Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
... короли так себя ведут?
- Нет, - говорю, - не удивляюсь.
- А почему ты не удивляешься, Гек?
- Да потому, что такая уж это порода. Я думаю, они все одинаковы.
- Гек, ведь эти наши короли - сущие мошенники! Вот они что такое -
сущие мошенники!
- Ну, а я что тебе говорю: почти что все короли - мошенники, дело известное.
- Да что ты!
- А ты почитай про них, вот тогда и узнаешь. Возьми хоть Генриха
Восьмого: наш против него прямо учитель воскресной школы. А возьми Карла
Второго, Людовика Четырнадцатого, Людовика Пятнадцатого, Иакова Второго,
Эдуарда Второго, Ричарда Третьего и еще сорок других; а еще были короли
в старые времена - англы, и саксы, и норманны - так они только и занимались
что грабежом да разбоем. Поглядел бы ты на старика Генриха, когда
он был во цвете лет. Вот это был фрукт! Бывало, каждый день женится на
новой жене, а наутро велит рубить ей голову. Да еще так равнодушно, будто
яичницу заказывает. "Подать сюда Нелл Гвинн!" - говорит. Приводят ее.
А наутро: "Отрубите ей голову!" И отрубают. "Подать сюда Джейн Шор!" -
говорит. Она приходит. А наутро: "Отрубите ей голову!" И отрубают. "Позовите
прекрасную Розамунду!" Прекрасная Розамунда является на зов. А
наутро: "Отрубите ей голову!" И всех своих жен заставлял рассказывать
ему каждую ночь по сказке, а когда сказок набралось тысяча и одна штука,
он из них составил книжку и назвал ее "Книга Страшного суда ", - ничего
себе название, очень подходящее! Ты королей не знаешь, Джим, зато я их
знаю; этот наш забулдыга все-таки много лучше тех, про кого я читал в
истории. Возьми хоть Генриха. Вздумалось ему затеять свару с Америкой.
Как же он за это взялся? Предупредил? Дал собраться с силами? Как бы не
так! Пи с того ни с сего взял да и пошвырял за борт весь чай в Бостонской
гавани, а потом объявил Декларацию независимости, - теперь, говорит,
воюйте. Всегда такой был, никому не спускал. Были у него подозрения насчет
собственного панаши, герцога Веллингтона. Так что же он сделал?
Расспросил его хорошенько? Нет, утопил в бочке мальвазии, как котенка.
Бывало, зазевается кто-нибудь, оставит деньги на виду - так он что же?
Обязательно прикарманит. Обещается что-нибудь сделать, и деньги возьмет,
а если не сидеть тут же и не глядеть за ним в оба, так обязательно надует
и сделает как раз наоборот. Стоит ему, бывало, только рот раскрыть -
и если тут же не закроет покрепче, так непременно соврет. Вот какой жук
был этот Генрих! И если бы с нами был он вместо наших королей, он бы еще
почище обжулил этот город. Я ведь не говорю, что наши какиенибудь невинные
барашки, тоже ничего себе, если разобраться; ну а все-таки им до
этого старого греховодника далеко. Я одно скажу: король - он и есть король,
что с него возьмешь. А вообще все они дрянь порядочная. Так уж
воспитаны.
- Уж очень от нашего спиртным разит, Гек.
- Ну что ж, они все такие, Джим. От всех королей разит, с этим ничего
не поделаешь, так и в истории говорится.
- А герцог, пожалуй, еще ничего, довольно приличный человек.
- Да, герцог - другое дело. А все-таки разница невелика. Тоже не первый
сорт, хоть он и герцог. Когда напьется, так от короля его не отличишь,
ежели ты близорукий.
- Ну их совсем, Гек, мне больше таких не требуется. Я и этих-то едва
терплю.
- И я тоже, Джим. Но если они уж сели нам на шею, не надо забывать,
кто они такие, и принимать это во внимание. Конечно, все-таки хотелось
бы знать, есть ли где-нибудь страна, где короли совсем перевелись.
