Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 2. Это мой дом
...о, но мило, - говорила она. - А это - простенько, но со вкусом.
Постепенно мы взяли в толк, что это и впрямь не одно и то же!
Позже, когда мы шили костюмы мальчикам, кто-то сказал Витязю:
- Стой прямо, чего живот выпятил!
И Лючия Ринальдовна строго возразила:
- Не трогайте его, у него от природы такой гордый ход!
Если у портнихи дело не ладилось, Лючия Ринальдовна вооружалась ножницами и
иглой и мигом подкраивала, сметывала, не столько объясняя, сколько показывая, совсем
как Василий Коломыта.
Вечерами она охотно играла с кем-нибудь из ребят в домино и умела не сердиться,
если проигрывала.
Однажды она села за домино с Крикуном против Катаева и Лиды. Расположились они
на кухне: у Лючии Ринальдовны стояло что-то на плите и она время от времени
помешивала в кастрюле. Я зашел зачем-то на минуту и застрял, глядя на играющих.
Николай вкладывал в игру столько азарта, что все только диву давались. Он краснел,
ругался, негодовал и наконец с ненавистью крикнул Лиде, своей партнерше:
- С тобой хоть не садись играть, чертова дура!
Лида побледнела, помедлила минуту, потом вдруг встала, молча отодвинула табурет и
вышла из кухни.
Мне показалось - Николай на секунду смутился. Но тотчас тряхнул головой, смешал
кости и тоже пошел к дверям.
- Можешь больше сюда не ходить, - сказала вдогонку Лючия Ринальдовна.
Изумленный, он обернулся, пожал плечами, чуть постоял на пороге, словно искал и не
находил какие-то слова, и вышел. Почесав в затылке и шумно повздыхав, ушел и Крикун.
- Каков? - сказал я.
Лючия Ринальдовна уже снова сосредоточенно помешивала в кастрюле и не ответила.
- Каков Николай? - повторил я.
- Да... - отозвалась она наконец. - Такого не скоро переломишь... а нужно. С таким
характером - куда же?
Вечером я рассказал об этом Гале. Мне показалось, что слушает она как-то хмуро. И
вдруг она спросила:
- А больше Лючия Ринальдовна ничего не сказала?
- Нет. А что?
- Все, что ты рассказал про Катаева, очень похоже на тебя самого.
- Здравствуйте!
- Вот тебе и "здравствуйте"! Последи за собой, каков ты в игре - хотя бы за тем же
домино. Конечно, ты не ругаешься - еще бы! Но ты тоже забываешь обо всем на свете.
Знаешь, что мне Лючия Ринальдовна говорила? "С Семеном Афанасьевичем играть
невозможно. У него только свои правила правильные. Хватает из магазина любую кость, а
я, как индюшка, на все соглашаюсь".
- Вот те раз!
- Ты не видишь себя со стороны, вот и удивляешься.
Ох, до чего мне хотелось обидеться! Слова Гали показались мне не то что
несправедливыми - нелепыми. Но я знаю: ничего нет смешнее обиженного человека - уж
он-то всегда слеп и несправедлив. Поэтому я сказал:
- Ладно, я понаблюдаю за собой.
- Не сердись. А?
- Нет, зачем же! Я послежу, а потом отчитаюсь.
- Ну... Зачем ты так? - огорченно сказала Галя.
Может, и правда другому человеку труднее всего прощаешь свои собственные
недостатки? Может, и правда я в себе не замечаю того, что так ясно вижу в Катаеве?
И все, что бы ни случилось у нас, словно случалось нарочно для того, чтоб я убедился:
ничего я в ребятах еще не понял, ничего про них не знаю.
Однажды к вечеру приехал Кляп. Он ни словом не заикнулся о том, что произошло у
нас Первого мая. Глядя куда-то мимо моего уха, он оказал официальным голосом:
- Есть указание отобрать некоторое количество детей. В Киеве организуется спецдом
для особо одаренных.
- Что за чушь!
- Для вас всегда все чушь, товарищ Карабанов, это давно известно.
- Кого же из них будут готовить - гениев?
- Оставим пустопорожние разговоры. Я наметил небольшой список: Борисову, Витязя,
Катаева, Литвиненко, Любопытнова, Петрову.
