Жанр: Детская
Трилогия о детском доме 2. Это мой дом
...к он и будет
его носить?
- Так и будет. Все равно он наш, и что бы с ним ни случилось - мы за него отвечаем.
И я понял - Галя испытывает то же, что и я: все равно мы в ответе, и никто и ничто не
снимет с нас этой ответственности.
Идут дни, недели, месяцы. Прибывает опыт, умение. Но покоя нет. И не будет его. Не
будет часа, когда я смогу сказать себе: "Ну вот, все сделано". И с каждым годом труднее.
Чем ребята старше, тем больше спрос с тебя самого. Нельзя сказать себе: "Характер вот
этого мальчишки уже заложен, определился, тут все хорошо". Верно: основа заложена,
характер определился. Но ведь каждый год - как новый этаж над фундаментом, а их тоже
надо строить, этажи.
Как я верил в Искру, в покой и основательность его характера! Что же, я не обманулся:
Искра - верный человек. Но не отпускает меня тревога, потому что из нашего дома он
ушел с занозой в сердце. И хоть в боли его никто не виноват, потому что нет в этих делах
виноватых, а мне кажется - не сумел я ему помочь. Чего-то я не сумел сказать,
растолковать. А может, и не надо было говорить? Жизнь сама научит.
Степан пишет мне из Киева не часто, но подробно. Он учится в геологоразведочном
институте, учится, как и следовало ожидать, превосходно. Мы уговариваем его на
каникулы приехать в Черешенки, но Степан не хочет. Не хочет - не надо, ему виднее.
Большое испытание выдержал Митя - и вышел из него сильнее, чем был прежде. И вот
что удивительно: прибавилось в нем не только твердости, но и мягкости.
Лидия Павловна дня не может прожить, чтобы не прийти к нам, и всякий раз Митя
встречает ее снисходительно и любовно.
- Семен Афанасьевич, - говорит он, - вы не знаете, она за мной, как за ребенком,
ходила, книжки мне читала, даже сказки - вот честное слово! - сказки рассказывала.
Смотрю на Лидию Павловну, на ее сухое, строгое лицо. Нет, не могу себе представить,
как она произносит: "В некотором царстве, в некотором государстве..." Но, должно быть,
она это умеет. Она пригляделась к нашей библиотеке, немало книг принесла из дому и
часто читает малышам вслух.
Эту семью накрепко пришвартовало к нашему берегу: Иван Никитич - наш врач, Лидия
Павловна - наш библиотекарь. Иван Никитич после смерти жены так и не оправился.
Печать угрюмости легла на его лицо, и речь стала скупой, отрывистой, резковатой. Он
тянет жизнь, как тяжелую ношу, без вдохновения и без радости, но по-прежнему
безотказно лечит всю округу. А мы для него меньше всего пациенты. Мы ему нужны. Мы
им - всем троим - семья.
Сизов?
Он выбрал себе надежную опору. Он старается быть рядом с Митей и живет с оглядкой
на него. Он теперь без натуги, почти даже приветливо говорит: "Здравствуй, тетя Лида"
или "Здравствуй, дед". Он по-прежнему старается, Сизов. И теперь ему это удается лучше,
чем прежде.
Борис Тамарин - наш новичок, тот самый, что пришел к нам с письмом Антона
Семеновича, - давно обжился в Черешенках. Нам кажется, что он весь век был с нами. У
него пытливые глаза, дотошный нрав и вечное присловье: "Не люблю, когда скучно!" Он
мне - не только последний привет от Антона Семеновича. Он пришел ко мне в трудный
мой час и своим приходом как бы сказал: жизнь продолжается!
Осенью тридцать девятого года, развернув "Учительскую газету", я увидел большую, на
всю страницу, статью о работе Антона Семеновича, о его опыте, мыслях, находках, о том,
что эти мысли настойчиво стучатся в дверь нашей школы. А в конце - примечание:
редакция предлагает всем желающим высказаться - можно ли использовать в обычной
школе педагогическое наследство А. С. Макаренко?
