Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...герцог, только я их не брал, - и
это сущая правда! Не скажу, что я не собирался их взять: что было, то
было, но только вы... то есть... я хочу сказать: другие... меня опередили.
- Это ложь! Вы сами их украли и должны сознаться, что украли, а не
то...
Король начал задыхаться, а потом через силу прохрипел:
- Довольно... сознаюсь!
Я был очень рад это слышать; мне сразу стало много легче" А герцог
выпустил его из рук и говорит:
- Если только вы опять вздумаете отпираться, я в ас в реке утоплю.
Вам и следует сидеть и хныкать, как младенцу, - самое для вас подходящее
после такого поведения. Прямо страус какой-то - так и норовит все заглотать!
Первый раз такого вижу, а я еще верил ему, как отцу родному! И не
стыдно вам?! Стоит и слушает, как все это дело взвалили на несчастных
негров, - и хоть бы словечко сказал, заступился бы за них! Мне теперь на
себя смешно: надо же быть дураком, чтобы поверить такой глупости! Черт
вас возьми, теперь-то я понимаю, для чего вам так срочно понадобилось
пополнить дефицит! Вы хотели прикарманить и те денежки, что я выручил за
"Жирафа", да и мало ли еще за что, и забрать все разом!
Король сказал робким голосом, все еще продолжая всхлипывать:
- Да что вы, герцог! Это вовсе не я сказал. Это вы сами сказали, что
надо пополнить дефицит.
- Молчать! Я больше слышать ничего не хочу! - говорит герцог. - Теперь
видите, чего вы этим добились? Они все свои деньги получили обратно
да сверх того все наши забрали, кроме доллара или двух. Ступайте спать,
и чтоб я больше про это не слыхал, а не то я вам такой дефицит покажу -
будете помнить!
Король поплелся в шалаш и приложился к бутылочке утешения ради; а там
и герцог тоже взялся за бутылку; и через какие-нибудь полчаса они опять
были закадычными друзьями, и чем больше пили, тем любовней обращались
друг с другом, а напоследок мирно захрапели, обнявшись. Оба они здорово
нализались, но только я заметил, что король хоть и нализался, а все-таки
ни разу не забылся и не сказал, что это не он украл деньги. А по мне,
тем лучше: от этого у меня на душе только сделалось легче и веселей. Само
собой, после того как они захрапели, мы с Джимом наговорились
всласть, и я ему все рассказал.
ГЛАВА XXXI
Много дней подряд мы боялись останавливаться в городах, и все плыли
да плыли вниз по реке. Теперь мы были на Юге, в теплом климате, и очень
далеко от дома. Нам стали попадаться навстречу деревья, обросшие испанским
мхом, словно длинной седой бородой. Я в первый раз видел, как он
растет, и лес от дето казался мрачным и угрюмым. Наши жулики решили, что
теперь им нечего бояться, и опять принялись околпачивать народ в городах.
Для начала они прочли лекцию насчет трезвости, но выручки такие гроши,
что даже на выпивку не хватило. Тогда они решили открыть в другом
городе школу танцев; а сами танцевали не лучше кенгуру, - и как только
они выкинули первое коленце, вся публика набросилась на них и выпроводила
вон на города. В другой раз они попробовали обучать народ ораторскому
искусству; только недолго разглагольствовали: слушателя не выдержали,
разругали их на все корки и велели убираться из города. Пробовали они и
проповеди, и внушение мыслей, врачевание, и гадание - всего понемножку,
только им что-то здорово не везло. Так что в конце концов они прожились
дочиста и по целым дням валялись на плоту - все думали да думали и друг
с другом почти не разговаривали, такие были хмурые и злые.