Какой толк был говорить Джиму, что это не настоящие король и герцог?
Ничего хорошего из этого не могло выйти, а кроме того, так оно и было,
как я говорил: они ничем не отличались от настоящих.
Я лег спать, и Джим не стал будить меня, когда подошла моя очередь.
Он часто так делал. Когда я проснулся на рассвете, он сидел и, опустив
голову на колени, стонал и плакал. Обыкновенно я в таких случаях не обращал
на него внимания, даже виду не подавал. Я знал, в чем дело. Это он
вспоминал про жену и детей и тосковал по дому, потому что никогда в жизни
не расставался с семьей; а детей и жену он по-моему, любил не меньше,
чем всякий белый человек. Может, это покажется странным, только так оно
и есть. По ночам он часто, бывало, стонал и плакал, когда думал, что я
сплю, плакал и приговаривал:
- Бедняжка Лизабет, бедненький Джонни! Ох, какое горе! Верно, не видать
мне вас больше, никогда не видать!
Он очень хороший негр, этот Джим!
Но тут я разговорился с ним про его жену и ребятишек, и, между прочим,
он сказал:
- Вот отчего мне сейчас так тяжело: я только что слышал, как на берегу
что-то шлепнуло или хлопнуло, - от этого и мне вспомнилось, как я
обидел один раз мою маленькую Лизабет. Ей было тогда всего четыре года,
она схватила скарлатину и очень тяжело болела, потом поправилась; вот
как-то раз стоит она рядом со мной, и я ей говорю: "Закрой дверь! "
Она не закрывает, стоит себе и стоит, да еще глядит на меня и улыбается.
Меня это разозлило; я опять ей говорю, громко так говорю: "Не слышишь,
что ли? Закрой дверь! "
А она стоит все так же и улыбается. Я взбесился и прикрикнул:
"Ну, так я же тебя заставлю!" Да как шлепнул ее по голове, так она у
меня и полетела на пол. Потом ушел в другую комнату, пробыл там минут
десять и прихожу обратно; смотрю, дверь все так же открыта настежь, девочка
стоит около самой двери, опустила голову и плачет, слезы так и текут;
разозлился я - и к ней, а тут как раз - дверь эта отворялась наружу
- налетел ветер и - трах! - захлопнул ее за спиной у девочки, а она и с
места не тронулась. Я так и обмер, а уж что я почувствовал, просто и
сказать не могу. Подкрался, - а сам весь дрожу, - подкрался на цыпочках,
открыл потихоньку дверь у нее за спиной, просунул осторожно голову да
как крикну во все горло! Она даже не пошевельнулась! Да, Гек, тут я как
заплачу! Схватил ее на руки и говорю: "Ох ты, моя бедняжка! Прости, господи,
старика Джима, а сам он никогда себе не простит!" Ведь она оглохла,
Гек, совсем оглохла, а я так ее обидел!
ГЛАВА XXIV
На другой день, уже под вечер, мы пристали к заросшему ивняком островку
посредине реки, а на том и на другом берегу стояли городишки, и
герцог с королем начали раскидывать умом, как бы их обобрать. Джим сказал
герцогу, что, он надеется, это не займет много времени, - уж очень
ему надоело и трудно лежать по целым дням связанным в шалаше.
Понимаете, нам приходилось все-таки связывать Джима веревкой, когда
мы оставляли его одного: ведь если бы кто-нибудь на него наткнулся и
увидел, что никого с ним нет и он не связан, так не поверил бы, что он
беглый негр. Ну и герцог тоже сказал, что, конечно, нелегко лежать целый
день связанным и что он придумает какой-нибудь способ обойтись без этого.
Голова у него работала здорово, у нашего герцога, он живо сообразил,
как это устроить. Он одел Джима в костюм короля Лира - длинный халат из
занавесочного ситца, седой парик и борода из конского волоса; потом взял
свои театральные краски и вымазал Джиму шею, лицо, руки и все сплошь
густой синей краской такого тусклого и неживого оттенка, что он стал похож
на утопленника, пролежавшего в воде целую неделю. Провалиться мне,
но только страшней этого я ничего не видел. Потом герцог взял дощечку и
написал на ней:
Бешеный араб. Когда в себе, на людей не бросается - и приколотил эту
дощечку к палке, а палку поставил перед шалашом, шагах в четырех от него.
