Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 2. Это мой дом
...казку сделать былью".
Больше всего Витязь и Любопытнов расспрашивали меня про ягодники, а в этом проекте
только и разговору, что о черной смородине да малине. Этот проект самый беспомощный.
- Плохо думали, вразброд! - говорит Павленко. - Руководящей идеи нет, вдохновения
нет! Что вы так сердито смотрите на меня, Семен Афанасьевич, разве я не прав?
Ах, чтоб его!
- Нет, Павел Григорьевич, вы совершенно правы! - отвечаю я, стараясь не смотреть на
Василия Борисовича.
- Ну-с, - продолжает Павел Григорьевич, - как же мы решим? Ваше мнение, Ольга
Алексеевна?
Ольге Алексеевне очень по душе проект под девизом "Надежда", но, конечно, он
несколько непрактичен...
- Лучше всех "Если хочешь быть молодцом"! - с жаром говорит Ульяшин. - Правда,
Ольга Алексеевна? Они все учли - у них и красота и польза. И нет ошибок против
биологии...
- А ягоды? Где у них ягоды?
- А как же! Вот смородина, вот же - бордюром по главным аллеям, а малина - по
границе сада. Все как следует!
Разговор идет все стремительней. Павел Григорьевич больше не сдерживает ребят,
грозная ладонь никого не останавливает: он и сам увлекся, спорит, доказывает.
- Итак, решено, - говорит он наконец, - первое место заслуживает проект под девизом:
"Хочешь быть молодцом - выше держи голову!" Второе место - "Попытка - не пытка...".
Третье - "Надежда". Четвертое - "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью". Очень гордо
назвались, но проект бескрылый. А теперь вам надо бы составить новый проект, который
соединит в себе достоинства всех четырех планов.
Что ж, мы ведь вначале так и задумывали.
Красные, разгоряченные, словно не заседали, а бежали наперегонки, входим мы в
столовую. Все вскакивают, как по сигналу. Назвав девиз победителей, Павел Григорьевич
предусмотрительно делает паузу, и Лира так громко кричит: "Ура! Василий Борисович,
ура!" - что сомнений, кому же принадлежит первое место, ни у кого не остается.
"Попытка - не пытка...", конечно, отряд Коломыты. Горошко повернулся лицом к Гале
и так хлопает в ладоши, что это стоит любого "ура".
- А "Надежда" - это мы! - весело сообщает Настя.
И по методу исключения "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью" - это отряд
Витязя. Мой отряд. Встречаюсь глазами с Катаевым - он недоволен: последнее место...
все же это задевает и его. У Любопытнова поползли книзу уголки губ. Витязь нахмурил
брови и смотрит на носки своих башмаков. Последнее место... это, что ни говори,
неприятно.
- Ты огорчен? - спросила Галя.
- Глупости какие! - ответил я.
Она пошла укладывать Леночку, я остался в кабинете один и был этому рад.
Помню, в детстве меня учили пахать. Обливаясь потом, шел я за плугом, и в иную
минуту мне казалось, что сил уже не хватает, ноги не держат и я вот-вот упаду. И вдруг -
это было счастье! - плуг пошел легко. Он пошел легко, и силы возвратились ко мне, я
шагал за ним счастливый, веря, что пришло умение, а с ним и легкость. И услышал за
спиной окрик отца: "А чтоб тебе! Ослеп, что ли?"
Нет, не умение принесло эту легкость. Просто плуг пошел поверху, он брал не в
глубину, а только царапал верхний слой земли - потому и стало легко.
Здесь, в Черешенках, мне казалось, что все вокруг делается само собой. Нет. Так не
бывает. Василий Борисович неотступно был со своими ребятами. Галя отдавала им
каждую свободную минуту: они были все вместе, думали, мечтали, спорили. А я был в
стороне. Мне было скучно - сейчас я уже мог себе в этом признаться, - скучно, потому что
жизнь изо дня в день текла ровно, для меня она нарушалась, пожалуй, только грубостью
Катаева, но я знал: рано или поздно мы его обуздаем.
Почему так? Потому ли, что душу свою я оставил в Березовой?