Он был верен себе. Его никогда не интересовала суть дела. Вот и сейчас: он даже не
постарался вдуматься, не спросил у нас, кто из ребят одарен, талантлив; он просто
записал по алфавиту тех, что участвовали в пьесе, и еще Асю Петрову, которая
разрисовывала билеты. Только про "царевну" Ваню забыл.
- Подготовьте к отправке, - сказал Кляп, положив список мне на стол.
- Все же спросим ребят, хотят ли они уезжать отсюда?
Кляпу, видно, и в голову не приходило, что их надо о чем-то спрашивать, что они могут
чего-то не захотеть. Он поглядел с удивлением, потом сказал:
- Только я буду разговаривать с детьми без вас, наедине. Велите их прислать.
С этим я спорить не мог.
Я нимало не сомневался, что Катаев уедет. Литвиненко останется уж хотя бы потому,
что здесь Лючия Ринальдовна. Витязь и Любопытнов с первых дней привязались к
нашему дому и, конечно, не уйдут. Не уйдет и Ася Петрова. Эта большелобая коренастая
девочка с умным, энергичным лицом так старалась перед праздником, без устали
рисовала билеты, расписывала декорации. Об Оле Борисовой и говорить нечего. У нее
открытый нрав, ее всегда привечала Лючия Ринальдовна, а уж она-то понимает толк в
людях...
Через полчаса ребята вышли из кабинета.
- ...и харчи, и все лучше, - услышал я обрывок фразы. Это говорила Ася.
- Сволочь ты после этого, и больше никто, - отозвался Катаев.
- Сам ты сволочь, - невозмутимо ответила Ася.
Она собиралась спокойно, деловито. Ее нисколько не заботило, что о ней думают.
- Ты у меня зеленый карандаш взял, - сказала она Ване Горошко, - давай неси скорее.
Лидочка, ты у меня веревку занимала. Мне надо книжки перевязать.
Оля Борисова упаковалась в десять минут - молча, ни на кого не глядя.
Любопытнов собирал свои вещи суетливо, как-то воровато оглядываясь, словно брал
чужое.
- Эй, рубашку забыл, я ее сегодня из-под твоей подушки вынул. Сколько раз тебе
толковал - под подушку ничего не класть! - И Горошко сует ему в сундучок рубашку.
- Вот в новом доме он забывать не станет нипочем! - отзывается Витязь.
- Горошко, а тебе не завидно? Ты тоже представлял, а тебя не позвали? - спрашивает
Крикун.
- Убей меня бог! - отвечает Ваня, складывая вещи Любопытнову, который стоит рядом,
беспомощно свесив руки.
- До свидания, Семен Афанасьевич, - спокойно говорит на прощание Ася.
Любопытнов не поднимает головы. Мне жаль его почему-то. В том доме и вправду
харчи и одежда будут лучше, он это понимает и пускай едет. Но я привык видеть его
лисью мордочку и голубые, снизу словно срезанные глаза, и он так забавно играл "Горезлосчастье",
- зачем ему уезжать от нас?
- Не обижайтесь на меня, Семен Афанасьевич, - говорит Оля. - И вы, ребята, не
обижайтесь.
- Еще обижаться на тебя! Да кто ты такая? - отвечает за всех Катаев.
Кляп торопит ребят, и вот все они - Кляп, Оля, Ася и Любопытнов - идут к воротам.
- Ах я дура старая! - восклицает Лючия Ринальдовна, глядя им вслед. И добавляет,
вздохнув:
- Рыба ищет, где глубже, человек - где лучше.
Нет, думаю я, здесь не легче, здесь во сто раз труднее, чем в Березовой!
Я не испытывал огорчения. Не был подавлен, как в те дни, когда из Березовой ушел
Король. Я был только зол, очень зол. Я знал - никто из ушедших ни в чем не виноват. Тут
только один виноватый - я сам. Я виноват, если им тут было скучно, или не по сердцу, или
не чувствовали они себя дома.