Джим был доволен. Он сказал, что это куда лучше, чем лежать связанному
по целым дням и трястись от страха, как только где-нибудь зашумит.
Герцог советовал ему не стесняться и вести себя поразвязнее: а если ктонибудь
вздумает совать нос не в свое дело, пускай Джим выскочит из шалаша
и попляшет немножко, пускай взвоет разика два, как дикий зверь, - небось
тогда живо уберутся и оставят его в покое. Это он в общем рассудил
правильно; но только не всякий стал бы дожидаться, пока Джим завоет. Если
бы еще он был просто похож на покойника, а то куда там - много хуже!
Нашим жуликам хотелось опять пустить в ход "Жирафа" - уж очень прибыльная
была штука, только они побаивались: а вдруг слухи за это время
дошли уже и сюда? Больше ничего подходящего им в голову не приходило, и
в конце концов герцог сказал, что полежит и подумает часа два, нельзя ли
какнибудь околпачить арканзасский городок; а король решил заглянуть в
городок на другом берегу - без всякого плана, просто так, положившись в
смысле прибыли на провидение, а по-моему - на сатану. Все мы купили новое
платье там, где останавливались прошлый раз; и теперь король сам
оделся во все новое и мне тоже велел одеться. Я, конечно, оделся. Король
был во всем черном и выглядел очень парадно и торжественно. А я до сих
пор и не знал, что платье так меняет человека. Раньше он был похож на
самого что ни на есть распоследнего забулдыгу, а теперь, как снимет новую
белую шляпу да раскланяется с этакой улыбкой, - ну будто только что
вышел из ковчега: такой на вид важный, благочестивый и добродетельный,
ни дать ни взять - сам старик Ной.
Джим вымыл челнок, и я сел в него с веслом наготове. У берега, чуть
пониже мыса, милях в трех от городка, стоял большой пароход; он стоял
уже часа два: грузился. Король и говорит:
- Раз я в таком костюме, то мне, пожалуй, лучше приехать из Сент-Луиса,
или Цинциннати, или еще из какого-нибудь большого города. Греби к
пароходу, Гекльберри: мы на нем доедем до городка.
Ему не пришлось повторять, чтобы я поехал кататься на пароходе. Я
подъехал к берегу в полумиле от городка и повел лодку вдоль крутого обрыва
по тихой воде. Довольно скоро мы наткнулись на этакого славного,
простоватого с виду деревенского паренька, который сидел на бревне, утирая
пот с лица, потому что было очень жарко; рядом с ним лежали два ковровых
саквояжа.
- Поверни-ка челнок к берегу, - сказал король. (Я повернул.) - Куда
это вы направляетесь, молодой человек?
- В Орлеан, жду парохода.
- Садитесь ко мне, - говорит король. - Погодите минутку: мой слуга
поможет вам внести вещи... Вылезай, помоги джентльмену, Адольфус! (Это,
вижу, он мне говорит.)
Я помог, потом мы втроем поехали дальше. Молодой человек был очень
благодарен, сказал, что ему просто невмоготу было тащить вещи по такой
жаре. Он спросил короля, куда он едет, и тот ему сказал, что ехал вниз
по реке, нынче утром высадился у городка на той стороне, а теперь хочет
подняться на несколько миль вверх, повидаться там с одним старым знакомым
на ферме. Молодой человек сказал:
- Как только я вас увидел, я сразу подумал: это, верно, мистер Уилкс,
и запоздал-то он самую малость. И опять-таки думаю: нет, должно быть, не
он - зачем бы ему ехать вверх по реке? Вы ведь не он, верно?