Почти никто из ребят в Березовой не помнил семьи. Наш дом был для них якорем
спасенья, всем миром. В Черешенках почти каждый из ребят помнил семью, разрушенную
несчастьем, смертью или себялюбием. Сами они никак не были виноваты в своей
бездомности: они не выбирали ее, не уходили из дому в поисках приключений или легкой
жизни, как Репин. Позади у них не было ничего, кроме одиночества. И у всех была потеря
- для многих еще памятная и болезненная.
Почему же я удовлетворился видимостью благополучия? Как мог позволить себе
заскучать? Неужели два года самостоятельной работы ничему меня не научили?
Как просто мне представлялось: человек идет вперед и, конечно, по пути избавляется
от своих недостатков, становится все лучше и лучше. Зачем ему становиться хуже? Слыхал
я пословицу: "Без стыда лица не износишь, как платья без пятна". Зачем? Не хочу стыда!
Что бы я там ни отвечал Гале, но я-то знал, что потерпел поражение вместе с отрядом
Гриши.
К теплу девочки высадили в ящики клубни георгинов и поставили в комнате на
солнечное окно. В погожие дни окно отворялось, и ветер колыхал ленты на веревочке
между рамами - красные, синие, желтые, то яркие, то полинявшие от многих стирок.
После школы мы все во дворе. Солнце пригревает горячей с каждым днем, весна нынче
щедрая, дружная, и мы не жалеем рук.
Вон Витязь и Катаев намечают клумбу - вбили кол, привязали веревку с палочкой на
конце и описывают круг. Занятие мирное, но Николай, по обыкновению, яростно
чертыхается.
- Потише! - говорю я, проходя мимо.
Он умолкает, но так стискивает зубы, что на скулах вздуваются желваки.
- У него иначе не получается, - миролюбиво говорит Гриша.
- Пускай попробует обойтись, еще ловчее получится, - советую я.
На огороде истово трудится Василий. Работа горит в его руках, он способен копать без
устали с утра до позднего вечера, и видно, что наслаждается: раскраснелся, глаза блестят.
Он почти не смотрит по сторонам, не командует, ему неохота отрываться от дела. Но,
взглянув мельком на Горошко, он подходит, почти вырывает у того из рук лопату и
минуту-другую сосредоточенно копает. Потом так же молча сует Ване рукоятку и
возвращается на свое место. Уважительно поглядев ему вслед и тихонько вздохнув, Ваня
погружает лопату в землю под другим углом - так, как показал Коломыта.
Вечером застаю Василия на крыльце. Черное небо сплошь усыпано звездами. Звезды,
что ли, он изучает? Тоже присаживаюсь на ступеньку. Некоторое время молчим.
- Звезды-то какие! - говорю я.
Он долго не отвечает, я уже думаю о чем-то другом, и вдруг он произносит медленно:
- Не люблю я этакую ночь. В такую ночь у меня отец помер. Я в детдом-то уходил от
мачехи... Да по отцу заскучал, вернулся. А уж теперь, когда отец помер, ну ее в болото...
Эх, какой у меня отец был: крепкий, боевой... Бывало, пойдем с ним, а он рассказывает,
как в Красной Армии был, как воевал. Или, бывало, я иду у него за плугом, посвистываю.
Рубаха расстегнута, без пояса, ветер рвет, а мне нипочем... Так бы и шел, так бы и шел...
Он умолк. Я не шевельнулся, не подал голоса, боясь его спугнуть.
- Еще я любил лошадей обхаживать. Бывало, едешь зимой - занесет всего, запушит,
закидает снегом. А мне нипочем!
Опять помолчали.
- Или вот еще. Бывало, скажет отец: "Васюк, принеси дров". Пойду, намахаю топором
сушняку. Тяпнешь - так и отскакивает, летит.
"Бывало... бывало..." - повторял он, и в этом горьком "бывало" слышалась и любовь к
отцу, и страстная тоска.
- Что ж тебе сказать, брат... Большая твоя потеря. Видно, хороший был у тебя отец...
- Эх, Семен Афанасьевич... Кабы вы его знали!..
- Товарищ Карабанов, - сказал мне инспектор Кляп, - вы с кем-нибудь согласовали
свою идею насчет того, чтобы присвоить детдому имя челюскинцев?
