Вы Карабанов?
- Карабанов, - слегка опешил я.
- Не удивляйтесь, что узнал. Ваш учитель описал вас в точности. А я к вам: Казачок.
- Казачок? Вот это дело! Что ж вы мне не ответили?
- Решил уж сразу с назначением явиться. Вот пришел за бумагами - и к вам. Мне уже
обещано. А если не секрет, почему это вам вздумалось меня пригласить?
- Мне вас хорошо рекомендовали.
- Кто же это?
- Один молодой человек, который любит лес и речку, и одна особа, которая считает вас
самым справедливым человеком на свете.
- О! Уж не Лида ли Поливанова? Значит, они с Витязем к вам попали? Это хорошо. Так
едем, что ли? - И он подхватил со скамейки солдатский, обитый железом сундучок.
Перед обедом мы пошли встречать наших школьников. Мы увидели их еще издали: кто
размахивая сумкой, раскатываясь по ледяным дорожкам, кто чинно и степенно,
возвращались они из школы. Все меньше расстояние между нами - и вот отделились двое
и со всех ног кинулись к нам. Гриша в последнюю минуту едва успевает затормозить; еще
немного - и он, кажется, сбил бы Казачка с ног.
- Вы! Приехали!
А Лида вдруг как вкопанная останавливается в пяти шагах от нас и смотрит
выжидательно.
- Лида, - зовет Казачок, - что же ты?
И она снова кидается к нему, видно, уже поверив и больше ни о чем не помня.
- Вы! Приехали!
Ровно в восемь утра дом пустел, ребята уходили в школу. Оставалась одна Настя
Величко, ее в первый класс не приняли: ей только недавно минуло семь лет. Обычно они
с Леночкой, которой уже исполнилось пять, играли во дворе. Строили снежные города,
лепили бабу. Они почти не ссорились, разве что одна другой запустит снежком в нос:
короткие слезы - и снова дружба.
Мы с Настей тоже дружим. Она часто приходит в мой кабинет и тихо садится рядом со
мной. Иногда, если ей кажется, что я отвлекся от работы, она полушепотом говорит мне
что-нибудь, а чаще спрашивает. Вопросы - самые неожиданные:
- А вы знаете, як в лото гуляют?
- А как?
- Вы кажете "двадцать пять", а я шукаю...
Настя любит сидеть на табуретке у окна. Сидит не двигаясь и подолгу глядит во двор.
- Не скучно тебе? - спросила как-то Галя.
- Нет, - ответила Настя и, помолчав, прибавила:
- Я не так сижу, я думаю.
После ужина наступают часы, которых ждет весь дом. Дежурные мигом убирают со
стола, и мы снова собираемся в столовой.
- Давайте почитаем, - просит кто-нибудь из ребят.
Галя садится за стол, спокойно положив руки по сторонам книги. Единственная лампа
стоит рядом с нею и освещает только страницы и эти спокойные руки.
Вся комната в полутьме, я едва различаю лица. Ребята сидят напротив Гали
полукругом, в несколько рядов, тесно сдвинув стулья. За окном темень, снег, мороз, а у
нас тепло и тихо, и с нами хорошая книга.
Ребята слушали чтение так, как обычно слушают ребята, свято веря: все, про что
читают, истинная правда, все это было. Нет, даже не так: все происходит вот сейчас, в эту
самую минуту. Умирает старик Дубровский... Лезет Архип в огонь спасать кошку...
Мчится молодой Дубровский, чтобы освободить Машу... А Маша? Что же она ему
отвечает?
- "Нет, - отвечала она. - Поздно, я обвенчана, я жена князя Верейского.
- Что вы говорите! - закричал с отчаянием Дубровский. - Нет, вы не жена его, вы были
приневолены, вы никогда не могли согласиться.
- Я согласилась, я дала клятву, - возразила она с твердостью, - князь мой муж,
прикажите освободить его и оставьте меня с ним. Я не обманывала. Я ждала вас до
последней минуты... Но теперь, говорю вам, теперь поздно. Пустите нас".
- Тьфу! - плюется Лира.
- Минутой бы раньше, - с досадой шепчет Витязь.
- Ума решилась! - восклицает Горошко.
Галя, хмурясь, приподнимает руку - она не любит, когда ее прерывают.
- "...Несколько дней после он собрал всех своих сообщников, объявил им, что намерен
навсегда их оставить, советовал и им переменить образ жизни.