Мне все здесь казалось легче и проще, чем было в Березовой Поляне, а вот теперь я
понял: нет, здесь трудно. И я ничего не увижу, если не посмотрю вглубь - не пойму, не
докопаюсь до главного. Ушли с Кляпом Любопытнов, Борисова, Петрова - это я мог
понять. Не ушли Витязь и Литвиненко, не польстились на сладкие харчи и все прочее, что
сулил им Кляп, - тоже понятно, иного я от них не ждал. Но вот Катаев не ушел, остался
делить с нами нашу обычную и не очень легкую жизнь, - и тогда мне тоже захотелось
жить здесь и работать во всю силу, я вдруг почувствовал: меня уже не тянет обратно в
Березовую!
Я думаю, никакие человеческие отношения на свете не остаются неизменными - даже
самые лучшие, проверенные и близкие. Они меняются, растут или убывают, становятся
глубже, дороже или, напротив, вдруг застывают - и это плохо. Ведь в движении жизни
движутся, меняются и люди, их чувства, привязанности. Порою едва приметно.
Неслышно. Каждый новый день чем-то не похож на минувший. Если дружба
остановилась, значит, она пошла на убыль, потеряла что-то. Она не растет, ее надо
поддерживать, а что может быть хуже такой дружбы, которой нужны подпорки?
Мои отношения с ребятами не стояли на месте. Так не бывает, если работаешь с
человеком рука об руку. Каждый день приносил нечто новое, что я про себя терпеливо и
бережно, как скупец, откладывал внутри на каких-то счетах. Это был дорогой и важный
счет.
Была в Коломыте черта, которая очень подкупала меня и по душе была ребятам, хоть
они, наверно, не отдавали себе в этом отчета. Он не только любил работать - он к земле, к
растению, ко всему, чего касались его большие, сильные руки, относился как к живому
существу, которое дышит, радуется, ощущает боль. Это свойственно детям, но в Коломыте
- рослом не по летам, широкоплечем и сильном - это было неожиданно и даже
трогательно.
Вот мы пропалываем капусту.
- А сейчас в Австралии осень, - ни с того ни с сего сообщает Витязь.
- А на Южном полюсе зима, - откликается Литвиненко.
- А в Америке ночь, - вставляет свое слово Горошко.
- Какие все умные стали! - язвительно произносит Катаев.
- А что ж, и стали, - спокойно подтверждает Крикун.
- Эй, Катаев, ты поосторожнее! - громко перебивает всех Коломыта. Но он вовсе не
вмешивается в этот умный разговор, ему надо сказать о своем:
- Капуста так не любит, еще корни заденешь. И землю кругом разрыхли, а то
задохнется. И полить надо.
- Вчера поливали, - недовольно бурчит Николай.
- Опять надо.
- Так чего теперь - полоть или поливать?
- Кто это днем поливает? Вечером.
- Верно. Вечером. А почему? - спрашиваю я Василия.
- Влага медленней испаряется! Влага медленней испаряется! - пританцовывая, кричит
Горошко, который умеет шпарить цитатами из учебника.
- Ты чего поливаешь холодной? Не видал, в бочке вода цельный день грелась? -
обращается Коломыта вечером к тому же Катаеву.
- А не все равно, что из бочки, что из колодца!
- Вот я тебя в прорубь зимой окуну, тогда будешь знать, все равно или не все равно, -
сурово говорит Коломыта, отнимая у Николая лейку. - Капусту вот как надо поливать -
досыта. Не польешь - кочан пойдет мелкий, сухой. У капусты воды особенный расход.
- А почему? - снова и снова допытываюсь я.
На это Василий ответить не может. В нем, как в надежной погребице у запасливого
хозяина, скоплен верный крестьянский опыт. Он знает, он уверен в своем знании. Но -
почему? Почему? Мне кажется - его это просто не интересует и мои вопросы только
докучают ему. Не все ли равно - почему. Такой у капусты нрав, она любит пить досыта,
вот и весь сказ.
- Хороший парень какой! - говорят ребята из сельхозтехникума (они проходят у нас
практику). - Золотой будет агроном! Вот кончит семилетку - сразу к нам! У него любовь к
нашему делу.
Любовь-то любовь... Но вечерами иной раз на Василия нападает откровенность - и вот
он говорит мне, вздыхая:
- Ничего тут стало... Эх, кабы не школа!..