- Я согласовал ее с ребятами.
- Ас вышестоящими организациями?
- Нет, с вышестоящими не согласовал.
- Чересчур смело! Этак каждый заведующий будет доводить до сведения детей все, что
ему вздумается! Я считаю это ненормальным.
- Ну почему же? - возразил я. - Заслужим мы - попросим дать нам это имя. Вот тогда
уж пускай вышестоящие организации решают - оказать нам такую честь или нет. А
неужели же и мечтать мы должны только по согласованию с начальством?
Но он отвечал мне суровым и неодобрительным взглядом и то и дело пофыркивал в
нос, точно насморк его мучил.
Инспектор Дементий Юрьевич Кляп был невысокого роста, широк в плечах, с лицом
пухлым и румяным. Эти толстые красные щеки, да еще при светлых, вьющихся волосах,
казались не по возрасту ребяческими. И у него был сытый вид - самое неприятное из всех
выражений, какие встречаешь на человеческом лице.
"Ох и хлебну я с тобой!" - неизменно думал я, глядя на него.
Следом за Коробейниковым смету ремонта посмотрел и Кляп. Он долго, придирчиво
расспрашивал про каждую статью. Потом откинулся на спинку стула и, глядя на меня так,
точно хотел пробуравить взглядом насквозь, сказал:
- Все пока не докопаюсь - на каком это пункте вы собираетесь себе в карман
положить?
- Как? - Я не сразу понял. Вернее, не позволил себе понять.
- Ну-ну, - почти добродушно усмехнулся он, - мы люди свои. Я директоров перевидал
дай боже. Чтоб ремонт - и чтоб на нем для себя не схлопотать? Да за кого вы меня
считаете?
- Вы... кажется... изволите... шутить? - спросил я, придерживая себя на каждом слове и
не повышая голоса.
- Ну-ну, - повторил Кляп, но уже не так, как в первый раз - сыто и с видом
превосходства, - а суетливо, неуверенно. - Ну-ну, зачем же все так близко принимать к
сердцу? Я наслышан, наслышан о вашем горячем нраве...Хотел, так сказать, убедиться...
ха-ха...
- Вы неудачно шутите, - сказал я. - В другой раз не советую вам убеждаться таким
образом в особенностях моего характера. Не советую.
После этого разговора я не только смотреть на него - думать о нем не мог. Я понимал,
что это скверно, - ведь мне с ним работать, к нему первому обращаться по любому делу.
Но и одолеть отвращение я тоже не мог.
Знаю я эту подозрительность, которая не верит, что можно остаться честным рядом с
деньгами. Но до сих пор никогда еще ее грязное жало не обращалось против меня.
Я видел: ему страстно хочется поймать меня на какой-нибудь недостаче, на какойнибудь
оплошности. Прямых подозрений он больше не высказывал. Но однажды,
развалившись на стуле, порассказал о том о сем:
- В Хмелевском детдоме зав нагрел себе руки. Тысячи полторы прикарманил. И не
придерешься - такой ловкач, все шито-крыто! Комар носу не подточит...
Я скриплю зубами, но помалкиваю.
- А вот в Струмках директор Ладенко - тот поазартнее, тот тысяч на пять...
- Стоп! - говорю я. - Хмелевского зава не знаю, потому молчу. А Ладенко не трогайте.
Его знаю. Не поверю. И в обиду не дам, и напраслины слушать не стану.
- То есть как это не поверите? Я его к суду привлекаю, а вы не верите! - Кляп обиженно
выпрямляется на стуле.
- Я его знаю. На воровство он не способен.
- А если его осудят?
- Значит, ошибутся. Все равно не поверю.
Кляп смотрит на меня так, словно я чудище заморское.
- Я, - говорит он быстро, - я верю человеку, пока он не осужден. А при нашей работе
вообще надо с доверием поосторожнее.
Ну почему такой тупица должен быть инспектором? Чему он может научить, что
посоветует?
В кабинете заведующего роно Коробейникова Кляп никогда не сидел, развалясь на
стуле, ничуть не бывало! Он сидел на самом кончике стула и с таким выражением
готовности на лице, что неловко глядеть. Даже голос его здесь звучал совсем иначе, чем у
меня в кабинете, - не слышалось в нем начальственной сытости и уверенности.