Еду в Киев - там тоже идет дискуссия: "Учительская газета" заставила людей заново
осмыслить все, что сделано, сравнить свою работу с работой товарищей.
В большом зале полно народу, на трибуне - полная немолодая женщина. Она говорит и
плавно, и вместе с тем напористо: кажется, человек пытается отдаться раздумью, но
привычка приказывать, руководить, давать указания берет верх.
Я давно ее не видел, но узнал тотчас же. Это - Брегель! Та самая Брегель, которая
приклеила к работе Антона Семеновича ярлык "командирская педагогика". Человек,
который преследовал Антона Семеновича на каждом шагу, упорно не желал замечать ни
преображенных детей, ни великолепного хозяйства и всячески придирался к мелочам,
будь то горн, или салют, или традиция, которую мы любили, - отвечать "есть", когда
поручение выполнено. Брегель говорила с Антоном Семеновичем не иначе как свысока,
уничтожающе-ироническим тоном. Ничто не доходило до нее, ничто не могло ее убедить
- даже грязный, зловонный Куряж, на ее глазах превратившийся в великолепный,
трудолюбивый и радостный ребячий коллектив.
Что же она говорит сейчас, Брегель? Слушаю и не верю ушам:
- Несомненно, товарищи, Макаренко - замечательный советский педагог и новатор. Я
хорошо знаю работу товарища Макаренко, я наблюдала ее на протяжении многих лет.
Смелая, новаторская работа, товарищи. Многим нашим товарищам есть чему поучиться у
Макаренко. Но, товарищи, этот опыт во многом специфичен и не может быть в своем
чистом виде перенесен в нашу школу. Это ничуть не умаляет значения того факта, что
Макаренко - талантливый педагог, талантливый практик, у которого многим нашим
товарищам надо поучиться...
Я слушаю ее и думаю: у Антона Семеновича были враги - педологи, и враг этот был
понятен и очевиден. А сейчас у школы и учителя другие враги, в них трудней разобраться,
они очень разные. Но и у них есть отличительный признак - по нему я всегда узнаю и
Кляпа, и Шаповала, и прочих, как бы они ни отличались друг от друга. Признак этот -
мертвечина. Недаром такими заумными, мертвыми словами говорят они о самом живом -
о детях. Все есть в их педагогике: высокие слова, цитаты, ссылки на авторитеты,
инструкции, постановления. Одного нет в их педагогике: души, детей. Она бездушная, эта
педагогика, бездушная и бездетная.
Брегель говорит долго, нравоучительно, властно и вместе с тем осторожно. И я
понимаю: если такие люди, как Брегель, люто ненавидящие все, что делал Антон
Семенович, уже не смеют сказать об этом прямо, значит, даже им ясно, что все, кому
дороги школа и дети, назвали опыт и мысль Антона Семеновича своими, и, значит, борьба
продолжается!
Меня вызвали в Наркомпрос Украины. Я шел по длинному полутемному коридору, и
вдруг откуда-то выскочила девчонка лет одиннадцати. Я не успел разглядеть ее,
мелькнули только лукавые, острые глазки. Она вынырнула передо мной, крикнула,
дразнясь: "Цыган!" - и исчезла так же неожиданно, как появилась. Догонять ее,
отыскивать - недосуг, а очень хотелось! Но я спешил, надо было освободиться поскорее,
чтобы попасть к вечернему поезду на Черешенки.
Вызвала меня Брегель. Когда я вошел, она бегло посмотрела в мою сторону, уронила:
- Садитесь, - и углубилась в какие-то бумаги.
Я молча ждал. Прошло минут десять.
- Я был вам нужен? - спросил я.
- Да, - сухо ответила она.
- Я слушаю вас.
Она вскинула голову, и я вспомнил, как Антон Семенович говорил, что у нее осанка,
точно у памятника Екатерине Второй.