- Вы разбогатели под моим начальством, каждый из вас имеет вид, с которым
безопасно может пробраться в какую-нибудь отдаленную губернию и там провести
остальную жизнь в честных трудах и изобилии. Но вы все мошенники и, вероятно, не
захотите оставить ваше ремесло.
После сей речи он оставил их, взяв с собой одного. Никто не знал, куда он девался..."
- Плохой конец, - неодобрительно говорит Ваня Горошко. - И зачем он их обзывает?
"Мошенники", скажи пожалуйста! Сам же с ними разбойничал, а сам обзывает.
- Ну, это он так. С горя. Сгоряча, - вступается за Дубровского Король.
И всякий раз все они тянутся посмотреть - толстая ли книга? Много ли еще осталось? С
сожалением вздыхают, когда дочитана и перевернута последняя страница. И терпеть не
могут плохих концов. А концы все плохие: и в "Дубровском", и в "Муму"...
...Я любил эти вечерние часы, когда ребята уже вернулись из школы. Как когда-то в
Березовой Поляне, и здесь, в Черешенках, каждый день приносил мне новое. Я узнавал о
ребятах то, чего прежде не знал. И все-таки не оставляло меня странное чувство. Мне
казалось, в Березовой все было иначе - ярче, значительней - и ребята и события. Там мне
было трудно. А здесь? Тишь да гладь...
А может, я просто скучал о Березовой?
Однажды перед вечером, выйдя на крыльцо, я увидел возле сарая огромную груду
поленьев; дверь завалена, к сараю не пройти. Что такое? Только сегодня после обеда мы с
ребятами, кто постарше и покрепче, пилили и кололи дрова, а потом четвертому отряду
было поручено сложить поленницу и убрать щепки. Неужели не выполнили?
Я зашел в комнату четвертого отряда, поискал глазами командира.
- Витязь, почему ваш отряд не выполнил задания?
- Как так не выполнил? - изумился Гриша. - Про что вы, Семен Афанасьевич?
- Вам поручено убрать дрова, а они лежат навалом.
- Что вы, Семен Афанасьевич! Кто вам сказал? Мы все сложили, все убрали, до
последней щепочки, даже снег подмели, Василий Борисович видел!
В искренности Витязя не может быть никаких сомнений.
И вдруг из-за чьего-то плеча высовывается остренькое личико Любопытнова. Он
чересчур мал ростом для своих одиннадцати лет, белобрысые волосы у него легкие как
пух и встают дыбом при малейшем дуновении, а глаза в длинных ресницах, голубые и
странной формы: полукругом, снизу срезанные - так рисуют дети восходящее солнце. И
вот этот Любопытнов говорит пискливым, восторженным голосом:
- А я знаю! Это когда Колька на сарай лазил! Он полез по дровам на крышу, а они и
посыпались.
Это не ябеда, Любопытнов говорит открыто, при самом Катаеве, - просто он в
восторге, что может сообщить такую интересную новость.
- Он свалился, а потом опять полез! А потом соскочил! А потом опять! А они и
посыпались! Меня по ноге стукнуло - во!
Любопытнов задирает штанину. На коленке у него изрядный синяк. Но и на синяк он
не жалуется, он добавляет так же оживленно:
- А я посмотрел-посмотрел и ушел. Холодно было потому что!
Ребята кто почтительно, а кто с одобрением разглядывают синяк.
- Ого! С такой отметиной не потеряешься.
Ясно одно: до них еще не доходит, что их общий труд сведен на нет какой-то дурацкой
выходкой. А Катаев сидит на подоконнике и пренебрежительно, боком поглядывает на
Любопытнова.
- Ничего не понимаю! - говорю я. - Катаев! Ты лазил на крышу?
- Лазил, - отвечает он хладнокровно.
- И развалил поленницу?
- Развалил.
- Гордо отвечаешь, - сказал я. - Придется сложить дрова.
- А кто будет складывать? - с интересом спросил Катаев.
- Ты.
- Я? Вот еще! Больно надо! Дрова и так хороши, что в поленнице, что в куче.
- Что ж, ладно. Витязь, собирай отряд, одевайтесь и сложите дрова.
- Семен Афанасьевич, - робко возразил Крикун, - а как же, ведь сегодня в школе кино?
Нам уже идти пора.
