Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...йте! - говорит герцог. - Давайте-ка пополним дефицит. - И начинает
выгребать золотые из своего кармана.
- Замечательная мысль, герцог! Ну и голова у вас, право! - говорит
король. - А ведь, ей-богу, опять нам "Жираф" помог! - И тоже начинает
выгребать золотые и ставить их столбиками.
Это их чуть не разорило, зато все шесть тысяч были налицо, полностью.
- Послушайте, - говорит герцог, - у меня есть еще одна идея. Давайте
поднимемся наверх, пересчитаем эти деньги, а йотом возьмем да и отдадим
их девочкам!
- Нет, ей-богу, герцог, позвольте вас обнять! Очень удачная идея,
никто бы до этого не додумался! Замечательная у вас голова, я такую первый
раз вижу! О, это штука ловкая, тут и сомневаться нечего. Пускай теперь
вздумают нас подозревать - это им заткнет рты.
Как только мы поднялись наверх, все столпились вокруг стола, а король
начал считать деньги и ставить их столбиками, по триста долларов в каждом,
- двадцать хорошеньких маленьких столбиков. Все глядели на них голодными
глазами и облизывались; потом все деньги сгребли в мешок. Вижу -
король опять охорашивается, готовится произнести еще речь и говорит:
- Друзья, мой бедный брат, который лежит вон там, во гробе, проявил
щедрость к тем, кого покинул в этой земной юдоли. Он проявил щедрость к
бедным девочкам, которых при жизни любил и берег и которые остались теперь
сиротами, без отца в без матери. Да! И мы, которые знали его, знаем,
что он проявил бы к ним еще больше великодушия, если б не боялся
обидеть своего дорогого брата Уильяма, а также и меня. Не правда аи? Конечно,
у меня на этот счет нет никаких сомнений. Так вот, какие мы были
бы братья, если бы помешали ему в таком деле и в такое время? И какие мы
были бы дяди, если б обобрали - да, обобрали! - в такое время бедных,
кротких овечек, которых он так любил? Насколько я знаю Уильяма, - а я
думаю, что знаю, - он... Впрочем, я сейчас его спрошу.
Он оборачивается к герцогу и начинает ему делать знаки, что-то показывает
на пальцах, а герцог сначала смотрит на него Дурак дураком, а потом
вдруг бросается к королю, будто бы повял, в чем дело, и гугукает
вовсю от радости и обнимает его чуть не двадцать раз подряд. Тут король
объявил:
- Я так и знал. Мне кажется, всякий может убедиться, какие у него
мысли на этот счет. Вот, Мэри Джейн, Сюзанна, Джоанна, возьмите эти
деньги, возьмите все! Это дар того, который бежит вон там во гробе, бесчувственный,
но полный радости...
Мэри Джейн бросилась к нему, Сюзанна и Заячья Губа бросились к герцогу,
и опять пошло такое обнимание и целование, какого я никогда не видывал.
А все прочие столпились вокруг со слезами на глазах и чуть руки не
оторвали этим двум мошенникам - все пожимали их, а сами приговаривали:
- Ах, какая доброта! Как это прекрасно! Но как же это вы?..
Ну, потом все опять пустились разговаривать про покойника - какой он
был добрый, и какая это утрата, и прочее тому подобное, а через некоторое
время с улицы в комнату протолкался какой-то высокий человек с квадратной
челюстью и стоит слушает; ему никто не сказал ни слова, потому
что король говорил и все были заняты тем, что слушали. Король говорил, -
с чего он начал, не помню, а это была уже середина:
- ... ведь они близкие друзья покойного. Вот почему их пригласили сюда
сегодня вечером; а завтра мы хотим, чтобы пришли все, все до единого:
он всех в городе уважал, всех любил, и потому мы желаем, чтобы на его
похоронной оргии был весь город.
И пошел плести дальше, потому что всегда любил сам себя слушать, и
нет-нет да и приплетет опять свою "похоронную оргию", так что герцог в
конце концов не выдержал, написал на бумажке: "Похоронная церемония,
старый вы дурак!" - сложил бумажку, загугукал и протягивает ее королю
через головы впереди стоящих гостей. Король прочел, сунул бумажку в карман
и говорит:
- Бедный Уильям, как он ни огорчен, а сердце у него всегда болит о
других. Просит, чтобы я всех пригласил на похоронную церемонию, - ему
хочется, чтобы все пришли. Только напрасно он беспокоится, я и сам собирался
всех позвать.
И разливается дальше самым преспокойным образом и нетнет да и вставит
свою "похоронную оргию", будто так и надо. А как только вклеил ее в третий
раз, сейчас же и оговорился:
- Я сказал "оргия" не потому, что так обыкновенно говорят, вовсе нет,
- обыкновенно говорят "церемония", - а потому, что "оргия" правильней. В
Англии больше не говорят "церемония", это уже не принято. У нас в Англии
теперь все говорят "оргия". Оргия даже лучше, потому что вернее обозначает
предмет. Это слово состоит из древнегреческого "орго", что значит
"наружный " ("открытый", и древнееврейского "гизум" - "сажать", "зарывать";
отсюда - "хоронить". Так что, вы видите, похоронная оргия - это
открытые похороны, такие, на которых присутствуют все.