А потом они вдруг встрепенулись, стали совещаться о чемто в шалаше,
потихоньку от нас, все шепотом и часа по два, по три сряду. Мы с Джимом
забеспокоились. Нам это очень не понравилось. Думаем: наверно, затевают
какую-нибудь новую чертовщину, еще почище прежних. Мы долго ломали себе
голову и так и эдак и в конце концов решили, что они хотят обокрасть
чей-нибудь дом или лавку, а то, может, собираются делать фальшивые
деньги. Тут мы с Джимом здорово струхнули ж уговорились так: что мы к
этим их делам никакого касательства иметь не будем, а если только встретится
хоть какая-нибудь возможность, то мы от них удерем, бросим их, и
пускай они одни остаются.
Вот как-то ранним утром мы спрятали плот в укромном месте, двумя милями
ниже одного захолустного городишка по прозванию Пайксвилл, и король
отправился на берег, а нам велел сидеть смирно и носа не показывать, пока
он не побывает в городе и не справится, дошли сюда слухи насчет "Королевского
Жирафа" или еще нет. ("Небось дом ограбить собираешься! - думаю.
- Потом вернешься сюда, а нас с Джимом поминай как звали, - с тем и
оставайся".) А если он к полудню не вернется, то это значит, что все в
порядке, и тогда нам с герцогом тоже надо отправляться в город.
И мы остались на плоту. Герцог все время злился и раздражался и вообще
был сильно не в духе. Нам за все доставалось, никак мы не могли ему
угодить, - он придирался к каждому пустяку. Видим, что-то они затеяли,
это уж как пить дать. Настал и полдень, а короля все не было, и я, признаться,
очень обрадовался, - думаю: наконец хоть какая-то перемена, а
может случиться, что все по-настоящему переменится. Мы с герцогом отправились
в городок и стали там разыскивать короля и довольно скоро нашли
его в задней комнате распивочной, вдребезги пьяного; какие-то лодыри
дразнили его забавы ради; он ругал их на чем свет стоит и грозился, а
сам на ногах еле держится и ничего с ними поделать не может. Герцог выругал
его за это старым дураком, король тоже в долгу не остался, и как
только они сцепились по-настоящему, я и улепетнул - припустился бежать к
реке, да так, что только пятки засверкали. Вот он, думаю, случай-то, теперь
не скоро они нас с Джимом опять увидят! Добежал я к реке, весь запыхавшись,
зато от радости ног под собой не чую и кричу:
- Джим, скорей отвязывай плот, теперь у нас с тобой все в порядке!
Но никто мне не откликнулся, и в шалаше никого не было. Джим пропал!
Я крикнул, и в другой раз крикнул, и в третий; бегаю по лесу туда и сюда,
зову, аукаю - никакого ответа, пропал старик Джим! Тогда я сел и
заплакал - никак не мог удержаться от слез. Только и сидеть я долго не
мог. Вышел на дорогу, иду и думаю: что же теперь делать? А навстречу мне
какой-то мальчишка; я его и спросил, не видел ли он незнакомого негра,
одетого так-то и так-то, а он и говорит:
- Видал.
- А где? - спрашиваю.
- На плантации Сайласа Фелпса, отсюда будет мили две. Это беглый
негр, его уже поймали. А ты его ищешь?
- И не думаю! Я на него нарвался в лесу час или два назад, и он сказал,
что, если я только крикну, он из меня дух вышибет, - велел мне сидеть
смирно и с места не двигаться. Вот я и сидел там, боялся выйти.
- Ну, - говорит мальчишка, - тебе больше нечего бояться, раз его поймали.
Он убежал откуда-то издалека, с Юга.
- Это хорошо, что его сцапали.
- Еще бы не хорошо! За него ведь полагается двести долларов награды.
Все равно что на дороге найти.
- Ну да, я бы тоже мог получить награду, если бы был постарше: ведь я
первый его увидел. А кто же его поймал?
- Один старик, приезжий; только он продал свою долю за сорок долларов,
потому что ему надо уезжать вверх по реке, а ждать он не может. Подумать
только! Нет, я бы подождал - пускай бы и семь лет пришлось ждать.
- И я тоже, обязательно, - говорю я. - А может, его доля больше и не
стоит, раз он продал так дешево? Может, дело-то не совсем чистое?