- Нет, меня зовут Блоджет, Александер Блоджет; кажется, мне следует
прибавить: его преподобие Александер Блоджет, - ведь я смиренный служитель
божий. Но как бы то ни было, мне все-таки прискорбно слышать, что
мистер Уилкс опоздал, если из-за этого он лишился чего-нибудь существенного.
Надеюсь, этого не случилось?
- Да нет, капитала он из-за этого не лишился. Наследство он все равно
получит, а вот своего брата Питера он в живых не застанет. Ему это, может,
и ничего, кто ж его знает, а вот брат все на свете отдал бы, лишь
бы повидаться с ним перед смертью: бедняга ни о чем другом говорить не
мог последние три недели; они с детства не видались, а брата Уильяма он
и вовсе никогда не видел - это глухонемого-то, - Уильяму всего лет тридцать
- тридцать пять. Только Питер и Джордж сюда приехали; Джордж был
женат, он умер в прошлом году, и жена его тоже. Теперь остались в живых
только Гарви с Уильямом, да и то, как я уже говорил, они опоздали приехать.
- А кто-нибудь написал им?
- Ну как же, месяц или два назад, когда Питер только что заболел; он
так и говорил, что на этот раз ему не поправиться. Видите ли, он уже
совсем состарился, а дочки Джорджа еще молоденькие и ему не компания,
кроме разве Мэри Джейн, - это та, рыженькая; ну и выходит, что, как
умерли Джордж и его жена, старику не с кем было слова сказать, да, пожалуй,
и жить больше не хотелось. Уж очень он рвался повидать Гарви, и
Уильяма тоже, само собой: не охотник он был до завещаний - бывают такие
люди. Он оставил Гарви письмо, там сказано, где он спрятал свои деньги и
как разделить остальное имущество, чтобы девочки Джорджа не нуждались ни
в чем, - сам-то Джордж ничего не оставил. А кроме этого письма, он
так-таки ничего и не написал, не могли его заставить.
- Почему же Гарви не приехал вовремя, как вы думаете? Где он живет?
- О, живет-то он в Англии, в Шеффилде, он там проповедник, и в Америке
никогда не бывал... Может, не успел собраться, а может, и письма не
получил совсем, почем знать!
- Жаль, жаль, что он так и не повидался с братьями перед смертью,
бедняга! Так, значит, вы едете в Орлеан?
- Да, но только это еще не все. В среду я уезжаю на пароходе в
Рио-де-Жанейро, там у меня дядя живет.
- Долгое, очень долгое путешествие! Зато какое приятное! Я бы и сам с
удовольствием поехал. Так Мэри Джейн старшая? А другим сколько лет?
- Мэри Джейн девятнадцать лет. Сюзанне - пятнадцать, а Джоанне еще
нет четырнадцати - это та, что с заячьей губой и хочет заниматься добрыми
делами.
- Бедняжки! Каково им остаться одним на свете!
- Да нет, могло быть и хуже! У старика Питера есть друзья, они не дадут
девочек в обиду. Там и Гобсон - баптистский проповедник, и дьякон
Лот Хови, и Бен Рэкер, и Эбнер Шеклфорд, и адвокат Леви Белл, и доктор
Робинсон, и их жены, и вдова Бартли... и... да много еще, только с этими
Питер был всего ближе и писал о них на родину, так что Гарви знает, где
ему искать друзей, когда сюда приедет.
А старик все расспрашивал да расспрашивал, пока не вытянул из паренька
все дочиста. Провалиться мне, если он не разузнал всю подноготную
про этот самый город и про Уилксов тоже: и чем занимался Питер - он был
кожевник, и Джордж - а он был плотник, и Гарви - а он проповедник в какой-то
секте, и много еще чего. Потом и говорит:
- А почему это вы шли пешком до самого парохода?
- Потому что это большой орлеанский пароход и я боялся, что он здесь
не остановится. Если пароход сидит глубоко, он не останавливается по
требованию. Пароходы из Цинциннати останавливаются, а этот идет из
Сент-Луиса.
- А что, Питер Уилкс был богатый?