"Ох и хлебну я с тобой!" - опять и опять думал я, когда приходилось видеть это
откормленное, розовое лицо.
С утра были чисто вымыты полы и окна, все блестело так, как блестит только в самый
веселый праздник.
Билеты, над которыми корпела наша художница Ася Петрова, вышли очень красивые.
Рамка из зелени и цветов, наверху мелкими печатными буквами: "Поздравляем с
Первомаем!" А посередине приглашение: "Просим прийти к нам на первомайский вечер.
Будем рады Вас видеть. Обещаем, что скучать не будете".
Последнюю фразу прибавили по настоянию Лиры, хотя многим из нас она казалась
самоуверенной и просто даже нахальной. Однако сила убеждения у этого человека была
почти неодолимая, и мы невольно подчинились.
Я хотел, чтобы о нас знало как можно больше народу. Поэтому мы послали билеты не
только в школу, но и соседям - на сахарозавод и в сельхозтехникум.
Актеры с испуганными лицами все время что-то бормотали, повторяя роли. Лира
носился по дому как бес - веселый и лукавый.
Мы решили вынести наш праздник под открытое небо; вытащили и расставили рядами
скамейки и все стулья, какие только нашлись. Сцена потребовала многих трудов, но мы
сладили и с нею.
Перед самым вечером мы решили еще раз повторить маленькую белорусскую сказку -
исполнители знали ее нетвердо. В сказке этой барин потребовал у батрака: "Скажи мне
такое, чему бы я не поверил. Если скажешь, дам много денег. Не придумаешь - награжу
плетьми".
Витязь играл батрака и врал напропалую, однако барин - Шупик на все отвечал
равнодушным басом: "Бывает, бывает..."
Но вот батрак говорит: на небе, мол, видел твоего отца - он там пасет волов. И тут-то
барин вопит: "Не правда, не правда!" - и остается в проигрыше.
Начиная живописать картину, которую он застал на небесах, Витязь говорил:
Святые пьют горилку,
Едят яишню, масло, сало -
И так святых тех разобрало...
И вдруг мы услышали:
- Убрать! Горилку убрать!
Я обернулся. В дверях стоял Кляп.
- Почему, Дементий Юрьевич?
- Могут пойти кривотолки. Горилку убрать!
- Вот что, Григорий, - сказал Митя, сохраняя на лице вполне пристойное, серьезное
выражение, - ты говори так: "Пьют какао, едят яишню, масло, сало".
Гриша искренне удивился:
- Ха, какао! Выдумал тоже. Так разве от какао разберет? Нет, без горилки нельзя.
Василий Борисович попробовал взять Кляпа логикой:
- Ведь это святые пьют. Так сказать, персонажи отрицательные.
Но Кляп гнул свое:
- Могут возникнуть кривотолки.
По пустяку мне связываться с ним не хотелось, гостей мы ждали с минуты на минуту.
- Отставить сказку! - сказал я.
- Семен Афанасьевич! - с укором воскликнул Витязь.
...К семи стали собираться гости. Из школы пришли с десяток ребят, Ольга Алексеевна
и, конечно, Павел Григорьевич. С завода приехали секретарь комитета комсомола Ваня
Карев - невысокий, круглолицый и
синеглазый - и еще три комсомольца, среди них Маша Горошко, сестра нашего Вани. Из
техникума была тоже четверка студентов.
Мы не стали их долго мучить, усадили в нашем "зале" посреди двора, и Митя со сцены
произнес совсем коротенькую речь. Прежде нас здесь, в Черешенках, не было. А теперь
мы тут - и надо знакомиться. Мы - новые соседи, нас зовут детский дом имени
Челюскинцев. Просим любить и жаловать. А сейчас мы покажем маленькую пьесу, и
вести вечер будет Анатолий Лира - вот он!
Но, кроме Лиры, на сцене оказался Кляп.
- Я должен дать справку в порядке ведения, - произнес он своим бабьим, высоким
голосом. - Дому номер четыре Криничанского района официально не присвоено имя
челюскинцев, и здесь об этом упомянули безответственно.