Дальше, по-моему, уже и ехать некуда. Тот высокий, с квадратной челюстью,
засмеялся прямо ему в лицо. Всем стало очень неловко. Все зашептали:
- Что вы, доктор!
А Эбнер Шеклфорд сказал:
- Что с вами, Робинсон, разве вы не знаете? Ведь это Гарни Уилкс.
Король радостно заулыбался, тычет ему свою лапу и говорит:
- Так это вы и есть дорогой друг и врачеватель моего бедного брата?
Я...
- Уберите руки прочь! - говорит доктор. - Это вы-то англичанин? Да
это дрянная подделка, хуже я не видывал. Вы брат Питера Уилкса? Мошенник,
вот вы кто такой!
Ох, как все переполошились! Окружили доктора, стали его унимать, уговаривать,
стали объяснять ему, что Гарви сто раз успел доказать, что он
и вправду Гарви, что он всех знает по именам, знает даже клички всех собак
в городе, и уж так его упрашивали помолчать, чтобы Гарви не обиделся
и чтобы девочки не обиделись. Только все равно ничего не вышло: доктор
не унимался и говорил, что человек, который выдает себя за англичанина,
а сам говорить, как англичанин, не умеет, - просто враль и мошенник.
Бедные девочки не отходили от короля и плакали; но тут доктор повернулся
к ним и сказал:
- Я был другом вашего отца, и вам я тоже друг, и предупреждаю вас
по-дружески, как честный человек, который хочет вам помочь, чтобы вы не
попали в беду и не нажили себе хлопот: отвернитесь от этого негодяя, не
имейте с ним дела, это бродяга и неуч, даром что он бормочет чепуху
по-гречески и поеврейски! Сразу видно, что это самозванец, - набрал
где-то ничего не значащих имен и фактов и явился с ними сюда; а вы все
это приняли за доказательства, да еще вас вводят в обман ваши легковерные
друзья, хотя им бы следовало быть умнее. Мэри Джейн Уилкс, вы знаете,
что я вам друг, и бескорыстный друг к тому же. Так вот, послушайте
меня: гоните вон этого подлого мошенника, прошу вас! Согласны?
Мэри Джейн выпрямилась во весь рост - и какая же она сделалась красивая!
- и говорит:
- Вот мой ответ! - Она взяла мешок с деньгами, передала его из рук в
руки королю и сказала: - Возьмите эти шесть тысяч, поместите их для меня
и моих сестер куда хотите, и никакой расписки нам не надо.
Потом она обняла короля, а Сюзанна и Заячья Губа подошли к нему с
другой стороны и тоже обняли. Все захлопали в ладоши, затопали ногами,
поднялась настоящая буря, а король задрал голову кверху и гордо улыбнулся.
Доктор сказал:
- Хорошо, тогда я умываю руки. Но предупреждаю вас всех: придет время,
когда вам тошно будет вспомнить про этот день!
И он ушел.
- Хорошо, доктор, - сказал король, как бы передразнивая его, - уж
тогда мы постараемся - уговорим их послать за вами.
Все засмеялись и сказали, что это он ловко поддел доктора.
ГЛАВА XXVI
Когда все разошлись, король спросил Мэри Джейн, найдутся ли у них
свободные комнаты, и она сказала, что одна свободная комната у них есть,
она подойдет для дяди Уильяма, а дяде Гарви она уступит свою комнату,
которая немножко побольше, а сама она поместится с сестрами и будет
спать там на койке; и еще на чердаке есть каморка с соломенным тюфяком.
Король сказал, что эта каморка пригодится для его лакея, - это для меня.
Мэри Джейн повела нас наверх и показала дядюшкам их комнаты, очень
простенькие, зато уютные. Она сказала, что уберет из своей комнаты все
платья и разные другие вещи, если они мешают дяде Гарви; но он сказал,
что нисколько не мешают. Платья висели на стене, под ситцевой занавеской,
спускавшейся до самого пола. В одном углу стоял старый сундук, в
другом - футляр с гитарой, и много было разных пустяков и финтифлюшек,
которыми девушки любят украшать свои комнаты. Король сказал, что с ними
комната выглядит гораздо уютнее и милей, и не велел их трогать. У герцога
комнатка была очень маленькая, зато удобная, и моя каморка тоже.
Вечером у них был званый ужин, и опять пришли те же гости, что и утром,
а я стоял за стульями короля и герцога и прислуживал им, а остальным
прислуживали негры. Мэри Джейн сидела на хозяйском месте, рядом
с Сюзанной, и говорила всем, что печенье не удалось, а соленья никуда не
годятся, и куры попались плохие, очень жесткие, - словом, все те пустяки,
которые обыкновенно говорят хозяйки, когда напрашиваются на комплименты;
а гости отлично видели, что все удалось как нельзя лучше, и все
хвалили, - спрашивали, например: "Как это вам удается так подрумянить
печенье? ", или: "Скажите, ради бога, где вы достали такие замечательные
пикули?" - и все в таком роде; ну, знаете, как обыкновенно за ужином -
переливают из пустого в порожнее.