- Да, очень богатый: у него были и дома, и земля; говорят, после него
остались еще тысячи три-четыре деньгами, спрятанные где-то.
- Когда, вы сказали, он умер?
- Я ничего не говорил, а умер он вчера ночью.
- Похороны, верно, завтра?
- Да, после полудня.
- Гм! Все это очень печально; но что же делать, всем нам придется
когда-нибудь умереть. Так что нам остается только готовиться к этому часу:
тогда мы можем быть спокойны.
- Да, сэр, это самое лучшее. Мать тоже всегда так говорила.
Когда мы причалили к пароходу, погрузка уже кончилась, и скоро он
ушел. Король ничего не говорил насчет того, чтобы подняться на борт; так
мне и не удалось прокатиться на пароходе. Когда пароход ушел, король
заставил меня грести еще с милю, а там вылез на берег в пустынном месте
и говорит:
- Поезжай живей обратно да доставь сюда герцога и новые чемоданы. А
если он поехал на ту сторону, верни его и привези сюда. Да скажи ему,
чтобы оделся как можно лучше. Ну, теперь ступай!
Я уже понял, что он затевает, только, само собой, ничего не сказал.
Когда я вернулся вместе с герцогом, мы спрятали лодку, а потом они уселись
на бревно, и король ему все рассказал - все, что говорил молодой
человек, от слова до слова. И все время, пока рассказывал, он старался
выговаривать, как настоящий англичанин; получалось очень даже неплохо
для такого неуча. У меня так не выйдет, я даже и пробовать не хочу, а у
него и вправду получалось очень хорошо. Потом он спросил:
- А как вы насчет глухонемых, ваша светлость?
Герцог сказал, что в этом можно на него положиться: он играл глухонемых
на театральных подмостках. И мы стали ждать парохода.
Около середины дня прошли два маленьких парохода, но они были не с
верховьев реки, а потом подошел большой, и король с герцогом его остановили.
За нами выслали ялик, и мы поднялись на борт; оказалось, что пароход
шел из Цинциннати, в когда капитан узнал, что нам нужно проехать
всего четырепять миль, то просто взбесился и принялся ругать нас на чем
свет стоит, грозился даже, что высадит. Но король не растерялся, он сказал:
- Если джентльмены могут заплатить по доллару за милю, с тем чтоб их
взяли на пароход и потом доставили на берег в ялике, то почему же пароходу
не довезти их, верно?
Тогда капитан успокоился и сказал, что ладно, довезет; а когда мы поравнялись
с городом, то спустили ялик и переправили нас туда. Человек
двадцать сбежалось на берег, завидев ялик. И когда король спросил: "Не
может ли кто-нибудь из вас, джентльмены, показать мне, где живет мистер
Питер Уилкс?" - они стали переглядываться и кивать друг другу головой,
словно спрашивая: "А что я вам говорил?" Потом один из них сказал очень
мягко и деликатно:
- Мне очень жаль, сэр, но мы можем только показать вам, где он жил
вчера вечером.
Никто и мигнуть не успел, как негодный старикашка совсем раскис,
прислонился к этому человеку, уперся ему подбородком в плечо и давай поливать
ему спину слезами, а сам говорит:
- Увы, увы! Бедный брат! Он скончался, а мы так и не повидались с
ним! О, как это тяжело, как тяжело!
Потом оборачивается, всхлипывая, и делает какие-то идиотские знаки
герцогу, показывая ему что-то на пальцах, и тот тоже роняет чемодан и
давай плакать, ей-богу! Я таких пройдох еще не видывал, и если они не
самые отъявленные жулики, тогда я уж не знаю, кто жулик.
Все собрались вокруг, стали им сочувствовать, утешали их разными ласковыми
словами, потащили в гору их чемоданы, позволяли им цепляться за
себя и обливать слезами, а королю рассказывали про последние минуты его
брата, и тот все пересказывал на пальцах герцогу, и оба они так горевали
о покойном кожевнике, будто потеряли двенадцать апостолов. Да будь я
негром, если когда-нибудь видел хоть что-нибудь похожее! Просто делалось
стыдно за род человеческий.