Лира стоял тут же - чисто одетый, причесанный, насколько это было возможно при его
жестких, непокорных волосах. Из бокового кармана выглядывал кончик белоснежного
платка (обвязанного, между прочим, Ваней Горошко).
- "Горе-злосчастье", пьеса в трех действиях! - объявил он, словно никакого Кляпа
рядом не было.
Инспектор спустился со сцены и прошел вдоль рядов. Я зашагал следом.
- Послушайте, - сказал я, как мог, тише. - Добейтесь мне выговора, снимайте меня с
работы, отдавайте под суд, только не портите нам сегодняшний праздник.
- Я уезжаю, - прошипел он в ответ, - но я доложу... Я доложу не только в районе, как вы
портите детей, как вы их распускаете и... - Он хлопнул калиткой и уже из-за ограды
крикнул:
- И разлагаете, да!
Я постоял у калитки. Воистину камень тяжел и песок есть бремя, но гнев дурака
тяжелее всего на свете... И я вернулся к сцене, на которой уже сновали наши актеры.
Мне до сих пор кажется самым большим достоинством этого спектакля, что шел он в
неслыханном темпе. События сменялись, точно кинокадры, речи и движения актеров,
быть может, и не сверкали мастерством, но были так стремительны, что заскучать
зрители и впрямь не могли.
Лева Литвиненко снискал шумный успех в роли испуганного купца - он был очень
натурален со своими вздыбленными волосами (и скосить глаза он тоже ухитрился!).
Любопытнов, который на репетициях терял то горб, то живот, во время представления
лицом в грязь не ударил и ничего не потерял. Катаев был, как говорится, в образе.
Реплики он подавал своим обычным ворчливо-сварливым тоном, а это как нельзя лучше
шло к делу:
- Что такое - денег нет, третий день к обеду вина не подают и батюшкину шпагу
пришлось заложить...
После первого действия Лира снова выскочил на сцену и, не дав никому опомниться,
обратился к Кареву:
- Будьте так добры, скажите: какая у вас любимая цифра - ну число из однозначных?
- Любимая? - удивился Карев. - Ну пять!
- Сейчас я доставлю вам большое удовольствие! - пообещал Лира и протянул
смущенному секретарю лист бумаги и карандаш:
- Умножьте, пожалуйста, двенадцать миллионов триста сорок пять тысяч шестьсот
семьдесят девять на сорок пять!
Карев пожал плечами, но отказаться, видно, ему было неловко, и он взял карандаш и
бумагу. А Лира уже протягивал те же орудия одному из студентов:
- Задумайте трехзначное число. Задумали? Переверните его, напишите наоборот.
Теперь от большего отнимите меньшее. Опять переверните и сложите последние два
числа... Сложили? У вас получилось... у вас получилось... - Лира картинно закатывает
глаза, как будто и впрямь напряженно считая, -...тысяча восемьдесят девять. Так?
- Смотрите-ка, верно! - разом говорят студент и все, кто справа и слева заглядывал к
нему через плечо. - Как это у тебя выходит?
Между тем Карев может быть вполне удовлетворен, если пятерка вправду его
"любимая" цифра: у него получилось ни много ни мало - 555 555 555.
- А если б я сказал другую цифру?
- Тогда бы то и было, - бойко отвечает Лира под общий смех.
- Нет, - сердито упорствует Карев, - а если моя любимая цифра - восемь? А если - три?
- У, какой хитрый! Что это у вас сколько любимых цифр? Любимая - значит, одна, -
наставительно говорит Лира.
Синие глаза Вани Карева гневно темнеют. Он уже не помнит, что он взрослый,
солидный товарищ и даже секретарь комсомольской организации, ему непременно надо
как-то взять верх над этим дерзким и напористым мальчишкой. Но Лира успевает
опередить его.
- Да вы не сердитесь, - говорит он вкрадчиво. - Вот у вас фамилия начинается с какой
замечательной буквы - прямо волшебная буква. Она может сделать кожаный пояс камнем.
Ну-ка, думайте.
В публике замешательство. Лира приходит на помощь:
- Вот ремень. А если прибавить "к"?
- Кремень! - кричит Горошко в восторге от своей сообразительности.