В полутора километрах от нас жила семья доктора Шеина. Иван Никитич Шеин был
замечательный хирург. С самых молодых лет ему сулили будущность талантливого
ученого, но он выбрал другой путь - и уже лет тридцать врачевал на селе. В последние
годы он сменил Подмосковье на теплую Украину и жил неподалеку от Черешенок уже
третье лето. Он больше не работал в больнице, но слухом земля полнится - за это время
его узнала вся округа, и древние старики и ребятишки привыкли считать его "своим
доктором". Шли к нему запросто, приезжали издалека - и человек, который, в сущности,
ушел уже на покой, никогда не отказывал: днем ли, ночью, поднятый с постели, ехал по
первому зову.
К нам у Ивана Никитича был какой-то особенный, непонятный мне интерес. Звали мы
его редко, болеть у нас было не в обычае. Но он сам приходил к нам, серьезно спрашивал:
"Гостя принимаете?" - и оставался на час, на два. Подолгу сиживал в саду, где вместе с
кустами малины и смородины прочно пустил корни Крикун. Иван Никитич никому не
мешал, не приставал с вопросами, - ребята сами охотно рассказывали ему о своих делах, о
себе. Его не стеснялась
даже самая застенчивая из обитателей нашего дома - Лида.
Лиду занимали прежде всего нравственные категории. Она определяла людей такими
словами, как "справедливый", "хороший" или, напротив, "нечестный", "злой", "жадный".
Про Ивана Никитича она сказала:
- Он добрый. Это хорошо. Потому что доктор - самое главное - должен быть добрый.
- Самое главное для врача - знания, опыт и мужество, - сказал Василий Борисович.
- Это конечно, - согласилась Лида, - но доброта главнее. Потому что если не жалеешь
человека, как ему поможешь?
- А вот так: вправил руку - и хорош! Или отрезал ногу - быстро, раз, раз! При чем тут
жалость? - заявил Митя, словно он уже самолично отрезал не меньше десятка чужих ног.
Лида сурово поглядела на него карими глазищами, но спорить не стала.
Иван Никитич тоже отмечал Лиду:
- Какие внимательные глаза у девочки. И так она, знаете, требовательно смотрит...
засматривает вам в душу, как будто проверяет - все ли у вас там в порядке?
Он навещал нас неожиданно, в самые разные часы, а походив, поглядев, спрашивал
меня про ребят:
- Вот этот, такой шумный, - он вообще как себя ведет?
- Какой? А, Катаев... Это твердый орешек, - честно отвечал я.
- Расскажите мне о нем, пожалуйста. Чем он труден для воспитателя?
Особенно настойчиво он расспрашивал о ребятах, которые казались ему трудными.
Вопросы были довольно однообразные: "Он непослушен?.. Он послушен?.. А как вы
добиваетесь послушания?.."
Конечно, Шеин замечательный врач, думал я. Но все-таки почему он занялся
медициной, если его так увлекает педагогика?
Один простой случай поразил его чрезвычайно. Лючия Ринальдовна вышла из кухни с
ведром помоев. Митя выхватил у нее ведро и сунулся в кухонное окно с криком:
- Какой слепой черт дежурит, ничего не видит?
- Вы обратили внимание? - обернулся ко мне Иван Никитич. Седые брови его
треугольником всползли на лоб, серые глаза за очками без оправы смотрели растерянно. -
Нет, вы подумайте! Прелестный мальчик!
- Что тут такого прелестного? - сказал я сердито. - Или, по-вашему, старуха (бог ты
мой, кого я называю старухой!) должна таскать тяжелые ведра на глазах у здоровых
мальчишек?
- Нет, нет, конечно... - забормотал Иван Никитич. - Поступок вполне естественный.
Несомненно, это в порядке вещей, но... не всегда ведь... не всегда желаемое бывает
действительным, если можно так выразиться.
Я только плечами пожал. Не хватало еще, чтобы и я стал умиляться по поводу Митиной
расторопности.
- Не навестите ли вы меня как-нибудь? Чаю выпьем, потолкуем, - предложил он
однажды. - Приходите с женой, очень буду рад.
- Охотно! - ответил я и тотчас пожалел, потому что ходить в гости для меня труд
тяжкий, да и времени на это не оставалось. Но слово не воробей...