- Что это за тон, то-ва-рищ Карабанов? - отчеканила она гневно. - Это я вас слушаю! Я
вас вызвала для того, чтобы вы объяснили ваше поведение.
- Не совсем понимаю, что вы имеете в виду.
- Привычку командовать надо оставить, то-ва-рищ Карабанов! Я вижу, что слухи о
вашем самомнении не преувеличены. Я вызвала вас для того, чтобы сказать: неприлично
директору детдома заниматься саморекламой! Я то и дело слышу, о каких-то ваших
фокусах и экспериментах, вы вульгаризируете идеи товарища Макаренко!
Вот уж подлинно: век живи, век учись! Что же я знаю о человеческой природе, если
меня так изумляют ее слова? В первую минуту я даже не испытываю ни гнева, ни
возмущения, я просто едва верю своим ушам: она, Брегель, будет защищать от меня имя и
мысль Антона Семеновича?!
- Вы упускаете из виду одно, - говорю я. - Антона Семеновича больше нет. Но у меня
хорошая память, и я все помню. Я помню каждый ваш приезд в колонию и все, что вы
говорили тогда.
- Не запугаете, то-ва-рищ Карабанов! Клеветать и выдумывать может всякий. А вот
ваше поведение, ваши поступки - это уже не плод больного воображения. Товарищ Кляп
доложил мне...
И вот тут я делаю непозволительную глупость. При этом имени я встаю и, не прощаясь,
покидаю кабинет Брегель. Я знаю, как оно аукнется и откликнется, но я не хочу больше
участвовать в этой схватке с бесчестным противником и не хочу слышать, что еще
придумал товарищ Кляп.
Иду по коридору, стиснув зубы, и злюсь на себя. Ненадолго же хватило моей
невозмутимости. Но Брегель, Брегель! И чем она мне грозит, в чем обвиняет? Я -
клеветник? У меня больное воображение? Забыла она, что ли, что Антон Семенович сам
обвинил ее в своей "Поэме"? Пусть не поверят мне. Но ему?
И вдруг кто-то дергает меня за рукав, и я снова слышу:
- Цыган!
Оборачиваюсь. Девчонка со всех ног удирает от меня и, еще два раза выкрикнув
ехидным
голосом: "Цыган! Цыган!" - скрывается за дверью в конце коридора.
- Ну нет! Не уйдешь!
Иду за ней, дергаю дверь - она заперта изнутри. Стою тихо, жду. Дверь чуть
приоткрывается, в щелку виден кончик вздернутого носа, и дверь снова захлопывается.
Сажусь на подоконник, вынимаю из кармана книгу и хлеб с сыром. Теперь буду ждать
хоть до вечера.
Время от времени девчонка выглядывает в щелку и прячется опять. Что ж, почитаю
еще, бог с ним, с поездом.
Примерно через час к двери, за которой прячется моя незнакомка, подходит инспектор
Наркомпроса по детским домам Легостаева.
- Товарищ Карабанов? Что вы тут делаете? - удивляется она и нажимает ручку двери. -
Откройте! - говорит она требовательно.
- Не открою! - слышится в ответ.
- А, это ты, Водолагина. Отвори, это я!
За дверью молчание.
- Что это у вас за Водолагина такая? - спрашиваю я.
- О, это целая история. Не девочка - наказание. Заморочила нас, никак не пристроим.
Неожиданно дверь отворяется. Девчонка выходит как ни в чем не бывало, маленькая,
стриженая, курносая, становится поближе к Легостаевой и смотрит на меня дерзко и
независимо.
- Ну что ты опять озорничаешь? - с упреком говорит Легостаева. - Непутевая ты, Тоня.
- А вот и путевая!
- Глафира Петровна, - говорю я, - отдайте ее к нам. Поедешь со мной, Тоня?
- А куда? - бесстрашно и с готовностью осведомляется Тоня.
- Есть такое место - Черешенки. Там детский дом. Поедем?
- Можно! - отвечает Тоня. - А там правда черешня растет?
- Растет. И черешня, и вишня, и яблоки.