- Это такая буква! - не унимается Лира. - Всем буквам буква! Рыб она превращает в
столярный инструмент...
- К-лещи? - осторожно догадывается Карев.
- То-то и оно! А если взять часть лица и прибавить эту самую букву "к", получится
животное.
- К-рот!
- А прибавьте к той букве растение - и станет дерево.
- К-лен!
Лира ведет эту часть своей программы так же стремительно, как играли актеры. Его
быстро понимают, быстро отвечают ему, и Карев, позабыв про любимую цифру, вполне
доволен, что его фамилия начинается с такой замечательной буквы.
После спектакля дежурные позвали нас ужинать. Пока ребята рассаживали гостей, я
заглянул на кухню и остолбенел. Вместе с Галей и дежурными у плиты хлопотала Лючия
Ринальдовна - с засученными рукавами, в пестром фартуке.
- Вы?! - только и сказал я, хотя всегда считал себя человеком, который готов к любым
неожиданностям.
- Да-да, я уж сразу сюда, вот - принимаю дела на ходу.
- Буду считать, что вы - мне первомайский подарок, - сказал я, крепко пожимая ей
локоть (руки у нее были в муке). И, очень довольный, пошел к праздничному столу.
Еще не все гости уселись, а Ваня Горошко и Лева Литвиненко уже заняли свои места. Я
взглянул на них как мог выразительно, но они не взяли в толк. Я направился к ним, но
меня опередил Митя. Он прошел мимо, нагнулся к ребятам с самой милой улыбкой и
сказал-то, наверно, словечка два, не больше, но они вскочили как ошпаренные и стали
усердно усаживать гостей.
- Вы хорошие ребята. И дельные, - убежденно сказал Карев и вдруг спросил:
- А музыкального инструмента у вас нет?
Музыкального инструмента у нас не было. Карев огорчился, но, подумав минуту,
успокоил то ли нас, то ли себя самого:
- Ну и не надо! - и запел:
Стоит гора высокая,
А под горою гай...
Все притихли. Голос у Карева оказался небольшой, но свежий и чистый. Почему-то
особенно силен и заметен стал запах молодой зелени, вскопанной земли, вливавшийся в
раскрытые настежь окна столовой.
Если человек хорошо поет, можно считать, что у него есть ключ ко всем сердцам. Вот
приехал - и ничего в нем приметного, необычного: и ростом невелик, и не красавец, и так
вздорно ссорился с Лирой, и ничем не выделялся среди своих. И вдруг...
- Еще! Еще! - закричали все, когда Карев кончил. Он не заставил себя просить и спел
"Дывлюсь я на небо", а когда мы снова закричали: "Еще!" - сказал:
- Нам уже пора, темно.
И вдруг поднялся Искра, а за ним весь первый отряд. Ребята подошли к Степе, он
взмахнул рукой, словно заправский дирижер, и мы услышали:
Эта песня про меня и про тебя,
Эта песня про черешенских ребят.
Мы сложили и поем ее с душой,
Перед нами путь далекий и большой.
Скворец - в скворешнике,
Орех - в орешнике,
А мы живем теперь
В своей Черешенке.
Здесь собрались мы на праздничный костер,
Здесь нашли себе мы братьев и сестер,
Для того семью такую я нашел,
Чтобы жить нам было вместе хорошо.
На этот раз припев мы пели уже все вместе - и слова и мелодия запомнились быстро.
Хоть нас вырастят не матери-отцы,
Хоть разъедемся потом во все концы,
Вспоминать родной наш дом я буду рад,
Всюду встретится тебе сестра иль брат.
И снова все подхватили:
Скворец - в скворешнике,
Орех - в орешнике...
Ни завидовать отряду Искры, ни горевать о собственной неизобретательности было
нельзя.
- Глядите, Семен Афанасьевич! - Горошко стоит задрав голову. - Иней!
И верно, верхушки сосен поседели от инея - это в мае-то! Май на Украине всегда
теплый, а тут ударил настоящий мороз, дрожь пробирает, зубы постукивают. Ну, мерзнуть
не придется, работа не даст - надо думать о посевах.