А Шеин уже поймал меня на этом неосторожном слове:
- Вот и хорошо! Будем ждать. - И прибавил:
- Очень бы хотелось с вами посоветоваться... по некоторым поводам.
В июне вышло постановление "О ликвидации детской беспризорности и
безнадзорности". Это означало, что нам пришлют новых ребят. Как всегда бывает, это
случилось в такой час, когда мы меньше всего этого ждали.
Мы с Василием Борисовичем были в Старопевске, в облоно. В доме оставалась Галя.
Она и приняла с помощью Мити десяток малышей от восьми до десяти лет и пятерку
довольно больших мальчишек - старшему было четырнадцать, звали его Миша
Вышниченко. Все они мирно вымылись в бане, с удовольствием пообедали, а потом
Вышниченко сказал:
- Айда, ребята, отсюда! Что это за детдом - домишки маленькие, теснота. Все равно его
распустят, и нам опять ходить-бродить. Пошли!
Видно, все они перед тем были в одном приемнике и отлично понимали друг друга,
потому что Мишу послушались тотчас же - поднялись и двинулись к выходу.
- Эй, вы что? Окосели? - Дмитрий загородил им дорогу,
- А твое какое дело? Пусти.
Вышниченко толкнул Короля, тот схватил его в охапку так, что мальчишка не мог
двинуть ни рукой, ни ногой. Зато язык у него был ничем не связан, и он поливал Короля
отборной бранью. Галя пыталась уговорить ребят, но они смотрели на одного
Вышниченко, а он и ей отвечал руганью. Побившись с ними некоторое время, Галя
сказала:
- Отпусти его, Митя. - И добавила, обращаясь к Вышниченко:
- Можешь идти, здесь никого насильно не держат. Но малышей я с тобой не отпущу.
Идемте, ребята, я покажу вам, какая у нас будет карусель.
Митя понял ее на лету - он выпустил Вышниченко и, сгребая в охапку малышей,
сколько могли ухватить зараз его длинные руки, весело подмигнул рыжим глазом:
- О, братцы, у нас не одна карусель, у нас тут еще кое-что найдется! Залезай в самолет,
будешь летчиком! - и, выбрав самого удивленного и растерянного малыша, вскинул его
над головой. Остальные так и охнули от изумления и зависти.
Коломыта подхватил еще кого-то из маленьких, Лида взяла за руку другого, Катаев
крикнул:
- Чего стоите? Всего хорошего! - и сгреб еще двоих.
Вышниченко кинулся к нему с кулаками, но его придержал Искра.
Малыши не успели опомниться: Митя, смеясь и балагуря, покрутил перед ними
красный карандаш, подкинул вверх.
- Хоп! - Карандаш точно растворился в воздухе. - Хоп! - И Митя с преувеличенным
удивлением вытащил этот самый карандаш из-за шиворота маленького Сени Артемчука.
И Сеня стоял, растопырив руки и вытаращив глаза.
Вышниченко был взбешен. Четверка старших топталась, не зная, что предпринять.
- Айда! - повторил он, и четверо поплелись за ним. Их никто не удерживал.
Минут через двадцать приехали мы с Казачком. Галя была смущена и огорчена,
Василий Борисович принялся утешать ее, а я только бросил наспех: "Не горюй,
обойдется!" - и ринулся на шоссе, еще не очень понимая, как быть.
Но, видно, я родился под счастливой звездой: по шоссе навстречу мне шла знакомая
колхозница, Татьяна Егоровна и вела в поводу гривастую белую лошадку. Я кинулся к ней.
- Татьяна Егоровна! Будь так добра, одолжи Белку на полчасика! - и, перехватив повод,
вскочил на лошадь. Смирная Белка, несколько удивленная таким поворотом судьбы,
хотела было заупрямиться, но раздумала и затрусила по шоссе.
Я знал, что ребята пошли этим путем. Скоро я уже завидел их впереди. Никакого плана
у меня не было, я только знал: уговоры бесполезны.
Обгоняя их, я услышал гневный возглас:
- Подумаешь, детдом! Видали мы...
Метров через десяток я соскочил со своего коня, поскользнулся и упал, к великому
изумлению Белки, которая подошла вплотную и глядела на меня с укором. Но мне не на
Белку надо было произвести впечатление.