- Сегодня вам в кино не идти - будете убирать дрова.
В первую минуту Катаев отнесся к моим словам вполне равнодушно, просто не
поверил им. Но когда ребята столпились у вешалки, разбирая шапки и натягивая пальто,
он всполошился и соскочил с подоконника:
- Я сам пойду!
- Сиди, сиди отдыхай, - мирно ответил Крикун.
- Семен Афанасьевич! - закричал Катаев. - Пускай они в кино идут! Пускай идут, а то
хуже будет!
- Оставьте, - велел я. - Катаев сам справится.
Катаев нахлобучил шапку, рывком вдел руки в рукава куртки и выскочил за дверь.
Ребята повалили за ним, вышел и я и с крыльца увидел, как он с остервенением принялся
за работу.
- Идите отсюда! Чего не видали? - огрызнулся он на Витязя, Любопытнова и еще
двоих-троих, кто сунулся ближе.
- Давай вместе! Быстро кончим, и все пойдем, - предложил Витязь.
- Не пойду я. Подумаешь, кино я не видал, - сквозь зубы отвечал Николай. - Да идите
же вы! Опоздаете!
Когда мы возвращались, я еще от калитки увидел: у сарая аккуратно сложена
поленница; в свете луны голубел раскиданный метлой снег, и на нем - ни щепочки. Надо
сказать, одному человеку тут пришлось изрядно поработать.
Заслышав нас, Катаев выскочил на крыльцо:
- Не опоздали?
- Один складывал? - спросил я вместо ответа.
- Любопытнов помогал, - ответил он угрюмо.
- Кто ему разрешил? Любопытнов, кто тебе разрешил вмешиваться не в свое дело?
- А вы придираетесь! - закричал Катаев. - Ко мне придираетесь... потому что я с вами
спорил, когда вы про планы говорили!
- Да ты, я вижу, просто дурак, - ответил я с сердцем.
- А вы... Вы не имеете права выражаться... Обзывать не имеете права!
Вечером ко мне постучался Василий Борисович.
- Я хочу сказать, - начал он с порога, - что не согласен с вами.
"Не успел приехать и уже не согласен", - мелькнуло у меня.
- Вы, наверно, думаете, - продолжал он:
- "Вот, только приехал и уже лезет со своими несогласиями".
Невольно смеясь, я признался, что и впрямь так подумал. А в чем же несогласие?
- Во-первых, Любопытнов ни в чем не виноват. Он решил помочь товарищу, и я не
вижу в этом преступления.
- Преступления нет, конечно, но есть такое понятие - дисциплина. Катаев был
наказан...
- Наказан? Да разве можно наказывать трудом? Я понимаю так: испортил работу -
сделай ее заново, разрушил - восстанови. И если Любопытнов не пошел в кино, остался с
товарищем и помог ему, то убейте меня, не знаю, за что его укорять. И что это значит: "Не
вмешивайся не в свое дело? Мне кажется, мы их как раз тому и учим, чтоб они во все
вмешивались. Нет, тут вы ошиблись.
Я с детства помню эту кость, которая становится поперек горла и мешает сказать: "Да,
я ошибся".
- Не буду врать, не буду отпираться, - сказал я, стараясь проглотить эту проклятую
кость, - вы правы, это я сгоряча. А все же Любопытнов должен был спросить меня, или
вас, или командира.
- Разрешите, мол, помогу товарищу? Да вы же первый подумали бы: "Ах ты
хвастунишка!" Уж решил помочь, так и помогай без рекламы. Правильно я говорю?
- Ну, правильно.
- А теперь еще... насчет дурака. Тоже сгоряча?
- Да как же вы не понимаете, что я бы и сыну так сказал?
- Ну, по-моему, и сыну не обязательно. Но с этими детьми мы еще не заслужили права
разговаривать по-отцовски. Мы знаем их без году неделя, а если говорить по совести,
вовсе не знаем. И друзьями им еще не стали.
- Никто-никто из ребят в Березовой Поляне не обиделся бы на меня. Там каждый
мальчишка отличил бы грубость от резкого слова, сказанного сгоряча.
- Опять сгоряча?
- Ну да, сгоряча. Он такую чушь понес: я, мол, в отместку к нему придираюсь. Мелкая
душа ваш Катаев.
- Уж и мой!
Василий Борисович встал, прошелся по комнате:
- Хотел бы я знать, что за плечами у этого мальчишки.