- Намучаетесь с ней, Семен Афанасьевич, - предупреждает Глафира Петровна. -
Берите, но помните: она такая озорница, что трех мальчишек стоит.
- Согласен, я таких люблю. Ну как, едем?
Тоня протягивает мне руку. Не для рукопожатия, а затем, чтоб я сию минуту взял ее и
повел в Черешенки.
- А вещи?
- Нету! - отвечает за девочку Легостаева. - Ничего не захотела взять из семьи, где жила.
Такая норовистая, ужас.
Формальности были недолги - девочку отпустили со мной. По дороге я узнал о ней все.
Она сирота, родителей не знала, но в детском доме никогда не была. С тех пор как она
себя помнила, ее брали "в дети". Но нигде она не жила больше года-двух. В одной семье
из нее сделали няньку. В другой попрекали каждым куском. В третьей - скучно было. Она
рассказывала много, охотно и так, что я словно своими глазами увидел всех, кто
попадался на ее коротком, но богатом встречами пути. Я слушал и диву давался - ну и
даровитая же актриса сидит в этой девчонке!
- "То-оня! - скрипуче тянет она. - В кастрюльке ка-аша была. Ужели ты всю съела? Да
ка-ак же ты не лопнула?" А в кастрюльке этой, Семен Афанасьевич, на донышке, -
говорит она уже своим быстрым говорком, - и все равно не наешься! И вот так про все:
"То-оня, уже-е-ли!" Ну, я и убежала. А у других - беги туда, беги сюда, принеси то, не
знаю что! Ихняя Танька спит, а я - и полоть, и стирать, и козу пасти? Фигу! А вот
последний раз я жила у одних. И кормили, и поили - а только на что им ребенок?
Скучища! Сами сердитые, домой приходят поздно, ни про что не спросят, ничего им не
интересно. Ну, я и ушла от них.
Так она рассказывала и все поглядывала вокруг - слушают ли ее? Она, видно, привыкла
к слушателям, и мне ясно представилось: вот она сидит во дворе, окруженная ребятами, и
без устали рассказывает им разные истории, одна другой занятнее.
Ей двенадцатый год. Маленькая, ножки тоненькие, шея - как у цыпленка, и карие глаза,
маленькие, быстрые, умные.
К нам она едет с любопытством, явно решив для себя: "Чуть не понравится - уйду!" Она
расспрашивает про Черешенки, про ребят.
- А жена у вас есть? Злая? Добрая? А ребята дерутся? Если дерутся, я не спущу. Меня
все во дворе боялись, вы не смотрите, что худая, я как стукну! У меня кулак железный!
Мне не приходилось задумываться, о чем бы с нею поговорить, она болтала без умолку,
развлекая и себя, и соседей по вагону.
Я не мог точно знать заранее, когда освобожусь после всех киевских дел, и поэтому нас
никто не встретил. Пошли пешком. Устала ли Тоня или просто готовилась к новым
встречам и впечатлениям, но только она притихла и шла молча, крепко держа меня за
руку.
Так мы идем. Уже смерклось, и скоро затеплятся в густой осенней темноте огни
нашего дома. Навстречу нам выбегут ребята - Митя, Лида, Анюта и малыши, может,
выйдет и Галя с Антоном на руках. А если нет, я пройду к себе и увижу сидящего в
кроватке черноглазого малыша. Он схватит рукой сетку, приподнимется, станет на
толстые ножки и улыбнется.
Вдоль шоссе тянутся липы, голые, безлистные, но воздух свежий, морозный. Хорошо!
Я крепче сжимаю маленькую Тонину руку. Вот так же шел я когда-то по этому шоссе,
ведя за руку Настю Величко. Какая она была маленькая, тихая и робкая! Много вместили
эти годы - и радость, и горе, и утраты. И снова в моей руке маленькая доверчивая рука.
- Вот мы и пришли, Тоня. Видишь, окна светятся? Это наш дом!
1953-1956
Закладка в соц.сетях