Ребята, подбежавшие ко мне, как только увидели, что я упал и не встаю, растерянно
переглянулись. Я лежал, неподвижный, несчастный - такой здоровый дядя! - и взывал о
помощи. Это их ошеломило. Даже тот, в котором я тотчас признал самого Вышниченко,
не сразу обрел дар речи. Признал я его по разгоряченному после недавней перепалки
лицу, а главное - по недоброжелательному, но точному описанию Вани Горошке:
"Вихрастый такой, пучеглазый".
- Чего делать-то? - спросил наконец Вышниченко.
- Придумайте, хлопцы, - простонал я. - На коня мне не сесть.
И они придумали: сплели из рук носилки и потащили меня, то и дело сменяясь.
Нелегко им пришлось: все, кроме, пожалуй, Вышниченко, казались щупловатыми, ни
одного Коломыты не было в этой пятерке. Но они добросовестно спасали пострадавшего,
тащили, пыхтя и обливаясь потом, попеременно вели в поводу Белку и еще старались меня
подбодрить.
- Вы не бойтесь, мы скоро, - тяжело переводя дух, утешал Вышниченко.
Я рад бы вскочить и пойти своим ходом. Жалко ребят, да и самому неудобно: не
справляясь попарно, они надумали волочить меня все сразу - двое под мышки, двое за
ноги, - и это тоже нелегко не только им, но и мне. Но как быть? Никакое слово их не
проймет, они ушли из нашего дома, рассорившись с ним насмерть, и вернуть их можно
только хитростью!
- Да куда же вас, дядя? - вдруг спросил Вышниченко.
- Так несите... скоро уж... - ответил я, стараясь подольше не вдаваться в подробности.
Мы дотащились до нашего дома с другой стороны, да ребятам было недосуг
оглядываться, примечать - не похоже ли место, куда мы идем, на то, откуда они уходили.
- Вон тут...
Меня опустили на землю, я полежал секунду, а когда Вышниченко сказал, озираясь: "Э,
постойте, где же это мы?" - я вскочил:
- Вот спасибо, хлопцы! Пока вы меня волокли, я, кажется, здоров стал. Право слово!
Теперь уже не у одного Вышниченко - у всех пятерых глаза готовы выскочить из орбит.
Безмерное изумление написано на взмокших, красных физиономиях. И вдруг еще что-то
мелькнуло во взгляде Вышниченко. Смешно: я заставил его изрядно попотеть, я обманул
его, а он смотрел на меня весело, чуть не с восторгом!
- А? Чего? - только и сказал он.
- Ну как же? Говорят, такие хорошие хлопцы приходили, а потом ушли. "Зачем,
спрашиваю, ушли? Как так ушли? Надо догонять". Эй, принимайте гостей!
Мы вошли во двор. Я смеялся и сыпал прибаутками, не давая ребятам опомниться.
Вышниченко малость упирался под моей рукой, однако шел - видно, слишком был
ошеломлен.
Если я правильно понял характер Вышниченко (бывает же, что можно и за час понять
человека!), ни при каких обстоятельствах он не допускал мысли о поражении. Считать
себя побежденным он просто-напросто не мог. И мы с ним вернулись как сообщники,
дружно разыгравшие одну и ту же веселую шутку. Его не надули, не одурачили, с ним
пошутили, да еще как ловко!
Василий Борисович молча выслушал мой рассказ.
- Опять не согласны? - спросил я.
- Да как вам сказать... Победителей не судят!
Вышниченко и еще троих новеньких мы определили в отряд Коломыты. К каждому из
новеньких прикрепили "старика" - пускай на первых порах покажут, расскажут, помогут
обжиться. И я сказал Мефодию:
- За Вышниченко отвечаешь ты. Ты, брат, привык за себя одного думать - думай и за
него, пока не освоится с нашими порядками. Все время думай!
Мефодий смотрел на меня и все моргал, моргал быстро и мелко. Это я за ним уже знал:
моргает - значит, слушает внимательно, старается вдуматься и ничего не упустить.
Катаеву мы поручили двух восьмилетних - Паню Коваля и Семена Артемчука. "Куда
мне их?" - ясно говорило его лицо, но вслух он не запротестовал. Вечером, незадолго до
сигнала "спать", я позвал его в свой кабинет:
- Смотри, Николай, с этими ребятами нельзя рывком, злым словом.