- Зачем?
- Как зачем? Чтоб лучше понять природу его грубости, чтоб увидеть, откуда она.
- А вы не думаете, что грубость Катаева не от каких-то сложных причин, а от давно
укоренившегося хамства?
- Нет, не думаю, - твердо сказал Василий Борисович. - Вспомните сегодняшний случай.
Он привел в порядок эти самые дрова не потому, что боялся вас или меня, не потому, что
боялся ссоры с ребятами, - он просто не допускал, чтобы из-за него кто-то лишился
удовольствия. Нет, Семен Афанасьевич, я думаю, мы должны помнить простую вещь:
если неудача - ищи причину в себе.
Ну что ж. Я искал. Мне казалось, ошибки не было в моем к нему отношении, кроме
того злополучного "дурака", не было слова, сказанного зря, поступка, который мог его
понапрасну оскорбить, задеть. Напротив, задевал и оскорблял он сам всех, походя, без
разбору и без всякой видимой причины.
Казалось, его с колыбели обуял дух противоречия, и он поутру просыпается со словами
"нет" на устах. "Нет!" - твердил он, не выслушав, не дослушав, не вслушавшись. "Нет!" -
выражало его лицо и зеленые, прозрачные, как виноградины, глаза. "Нет, нет, нет!" -
слышалось в каждом его ответе. Он всегда говорил так, словно ему перечили, не говорил -
огрызался.
Однажды преподавательница русского языка Ольга Алексеевна вызвала Катаева
отвечать заданное на дом. Он долго молчал, потом начал, немилосердно путаясь и
спотыкаясь:
- "Как ныне сбирается вещий Олег... вещий Олег..."
Он так и не переполз с первой строчки на вторую, Ольга Алексеевна так и не добилась
от него - куда же и зачем сбирался вещий Олег.
- Придется поставить тебе "плохо", - сказала она.
Прошло несколько дней. Ольга Алексеевна стала читать ребятам на память отрывок из
"Записок охотника" - запнулась, поправилась, снова запнулась... И в тишине раздался
голос Катаева:
- Придется поставить вам "плохо"!
- Выйди из класса, - сказала Ольга Алексеевна.
И он вышел, не упустив случая легонько хлопнуть дверью.
В тот же вечер происшествие обсуждалось на нашем общем собрании.
- А что я такого сказал? - сверкая глазами, кричал Катаев. - Что я такого сказал? Если
ученик забыл, так это плохо? А если она сама забыла, так это очень прекрасно?
- Пойми, - сказал Василий Борисович, - Ольга Алексеевна допоздна проверяла ваши
тетради, пришла в класс с головной болью, ну и запамятовала - ведь это не стихи, которые
задано выучить. Как же ты смел так грубо сказать ей?
- Я не грубо сказал, я справедливо сказал! - снова взорвался Катаев.
Оля Борисова подняла руку:
- Дайте я скажу!
- Говори, - разрешил Король.
- Разве Катаев нагрубил один раз? Он всем грубит. Ему ничего нельзя сказать, он сразу
кидается, как дикий зверь.
- Потому что я не трушу! Не подхалимничаю!
- А все остальные трусят? - с интересом спросил Митя. - И я трушу?
- Ты, может, не трусишь, а все - конечно... Если бы не трусили, так и отвечали бы по
справедливости.
- Умный ты человек, а какой вздор несешь! - сказал Василий Борисович. - Разве тут все
оттого разговаривают друг с другом по-человечески, что один другого боится? А ты и
правда отвечаешь так, будто вокруг тебя враги. Неужели ты не понимаешь, что сказал
Ольге Алексеевне грубость?
- Не понимаю! - с вызовом ответил Николай.
- Как же мы постановим? - спросил Король.
Короткое молчание.
- Пускай попросит прощения у Ольги Алексеевны, - предложила Оля.
- Не буду я просить прощения!
Недаром говорили только Оля да Король, а остальные молчали. Их не задевало за
живое, что Катаев нагрубил. Им было любопытно, и только. Вот нагрубил, а теперь не
хочет прощения просить и, наверно, не попросит, вот молодец! Молчали, к моему
огорчению, даже Витязь и Лида - питомцы и почитатели справедливого Казачка.
- Витязь, - сказал я, - Катаев в твоем отряде. Как ты думаешь, что нужно делать?