- Ну, как же не чистое - чище не бывает. Я сам видел объявление. Там
про него все написано, точка в точку сходится - лучше всякого портрета,
а бежал он из-под Нового Орлеана, с плантации. Нет, уж тут комар носу не
подточит, все правильно... Слушай, а ты мне не одолжишь табачку пожевать?
Табаку у меня не было, и он пошел дальше. Я вернулся на плот, сел в
шалаш и стал думать. Но так ничего и не придумал. Думал до тех пор, пока
всю голову не разломило, и все-таки не нашел никакого способа избавиться
от беды. Сколько мы плыли по реке, сколько делали для этих мошенников, и
все зря! Так все и пропало задаром, из-за того что у них хватило духу
устроить Джиму такую подлость: опять продать его в рабство на всю жизнь
за какие-то паршивые сорок долларов, да еще чужим людям!
Я даже подумал, что для Джима было бы в тысячу раз лучше оставаться
рабом у себя на родине, где у него есть семья, если уж ему на роду написано
быть рабом. Уж не написать ли мне письмо Тому Сойеру? Пускай он
скажет мисс Уотсон, где находится Джим. Но скоро я эту мысль оставил, и
вот почему: а вдруг она рассердится и не простит ему такую неблагодарность
и подлость, что он взял да и убежал от нее, и опять продаст его? А
если и не продаст, все равно добра не жди: все будут презирать такого
неблагодарного негра, - это уж так полагается, - и обязательно дадут
Джиму почувствовать, какой он подлец и негодяй. А мое-то положение! Всем
будет известно, что Гек Финн помог негру освободиться; и если я только
увижу кого-нибудь из нашего города, то, верно, со стыда готов буду сапоги
ему лизать. Это уж всегда так бывает: сделает человек подлость, а отвечать
за нее не хочет, - думает: пока этого никто не знает, так и стыдиться
нечего. Вот и со мной так вышло. Чем больше я думал, тем сильней
меня грызла совесть, я чувствовал себя прямо-таки дрянью, последним негодяем
и подлецом. И наконец меня осенило: ведь это, думаю, явное дело -
рука провидения для того и закатила мне такую оплеуху, чтобы я понял,
что на небесах следят за моим поведением, и там уже известно, что я украл
негра у бедной старушки, которая ничего плохого мне не сделала. Вот
мне и показали, что есть такое всевидящее око, оно не потерпит нечестивого
поведения, а мигом положит ему конец. И как только я это понял, ноги
у меня подкосились от страха. Ну, я все-таки постарался найти себе
какое-нибудь оправдание; думаю: ничему хорошему меня не учили, значит, я
уж не так виноват; но что-то твердило мне: "На то есть воскресная школа,
почему же ты в нее не ходил? Там бы тебя научили, что если кто поможет
негру, то за это будет веки вечные гореть в аду".
Меня просто в дрожь бросило. И я уже совсем было решил: давай попробую
помолюсь, чтобы мне сделаться не таким, как сейчас, а хорошим
мальчиком, исправиться. И стал на колени. Только молитва не шла у меня с
языка. Да и как же иначе? Нечего было и стараться скрыть это от бога. И
от себя самого тоже. Я-то знал, почему у меня язык не поворачивается молиться.
Потому что я кривил душой, не по-честному поступал - вот почему.
Притворялся, будто хочу исправиться, а в самом главном грехе не покаялся.
Вслух говорил, будто я хочу поступить как надо, по совести, будто
хочу пойти и написать хозяйке этого негра, где он находится, а в глубине
души знал, что все вру, и бог это тоже знает. Нельзя врать, когда молишься,
- это я понял.
Тут я совсем запутался, хуже некуда, и не знал, что мне делать. Наконец
придумал одну штуку; говорю себе: "Пойду напишу это самое письмо, а
после того посмотрю, смогу ли я молиться". И удивительное дело: в ту же
минуту на душе у меня сделалось легко, легче перышка, и все как-то сразу
стало ясно. Я взял бумагу, карандаш и написал:
"Мисс Уотсон, ваш беглый негр Джим находится здесь, в двух милях от
Пайксвилла, у мистера Фелпса; он отдаст Джима, если вы пришлете награду.