В две минуты новость облетела весь город, и со всех сторон опрометью
стали сбегаться люди, а иные даже надевали на бегу сюртуки. Скоро мы
оказались в самой гуще толпы, а шум и топот были такие, словно войско
идет. Из окон и дверей торчали головы, и каждую минуту кто-нибудь спрашивал,
высунувшись из-за забора:
- Это они?
А кто-нибудь из толпы отвечал:
- Они самые.
Когда мы дошли до дома Уилксов, улица перед ним была полным-полна народа,
а три девушки стояли в дверях. Мэри Джейн и вправду была рыженькая,
только это ничего не значило: она все-таки была красавица, и
лицо и глаза у нее так и сияли от радости, что наконец приехали дядюшки.
Король распростер объятия, и Мэри Джейн бросилась ему на шею, а Заячья
Губа бросилась на шею герцогу. И какая тут была радость!
Все - по крайней мере, женщины - прослезились от того, что девочки
наконец увиделись с родными и что у них в семье такое радостное событие.
Потом король толкнул потихоньку герцога, - я-то это заметил, - оглянулся
по сторонам и увидел гроб в углу на двух стульях; и тут они с герцогом,
обняв друг друга за плечи, а свободной рукой утирая глаза, медленно
и торжественно направились туда, и толпа расступилась, чтобы дать
им дорогу: всякий шум и разговоры прекратились, все шипели: "Тс-с-с!" -
а мужчины сняли шляпы и опустили головы; муха пролетит - и то было слышно.
А когда они подошли, то наклонились и заглянул в гроб; посмотрели
один раз, а потом такой подняли рев, что, должно быть, слышно было в Новом
Орлеане; потом обнялись, положили другу другу подбородок на плечо и
минуты три, а то и четыре заливались слезами, да как! Я никогда в жизни
не видел, чтобы мужчины так ревели. А за ними и все прочие ударились в
слезы. Такую развели сырость, что я ничего подобного не видывал! Потом
один стал по одну сторону гроба, а другой - по другую, и оба опустились
на колени, а лбами уперлись у гроб и начали молиться, только не вслух, а
про себя. Ну, тут уж все до того расчувствовались - просто неслыханное
дело; никто не мог удержаться от слез, все так прямо и зарыдали во весь
голос, и бедные девочки тоже; и чуть ли не каждая женщина подходила к
девочкам и, не говоря ни слова, целовала их очень торжественно в лоб,
потом, положив руку им на голову, поднимала глаза к небу, а потом разражалась
слезами и, рыдая и утираясь платочком, отходила в сторону, чтобы
другая могла тоже покрасоваться на ее месте. Я в жизни своей не видел
ничего противней.
Немного погодя король поднялся на ноги, выступил вперед к, собравшись
с силами, начал мямлить речь, а попросту говоря - молоть всякую слезливую
чепуху насчет того, какое это тяжелое испытание для них с братом -
потерять покойного, и какое горе не застать его в живых, проехав четыре
тысячи миль, но что это испытание им легче перенести, видя такое от всех
сочувствие и эти святые слезы, и потому он благодарит их от всей души,
от всего сердца и за себя и за брата, потому что словами этого нельзя
выразить, все слова слишком холодны и вялы, и дальше нес такой же вздор,
так что противно было слушать; потом, захлебываясь слезами, провозгласил
самый что ни на есть благочестивый "аминь" и начал так рыдать, будто у
него душа с телом расставалась.
И как только он сказал "аминь", кто-то в толпе запел псалом, и все
его подхватили громкими голосами, и сразу сделалось как-то веселей и
легче на душе, точно когда выходишь из церкви. Хорошая штука музыка! А
после всего этого пустословия мне показалось, что никогда еще она не
действовала так освежительно и не звучала так искренне и хорошо.