Я, видно, застал Гришу врасплох; он с интересом глядел на Николая, а не подумал, что
и сам должен будет решать его судьбу. Он заерзал на стуле, вздохнул.
- Что ж... надо извиняться, - сказал он наконец.
- А ты что скажешь, Вася?
Коломыта пожал плечами - дескать, кто ж его знает...
- А ты, Лида? А ты, Степа?
- Это он сам пускай решает! - вспыхнув, ответила Лида.
А Искра, секунду подумав, спокойно сказал:
- Я бы, конечно, извинился. Катаев сидел красный, насупленный.
- Мы хотим, чтоб Николай попросил прощения, - начал я, - чтоб он сказал Ольге
Алексеевне: "Простите меня, я поступил грубо". Но ведь чтоб так сказать, надо понять
свою вину. Зачем нам, чтобы Катаев просил прощения, как попугай. Поэтому предлагаю:
пускай за него извинится Королев. Придется тебе, Дмитрий, просить прощения у Ольги
Алексеевны от имени всего нашего дома. Как ты считаешь?
- Считаю - правильно! - сказал Король.
- Проси, раз тебе хочется, - вздернув подбородок, бросает Катаев.
- Чтоб очень хотелось - не скажу. Да, видно, придется.
На другой день, как только прозвенел звонок, мы с Митей входим в четвертый класс
"А". Ребята встают. Здесь только трое наших - Катаев, Лира и Витязь. Остальные
незнакомы мне. Все с любопытством смотрят на нас. Удивлена и пожилая учительница.
- Ольга Алексеевна, - говорит Король, - от имени нашего детдома прошу простить
Катаева за грубость.
Он умолкает. И сразу все чувствуют - за этим должно последовать: "...Обещаем, что
больше этого не будет". Но как обещать за Катаева?
Король ловит мой взгляд и добавляет решительно:
- Мы постараемся, чтоб больше этого никогда не было!
Учительница наклоняет голову.
- Мне было бы дороже, если бы извинился сам Катаев, - говорит она.
К ужину Катаев не выходит.
- Голова болит. Можно, я лягу? - спрашивает он у Гали, которая нынче дежурит.
Спрашивая, он глядит в сторону.
- Ложись, конечно, - отвечает Галя.
...Вечер, весь дом уснул, мы сидим в кабинете - я за книгой, Галя за учебниками:
решила все повторить за семь классов, чтоб ни в чем не отстать и во всем уметь ребятам
помочь.
- Мне кажется, я знаю, что делается у него внутри, - говорит вдруг Галя. - Я помню
себя в детстве. Очень трудно понять, почему нельзя сказать вслух то, что думаешь. Это
кажется лицемерием, ханжеством. Он забыл
стих - ему поставили "плохо". Он считает: учительница забыла - ну и...
- Я вижу, ты считаешь, что он прав.
- Нет. Но он мне по душе. Вот он не боится и тебе резко отвечать, а ведь он понимает,
что зависит от тебя. Нет, есть в этой его грубости какая-то прямота, что-то такое... как бы
тебе сказать...
Я жду, но Галя никак не находит слова.
- Мудрено что-то, - говорю я. Мы долго молчим.
- Сеня, - говорит вдруг Галя, - ты можешь сердиться, но я погладила его по голове.
Вот так раз!
- Когда это?
- Когда ребята легли спать. Я обошла спальню, а у его постели остановилась - ну и
провела по волосам. Он сделал вид, будто не слышит.
- Ну, знаешь ли! Мы с тобой не больно далеко уйдем, если так будет - я ругаю, а ты по
головке гладишь!
Галя молчит. Не согласна со мной. А почему не согласна?
- Послушай, - дня через два сказала Галя Катаеву, - я хочу предложить тебе роль в
пьесе. Мы готовим к вечеру "Горе-злосчастье".
- Не буду, - ответил Катаев. - А кого играть?
- Королевича. Заморского королевича.
- Ну, буржуя. Не хочу. Большая роль?
Он вроде бы отказывался. Но Галя продолжала:
- Там все роли маленькие, вот погляди. Сегодня вечером в спальне у девочек устроим
репетицию.
Была в этой нехитрой пьеске роль царевны Анфисы - жены заморского королевича. Все
девочки наотрез отказались ее играть.
- Мальчишки потом дразнить будут...
Галя тщетно уговаривала их. Выручил Ваня Горошко:
- Я буду царевна.