Гек Финн"
Мне стало так хорошо, и я почувствовал, что первый раз в жизни очистился
от греха и что теперь смогу молиться. Но я все-таки подождал с молитвой,
а сначала отложил письмо и долго сидел и думал: вот, думаю, как
это хорошо, что так случилось, а то ведь я чуть-чуть не погубил свою душу
и не отправился в ад. Потом стал думать дальше. Стал вспоминать про
наше путешествие по реке и все время так и видел перед собой Джима, как
живого: то днем, то ночью, то при луне, то в грозу, как мы с ним плывем
на плоту, и разговариваем, и поем, и смеемся. Но только я почему-то не
мог припомнить ничего такого, чтобы настроиться против Джима, а как раз
наоборот. То вижу, он стоит вместо меня на вахте, после того как отстоял
свою, и не будит меня, чтобы я выспался; то вижу, как он радуется, когда
я вернулся на плот во время тумана или когда я опять повстречался с ним
на болоте, там, где была кровная вражда; и как он всегда называл меня
"голубчиком" и "сынком", и баловал меня, и делал для меня все, что мог,
и какой он всегда был добрый; а под конец мне вспомнилось, как я спасал
его - рассказывал всем, что у нас на плоту оспа, и как он был за это мне
благодарен и говорил, что лучше меня у него нет друга на свете и что теперь
я один у него остался друг.
И тут я нечаянно оглянулся и увидел свое письмо. Оно лежало совсем
близко. Я взял его и подержал в руке. Меня даже в дрожь бросило, потому
что тут надо было раз навсегда решиться, выбрать что-нибудь одно, - это
я понимал. Я подумал с минутку, даже как будто дышать перестал, и говорю
себе: "Ну что ж делать, придется гореть в аду". Взял и разорвал письмо.
Страшно было об этом думать, страшно было говорить такие слова, но я
их все-таки сказал. А уж что сказано, то сказано - больше я и не думал о
том, чтобы мне исправиться. Просто выкинул все это из головы; так и сказал
себе, что буду опять грешить по-старому, - все равно, такая уж моя
судьба, раз меня ничему хорошему не учили. И для начала не пожалею трудов
- опять выкраду Джима из рабства; а если придумаю еще что-нибудь хуже
этого, то и хуже сделаю; раз мне все равно пропадать, то пускай уж
недаром.
Тогда я стал думать, как взяться за это дело, и перебрал в уме много
всяких способов; и наконец остановился на одном, самом подходящем. Я хорошенько
заметил положение одного лесистого острова, немного ниже по реке,
и, как только совсем стемнело, вывел плот из тайника, переправился к
острову и спрятал его там, а сам лег спать. Я проспал всю ночь, поднялся
еще до рассвета, позавтракал и надел все новое, купленное в магазине, а
остальную одежду и еще кое-какие вещи связал в узелок, сел в челнок и
переправился на берег. Я причалил пониже того места, где, по-моему, была
плантация Фелпса, спрятал узелок в лесу, налил в челнок воды, набросал в
него камней и затопил на четверть мили ниже лесопилки, стоявшей над маленькой,
речкой, - чтобы мне легко было найти челнок, когда он опять понадобится.
После этого я выбрался на дорогу и, проходя мимо лесопилки, увидел на
ней вывеску: "Лесопилка Фелпса", а когда подошел к усадьбе - она была на
двести или триста шагов подальше, - то, сколько ни глядел, все-таки никого
не увидел, хотя был уже белый день. Но я не собирался пока ни с кем
разговаривать - мне надо было только посмотреть, где у них что находится.
По моему плану, мне надо было прийти туда из городка, а не с реки.