Позавтракав, ребята расходятся на работу, а меня зовут в правление колхоза:
председатель просит зайти, да поскорей! Вакуленко зря звать не станет, я тотчас иду и
встречаю ее по дороге.
- Будь другом, - озабоченно говорит Анна Семеновна, едва поздоровавшись, - созови
своих ребят, которые постарше, поразумнее. Наша Надя с ног сбилась, с рассвета глаз не
осушает - знаешь, сколько она сил на свою свеклу положила!
Про Надю Лелюк мы все знаем. Она со своим звеном обещала вырастить не меньше
пятисот центнеров с гектара. Как тут не помочь!
Первое, что услышали ребята на поле, было:
- Чего их нагнали? На биса они мне сдались!
Это кричала высокая, опаленная весенним солнцем и ветром девушка, только белки да
зубы сверкали на черном от загара лице, по которому она кулаком размазывала слезы.
- Не слушайте ее! - сказала Анна Семеновна. - Не слушайте и беритесь за дело. Это в
ней обида кричит. Знаете, сколько она труда на эту свеклу положила? А тут на тебе -
мороз! Эй, девчата, получайте помощников!
Зеленые листья свеклы съежились, пожухли. Лелюк смотрела на них, сжав зубы.
Чуть потоптавшись - как-никак прием был не из любезных, - наши ребята вместе с
девушками взялись за дело: вокруг плантации кучами разложили навоз, солому и
подожгли.
- Только под ногами путаться! И чего они помогут! - не унималась Надя.
- Ох и язычок! - сказал вдруг Митя. - У меня теща была - ну точь-в-точь такая же!
Надя остановилась, взглянула на него и засмеялась сквозь слезы.
Наши, сменяясь, работали на свекле до вечера. А костры жгли и ночью, и на другой
день. Ребята возвращались домой усталые, закопченные и пахнущие дымом, в волосах у
них торчали соломинки.
- Лается она хуже Кольки, - сказал Мефодий. - Прямо бессовестная. А другие девчата
ничего, добрые. И все говорят "спасибо" и "спасибо".
- Все еще лается? - удивился я.
- Ну, поменьше, - ответил добросовестный Витязь. - Можно сказать, уже мало лается.
Маруся ей кричит: "Не имей сто рублей, а имей сто друзей - верно, Надя?" А она говорит:
"Ну, верно".
В школе, в детском доме нет таких людей, чтоб не приносили ни вреда, ни пользы.
Недоброй памяти Марья Федоровна все вокруг себя отравляла духом грубости,
неуважения, неоправданной злости. А приехала Лючия Ринальдовна - и с нею пришло в
наш дом нечто новое.
Уж не говорю, что готовить она была великая мастерица, это хоть и проза, но весьма
существенная. Какой-нибудь гороховый суп или незамысловатые картофельные котлеты -
прежде ребята встречали их дружным и недвусмысленным: "У-у-у!" - теперь находили
самый радостный прием.
В первые же дни ребята почувствовали, что каждый ей интересен. Придя из школы,
почему-то хотелось сообщить ей: "А меня спрашивали! Про лягушек и про ящериц!
"Хорошо" поставили!" И она не отделывалась вежливым "да?". Она шумно радовалась:
"Неужели? Нет, ты меня удивил! Ты же сказал, что не успел прочитать по второму разу?"
Значит, не пропустила мимо ушей то, что говорилось за чисткой картошки и мытьем
кастрюль!
Кроме того - и это было ох как важно! - Лючия Ринальдовна была многорука, она все
умела.
Вскоре после майских праздников мы получили цветной сатин на летние платья
девочкам. Я полагал, что мы сделаем всем одинаковые платья. Лючия Ринальдовна
восстала:
- Как это одинаковые? Рабочий костюм - это пожалуйста. Но домашнее платье, а тем
более нарядное, шить без разбору, всем одно и то же - как можно! Дети-то разные! Вон
Лида худенькая - ей оборочки. Олечка по-другому сложена - ей и фасон другой.
И словно мало ей было своего дела, она взялась руководить шитьем. Ей не надоедало
подолгу рассуждать - кому что пойдет. У нее были свои взгляды и своя терминология.
- Вот это прост
...Закладка в соц.сетях