- А зачем...
Он, конечно, хотел сказать: "Зачем мне их навязали?"
- Не прерывай, слушай, если с тобой говорят. Коваль - сирота.
- Я сам сирота.
Подавляя бешенство, я сказал очень тихо:
- Раз сам сирота, должен лучше другого понять. У него мать неделя как умерла, ему
восемь лет. А у Артемчука мать в больнице, при смерти. Понял? А не хочешь понять -
возьмем их у тебя, передадим другому. Тут сердце нужно, а в тебе, я вижу, сердца еще
маловато. Так как же - оставить ребят за тобой или другому передать?
Прошла длинная минута. Он смотрел куда-то мимо меня и теребил пояс. Ох, до чего
трудно было ему сказать то, что я наконец от него услышал:
- Ладно... оставляйте.
- Смотри, отвечаешь за ребят. Поставь их койки рядом со своей.
- Как же рядом, если их двое? По обе стороны, что ли? - угрюмо спросил Николай.
- Сообрази, как удобнее. Иди.
Паня Коваль вставал и ложился с плачем. Он только что потерял мать, несколько дней
провел у соседей, потом его привезли к нам. Но ему все равно где ни жить - он ничего
знать не хотел, горе заполняло его до краев, и он плакал, плакал не переставая, исходил
слезами. В первую же ночь, уже около двенадцати, к нам постучался испуганный Катаев.
- Галина Константиновна, Пашка ревет, никакого сладу нет!
Галя привела малыша к нам. Его трясло, уже и слез не было, он только судорожно
всхлипывал, цепляясь за Галю, не слыша слов утешения. Да тут и не в словах суть, тут
больше значит ласковый голос:
- Ну, сейчас, ну, сейчас... вот так... вот так...
Повторяя это снова и снова, Галя посадила Пашу к себе на колени и принялась
укачивать, как маленького. Наконец он уснул, измученный, она тихо переложила его на
свою кровать и продолжала мерно похлопывать по плечу, а он и во сне вздрагивал всем
телом.
Утомленный плачем, он проспал до полудня, а раскрыв глаза, тотчас опять залился
слезами. Галя помогла ему одеться, сама умыла. Паша был в ее руках точно кукла - не
сопротивлялся и не помогал, ему было все равно. Галя отвела мальчика в столовую и коекак,
с трудом накормила.
И так весь день. Что бы Галя ни делала, куда бы ни шла, она всюду брала с собой Пашу.
Он копался с нею в грядках, поливал клумбы - и вдруг садился на землю и опять заливался
слезами. Галя не говорила: "Не плачь", она утирала ему слезы, приговаривая что-то
сбивчивое и неясное:
- Ну вот так... ну вот так...
Вечером она постелила ему и себе в изоляторе.
- Галина Константиновна, - сунулся в дверь Катаев, - ведь он мне порученный... Чего
же он все с вами?
Галя приложила палец к губам:
- Ему пока лучше так. Понимаешь, у него все внутри болит. Он ночью опять всех
перебудит. И тебе сейчас с двумя не справиться. Сеня-то...
Мать Сени болела давно, он уже год жил то у одной тетки, то у другой. Сейчас в
больнице признали положение матери безнадежным, и его отправили к нам. Здесь ему
стало спокойнее, сытнее, веселее. Ему бы и в голову не пришло плакать и отчаиваться, но
он с испугом поглядывал на Пашу, и губы его кривились, вот-вот тоже заплачет.
- Ты за Сеней присмотри, им вдвоем нельзя, - сказала Галя.
Катаев удалился очень недовольный. А на другой день ему пришлось пережить уже
явное оскорбление.
- Эх, - сказала Лида, - да разве можно было мальчишке поручать таких маленьких?
Разве мальчишки чувствуют? Тут девочку надо...
- Девочку, скажите пожалуйста! - огрызнулся Николай. - Много ты понимаешь!
Видно, он был по натуре ревнив; он и после Галиных объяснений не мог примириться
с тем, что Коваля у него отобрали, и хоть Гале казалось, что Сеню и Пашу следует
держать подальше друг от друга, Катаев
...Закладка в соц.сетях