Так что я только поглядел и двинулся дальше, прямо в город. И что же вы
думаете? Первый человек, на которого я там наткнулся, был герцог. Он
наклеивал афишу: "Королевский Жираф", только три представления, - все
как в прошлый раз. Ну и нахальство же было у этих жуликов! Я наткнулся
на него неожиданно и не успел увильнуть. Он как будто удивился и говорит:
- Эге! Откуда это ты? - Потом как будто даже обрадовался и спрашивает:
- А плот где? Хорошо ли ты его спрятал?
- Вот и я вас то же самое хотел спросить, ваша светлость. Тут он
что-то перестал радоваться и говорит:
- Это с какой же стати ты меня вздумал спрашивать?
- Ну, - говорю, - когда я вчера увидал короля в этой распивочной, то
подумал: не скоро мы его затащим обратно на плот, когда-то он еще протрезвится;
вот и я пошел шататься по городу - надо же было куда-нибудь
девать время! А тут один человек пообещал мне десять центов за то, чтобы
я помог ему переправиться на лодке за реку и привезти оттуда барана; вот
я и пошел с ним; а когда мы стали тащить барана в лодку, этот человек
дал мне держать веревку, а сам стал подталкивать его сзади; но только
баран оказался мне не по силам: он у меня вырвался и удрал, а мы побежали
за ним. Собаки мы с собой не взяли, вот и пришлось гоняться за бараном
по берегу, пока он не выбился из сил. Мы гонялись за ним до темноты,
потом перевезли его в город, а после того я пошел к плоту. Прихожу - а
плота нету. "Ну, - говорю себе, - должно быть, у них вышла какая-нибудь
неприятность и они удрали и негра моего с собой увезли! А этот негр у
меня один-единственный, а я на чужой стороне, и никакого имущества у меня
больше нет, и заработать на хлеб я тоже не могу". Сел и заплакал. А
ночевал я в лесу. Но куда же все-таки девался плот? И Джим где? Бедный
Джим!
- Я почем знаю... то есть насчет плота. Этот старый дурак тут кое-что
продал и получил сорок долларов, а когда мы отыскали его в распивочной,
у него уже повытянули все деньги, кроме тех, что он истратил на выпивку.
А когда я поздно ночью приволок его домой и плота на месте не оказалось,
мы с ним так и подумали: "Этот чертенок, должно быть, украл наш плот и
бросил нас, уплыл вниз по реке".
- Как же это я бросил бы своего негра? Ведь он у меня один-единственный,
одна моя собственность.
- Мы про это совсем забыли. Привыкли думать, что это наш негр, вот в
чем дело... ну да, считали его своим; да и то сказать: мало, что ли, мы
с ним возились? А когда мы увидели, что плот пропал и у нас ничего
больше нет, мы решили: не попробовать ли еще разок "Жирафа"? Ничего другого
не остается. Вот я и стараюсь, с самого утра во рту маковой росинки
не было. Где у тебя эти десять центов? Давай их сюда!
Денег у меня было порядочно, так что я дал ему десять центов, только
попросил истратить их на еду и мне тоже дать немножко, потому что я со
вчерашнего дня ничего не ел. На это герцог ни слова не ответил, а потом
повернулся ко мне и говорит:
- Как по-твоему, негр на нас не донесет? А то мы с него всю шкуру
спустим!
- Как же он может донести? Ведь он убежал!
- Да нет! Этот старый болван его продал и со мной даже не поделился,
так деньги зря и пропали.
- Продал? - говорю я и начинаю плакать. - Как же так... ведь это мой
негр, и деньги тоже мои... Где он? Отдайте моего негра!
- Негра тебе никто не отдаст, и дело с концом, так что перестань хныкать.
Послушай-ка, ты уж не думаешь ли донести на нас? Ей-богу, я тебе
ни на грош не верю. Смотри попробуй только!
Он замолчал, а у самого глаза злые, никогда я таких не видел. Хныкать
я не перестал, а сам говорю:
- Ни на кого я доносить не собираюсь, да и некогда мне этим заниматься:
мне надо идти искать своего негра.