Он тут же принялся мастерить себе костюм - юбку выпросил у кого-то на селе, а сам
начал шить кокошник, раздобыв где-то и ленты и бусы.
Лева Литвиненко ходил за Галей по пятам:
- Галина Константиновна, дайте мне роль! Я умею две мимики, вот посмотрите...
Сначала нам показалось, что обе "мимики" к нашему случаю мало подходят. Лева
очень убедительно изображал испуг - у него даже волосы вставали дыбом и глаза чуть не
выскакивали из орбит. И он умел косить - сводил зрачки к самой переносице. Но этим
фокусом Галя ему, к его великому огорчению, заниматься запретила:
- Так недолго и косым остаться.
- А испуганный-то в пьесе есть, - заметил Митя. - Купец-то, помните? На него
разбойники нападают, он и пугается.
Лева посмотрел на него влюбленным, благодарным взглядом. На том и порешили.
Роль Горя исполнял Любопытнов. Он очень натурально пищал и весь был такой
вертлявый, востроносенький, - почему-то как раз таким мы и представляли себе Горезлосчастье.
Люди толстые и румяные чаще всего добродушны. Наша повариха подтверждала ту
печальную истину, что внешность бывает обманчива. Марья Федоровна была женщина
хмурая и на язык резковата. Это меня не пугало - Антонина Григорьевна из Березовой
Поляны тоже ведь не отличалась ангельским характером. Но вот беда: первый же обед,
сготовленный Марьей Федоровной, показал, что она не похожа на Антонину Григорьевну
в главном.
- Все есть в этом супе, только вкуса нету, - пробормотал Аира и был прав.
- Души нет в вашем борще, вот что я вам скажу, - сообщил как-то поварихе Василий
Борисович.
- Еще чего - душу в борщ класть! - последовал ответ.
- Не в борщ, а в работу свою, чтоб ребят накормить как следует. Понимаете?
Но это не вразумило ее.
Еще непримиримее разговаривала она с ребятами.
- Как тресну поварешкой по лбу, узнаешь! - сказала она однажды Крикуну, человеку
чрезвычайно покладистому, который ничего такого вовсе не заслуживал.
Я, как умел, миролюбиво стал объяснять Марье Федоровне, что с детьми так
разговаривать нельзя.
- Да как еще с ними разговаривать? - сварливо начала она. - Какие они такие
особенные, ваши дети?
Тормоза - вещь необходимая, но я знал, что их-то у меня нехватка. Поэтому я не заорал:
"Больше вы здесь не работаете!", а сказал очень тихо и очень отчетливо:
- У них нет никого, кроме нас, можете вы это понять? Если женщина с собственными
детьми худо обращается, у нее вместо сердца осиновая чурка. А уж если с сиротами... Так
вот: еще раз скажете грубое слово - уволю.
Она пробормотала то ли "подумаешь", то ли "больно надо" и отвернулась к духовке.
...И вот еще один вечер, пора ужинать. Загремели посудой дежурные. Уже стояли на
столах плетенки с хлебом, уже нес целую башню из тарелок Крикун. Придерживая
подбородком край верхней тарелки, он водрузил башню на стол и снова отправился на
кухню. Через минуту заглянул туда и я.
Когда я переступил порог, Марья Федоровна стояла ко мне спиной, приподняв крышку
одного из трех наших огромных чайников - должно быть, проверяла, скоро ли закипит.
- Марья Федоровна, - сказал Катаев, который тоже дежурил, - а что это каша какая
пересоленная, прямо горькая!
- И так слопаете, - ответила она, не оборачиваясь.
Катаев посмотрел на меня с любопытством, Крикун - с испугом.
Эх, если бы не сорвался тогда у меня с языка "дурак"! Ну, да ладно!
- Марья Федоровна, с завтрашнего дня вы здесь больше не работаете, - сказал я сухо.
Она обернулась на мой голос. В лице этой женщины было все, что считают
признаками добродушия: оно и круглое, и румяное, и нос вздернутый, и даже ямочки на
щеках... но - вот поди ты! - от этого оно казалось только еще злее и неприветливее.
Она не ответила мне и молча стала швыряться всем, что попадало под руку: отлетели
тряпка, веник, загремела алюминиевая ложка. Раскидывая все на своем пути - табуретка,
щетка, вед
...Закладка в соц.сетях