Потом король снова начал распространяться насчет того, как ему с племянницами
будет приятно, если самые главные друзья семейства поужинают с
ними нынче вечером и помогут им похоронить останки покойного; и если бы
его бедный брат, который лежит в гробу, мог говорить, то известно, кого
бы он назвал: это все такие имена, которые были ему дороги, и он часто
поминал их в своих письмах; вот он сейчас назовет их всех по очереди; а
именно вот кого: его преподобие мистер Гобсон, дьякон Лот Хови, мистер
Бен Рэкер, Эбнер Шеклфорд, Леви Белл, доктор Робпнсон, их жены и вдова
Бартли.
Его преподобие мистер Гобсон и доктор Робинсон в это время охотились
вместе на другом конце города - то есть я хочу сказать, что доктор отправлял
больного на тот свет, а пастор показывал ему дорогу. Адвокат Белл
уехал в Луисвилл по делам. Зато остальные были тут, поблизости, и все
они подходили по очереди и пожимали руку королю, благодарили его и беседовали
с ним; потом пожимали руку герцогу; ну, с ним-то они не разговаривали,
а только улыбались и мотали головой, как болванчики, а он выделывал
руками всякие штуки и гугукал все время, точно младенец, который
еще не умеет говорить.
А король все болтал да болтал и ухитрился расспросить чуть ли не про
всех в городе, до последней собаки, называя каждого по имени и упоминая
разные происшествия, какие случались в городе, или в семье Джорджа, или
в доме у Питера. Он, между прочим, всегда давал понять, что все это Питер
ему писал в письмах, только это было вранье: все это, до последнего
словечка, он выудил у молодого дуралея, которого мы подвезли к пароходу.
Потом Мэри Джейн принесла письмо, которое оставил ее дядя, а король
прочел его вслух и расплакался. По этому письму жилой дом и три тысячи
долларов золотом доставались девочкам, а кожевенный завод, который давал
хороший доход, и другие дома с землей (всего тысяч на семь) и три тысячи
долларов золотом - Гарви и Уильяму; а еще в письме было сказано, что эти
шесть тысяч зарыты в погребе.
Оба мошенника сказали, что сейчас же пойдут и достанут эти деньги и
поделят все, как полагается, по-честному, а мне велели нести свечку. Мы
заперлись в погребе, а когда они нашли мешок, то высыпали деньги тут же
на пол, и было очень приятно глядеть на такую кучу желтяков. Ох, и разгорелись
же глаза у короля! Он хлопнул герцога по плечу и говорит:
- Вот так здорово! Нет, вот это ловко! Небось это будет почище "Жирафа",
как по-вашему?
Герцог согласился, что это будет почище. Они хватали золото руками,
пропускали сквозь пальцы, со звоном роняли на пол, а потом король сказал:
" - О чем тут разговаривать, раз подошла такая линия! Мы теперь
братья умершего богача и представители живых наследников. Вот что значит
полагаться всегда на волю божию! Это в конце концов самое лучшее. Я все
на свете перепробовал, но лучше этого ничего быть не может.
Всякий другой на их месте был бы доволен такой кучей деньжищ и принял
бы на веру, не считая. Так нет же, им понадобилось пересчитать! Стали
считать - оказалось, что не хватает четырехсот пятнадцати долларов. Король
и говорит:
- Черт бы его побрал! Интересно, куда он мог девать эта четыреста
пятнадцать долларов?
Они погоревали-погоревали, потом стали искать, перерыли все кругом.
Потом герцог сказал:
- Ну что ж, человек больной, очень может быть, что и ошибся. Самое
лучшее - пускай так и останется, и говорить про это не будем. Мы без них
как-нибудь обойдемся.
- Чепуха! Конечно, обойдемся! На это мне наплевать, только как теперь
быть со счетом - вот я про что думаю. Нам тут нужно вести дело честно и
аккуратно, что называется - начистоту. Надо притащить эти самые деньги
наверх и пересчитать при всех, чтобы никаких подозрений не было. Но
только ели покойник сказал, что тут шесть тысяч, нельзя же нам...
- Посто
...Закладка в соц.сетях