Видно было, что ему это очень не понравилось: стоит, задумался, и
афиши трепыхаются у него в руке; потом наморщил лоб и говорит:
- Вот что я тебе скажу. Нам надо здесь пробыть три дня. Если ты обещаешь
сам молчать и негру не позволишь на нас донести, я тебя научу, где
его искать.
Я пообещал, а он говорит:
- У одного фермера, а зовут его Сайлас Фе... - и вдруг замолчал.
Понимаете, он сначала хотел сказать правду, а когда замолчал и стал
соображать да думать, то и передумал. Наверно, так оно и было. Мне он
все-таки не верил, вот ему и хотелось убрать меня отсюда на целых три
дня, чтобы я им не мешал. Помолчал немножко и говорит:
- Человека, который его купил, зовут Абрам Фостер, Абрам Дж. Фостер,
а живет он по дороге в Лафацет - это будет миль сорок в сторону.
- Хорошо, - говорю, - в три дня туда дойду. Сегодня же днем и отправлюсь.
- Нет, не днем, а ступай сейчас же, да не теряй времени и не болтай
зря по дороге! Держи язык за зубами и шагай побыстрей, тогда тебе от нас
никаких неприятностей не будет, понял?
Вот этого приказа я и добивался, только это мне и нужно было. Мне надо
было развязать себе руки, чтобы приняться за Дело.
- Ну, так ступай, - сказал он, - и можешь говорить мистеру Фостеру
все, что тебе вздумается. Может, он тебе и поверит, что Джим твой негр,
- бывают такие идиоты, что не требуют документов; по крайней мере, я
слыхал, что здесь, на Юге, такие бывают. А как станешь рассказывать про
фальшивое объявление и про награду, ты ему объясни, для чего это понадобилось,
- может, он тебе поверит. Теперь проваливай и говори ему что хочешь,
да по дороге смотри держи язык за зубами, пока до места не доберешься!
Я и пошел, направляясь от реки в сторону, и ни разу не оглянулся; я и
так чувствовал, что он за мной следит. Все равно я знал, что ему это
скоро надоест. Я прошел по этому направлению целую милю, ни разу не останавливаясь;
потом сделал круг по лесу и вернулся к усадьбе Фелпса. Я
решил приступить к делу сразу, без всякой канители, потому что надо было,
чтобы Джим не проговорился, пока эти молодцы не уберутся подальше. А
то еще наживешь хлопот с этой братией. Я на них нагляделся досыта и
больше не желал иметь с ними никакого дела.
Когда я добрался до усадьбы, кругом было тихо, как в воскресенье,
жарко и солнечно; все ушли работать в поле; а в воздухе стояло едва
слышное гуденье жуков и мух, от которого делается до того тоскливо, будто
все кругом повымерло; да если еще повеет ветерок и зашелестит листвой,
то и вовсе душа уходит в пятки: так и кажется, будто это шепчутся
привидения, души тех, которые давным-давно померли, и всегда чудится,
будто это они про тебя говорят. И вообще от этого всегда хочется самому
помереть, думаешь: хоть бы все поскорей кончилось!
Хлопковая плантация Фелпса была из тех маленьких, захудалых плантаций,
которые все на одно лицо. Двор акра в два, огороженный жердями; а
для того чтобы перелезать через забор и чтоб женщинам было легче садиться
на лошадь, к нему подставлены лесенкой обрубки бревен, точно бочонки
разной высоты; кое-где во дворе растет тощая травка, но больше голых
и вытоптанных плешин, похожих на старую шляпу с вытертым ворсом; для
белых большой дом на две половины, из отесанных бревен, щели замазаны
глиной или известкой, а сверху побелены, - только видно, что очень давно;
кухня из неотесанных бревен соединена с домом длинным и широким навесом;
позади кухни - бревенчатая коптильня; по другую сторону коптильни
вытянулись в ряд три низенькие негритянские хижины; одна маленькая хибарка
стоит особняком по одну сторону двора, у самого забора, а по другую
сторону - разные службы; рядом с хибаркой куча золы и большой котел
для варки мыла; возле кухонной двери скамейка с ведром воды и тыквенной
флягой; тут же рядом спит на солнышке собака; дальше - еще собаки; в углу
двора три тенистых дерева; кусты смородины и крыжовника у забора; за
забором огород и арбузная бахча; а дальше плантации хлопка, а за плантациями
- лес.
Я обошел кругом и перелез по обрубкам во двор с другой стороны, возле
кучи золы. Пройдя несколько шагов, я услышал жалобное гуденье прялки,
оно то делалось громче, то совсем замирало; и тут мне уж без всяких шуток
захотелось умереть, потому что это самый тоскливый звук, какой
только есть на свете.
Я пошел прямо так, наугад, не стал ничего придумывать, а положился на
бога - авось с его помощью скажу что-нибудь, когда понадобится; я
сколько раз замечал, что бог мне всегда помогал сказать то, что надо,
если я ему сам не мешал.
Только я дошел до середины двора, вижу - сначала одна собака встает
мне навстречу, потом другая, а я, конечно, остановился и гляжу на них,
не трогаюсь с места. Ну и подняли же они лай!
Не прошло и четверти минуты, как я сделался чем-то вроде ступицы в
колесе, если можно так выразиться, а собаки окружили меня, как спицы,
штук пятнадцать сошлось вокруг меня кольцом, вытянув морды, а там и другие
подбежали; гляжу - перескакивают через забор, выбегают из-за углов с
лаем и воем, лезут отовсюду.
Из кухни выскочила негритянка со скалкой в руке и закричала: "Пошел
прочь, Тигр, пошла, Мушка! Убирайтесь, сэр!" - я стукнула скалкой сначала
одну, потом другую; обе собаки с визгом убежали, - за ними разбрелись
и остальные; а через секунду половина собак опять тут как тут - собрались
вокруг меня, повиливают хвостами и заигрывают со мной. Собака никогда
зла не помнит и не обижается.
А за негритянкой выскочили трое негритят - девочка и два мальчика - в
одних холщовых рубашонках; они цеплялись за материнскую юбку и застенчиво
косились на меня из-за ее спины, как это обыкновенно водится у ребят.
А из большого дома, смотрю, бежит белая женщина, лет сорока пяти или пятидесяти,
с непокрытой головой и с веретеном в руках; за ней выбежали ее
белые детишки, а вели они себя точь-в-точь как негритята. Она вся просияла
от радости и говорит:
- Так это ты наконец! Неужели приехал?
Не успел я и подумать, как у меня вылетело:
- Да, мэм.
Она схватила меня за плечи, обняла крепко-крепко, а потом взяла за
обе руки и давай пожимать, а у самой покатились слезы - так и текут по
щекам; она все не выпускает меня, пожимает мне руки, а сама все твердит:
- А ты, оказывается, вовсе не так похож на мать, как я думала... Да
что это я, господи! Не все ли равно! До чего же я рада тебя видеть! Ну
прямо, кажется, так бы и съела... Дети, ведь это ваш двоюродный брат
Том! Пойдите поздоровайтесь с ним.
Но дети опустили голову, засунули палец в рот и спрятались у нее за
спиной. А она неслась дальше:
- Лиза, не копайся, подавай ему горячий завтрак!.. А то, может, ты
позавтракал на пароходе?
Я сказал, что позавтракал. Тогда она побежала в дом, таща меня за руку,
и детишки побежали туда же следом за нами. В доме она усадила меня
на стул с продавленным сиденьем, а сама уселась передо мной на низенькую
скамеечку, взяла меня за обе руки и говорит:
- Ну вот, теперь я могу хорошенько на тебя наглядеться! Господи ты
мой боже, сколько лет я об этом мечтала, и вот наконец ты здесь! Мы тебя
уже два дня ждем, даже больше... Отчего ты так опоздал? Пароход сел на
мель, что ли?
- Да, мэм, он...
- Не говори "да, мэм", зови меня тетя
...Закладка в соц.сетях