Когда все это кончилось, мы с Заячьей Губой поужинали в кухне остатками,
пока другие помогали неграм убирать со стола и мыть посуду. Заячья
Губа начала меня расспрашивать про Англию, и, ей-богу, я каждую минуту
так и думал, что, того гляди, проврусь. Она спросила:
- Ты когда-нибудь видел короля?
- Какого? Вильгельма Четвертого? Ну, а то как же! Он ходит в нашу
церковь.
Я-то знал, что он давно помер, только ей не стал говорить. Вот, после
того как я сказал, что он ходит в нашу церковь, она и. спрашивает:
- Как? Постоянно ходит?
- Ну да, постоянно. Его скамья как раз напротив нашей - по другую
сторону кафедры.
- А я думала, он живет в Лондоне.
- Ну да, там он и живет. А где ж ему еще жить?
- Да ведь ты живешь в Шеффилде!
Ну, вижу, я влип. Пришлось для начала прикинуться, будто подавился
куриной костью, чтобы выгадать время, - надо же придумать, как мне вывернуться!
Потом я сказал:
- То есть он ходит в нашу церковь всегда, когда бывает в Шеффилде.
Это же только летом, когда он приезжает брать морские ванны.
- Что ты мелешь, ведь Шеффилд не на море!
- А кто сказал, что он на море?
- Да ты же и сказал.
- И не думал говорить"
- Нет, сказал!
- Нет, не говорил!
- Сказал!
- Ничего подобного не говорил.
- А что же ты говорил?
- Сказал, что он приезжает брать морские ванны - вот что я сказал.
- Так как же он берет морские ванны, если там нет моря?
- Послушай, - говорю я, - ты видала когда-нибудь английский эль?
- Видала.
- А нужно за ним ездить в Англию?
- Нет, не нужно.
- Ну так вот, и Вильгельму Четвертому не надо ездить к морю, чтобы
брать морские ванны.
- А откуда же тогда он берет морскую воду?
- Оттуда же, откуда люди берут эль: из бочки. В Шеффилде во дворце
есть котлы, и там ему эту воду греют. А в море такую уйму воды не
очень-то нагреешь, никаких там приспособлений для этого нет.
- Теперь поняла. Почему же ты сразу не сказал, только время даром
тратил.
Ну, тут я понял, что выпутался благополучно, и мне стало много легче
и веселей. А она опять пристает:
- А ты тоже ходишь в церковь?
- Конечно, постоянно хожу.
- А где ты там сидишь?
- Как где? На нашей скамейке.
- На чьей?
- На нашей, то есть твоего дяди Гарви.
- На его скамье? А зачем ему скамья?
- Затем, чтобы сидеть. А ты думала - зачем?
- Ишь ты, а ведь я думала, что его место на кафедре.
Ох, чтоб ему, я и позабыл, что он проповедник! Ну, вижу, опять я засыпался;
пришлось еще раз давиться куриной костью и опять думать. Потом
я сказал:
- Что же, по-твоему, в церкви бывает только один проповедник?
- А на что же больше?
- Как! Это чтобы королю проповедовать? Ну, знаешь, ли, я таких, как
ты, еще не видывал! Да их меньше семнадцати не бывает.
- Семнадцать проповедников! Господи! Да я бы ни за что не высидела
столько времени, даже для спасения души. Это их в неделю всех не переслушаешь.
- Пустяки, они не все в один день проповедуют, а по очереди.
- А что же тогда делают остальные?
- Да ничего особенного. Сидят, отдыхают, ходят с кружкой - да мало ли
что! А то и совсем ничего не делают.
- Для чего же они тогда нужны?
- Как для чего? Для фасона. Неужто ты этого не знаешь?
- Даже и знать не хочу про такие глупости! А как в Англии обращаются
с прислугой? Лучше, чем мы с неграми?
- Какое! Слугу там и за человека не считают. Обращаются хуже, чем с
собакой.
- А на праздники разве их не отпускают, как у нас, - на рождество, на
Новый год, на Четвертое июля?
- Скажет тоже! Сразу видно, что ты в Англии никогда не была. Да знаешь
ли ты, Заяч... знаешь ли, Джоанна, что у них никогда и праздников-то
не бывает, их круглый год никуда не пускают: ни в цирк, ни в театр, ни в
негритянский балаган, ну просто никуда!
- Ив церковь тоже?
- Ив церковь.
- А ведь ты ходишь в церковь?
Ну вот, опять я запутался! Я позабыл, что служу у старика. Но в следующую
минуту я уже пустился объяснять ей, что лакей совсем не то, что
простой слуга, и обязан ходить в церковь, хочет он этого или нет, и сидеть
там вместе с хозяевами, потому что так полагается. Только получилось
у меня не оченьто складно; кончил я объяснять и вижу, что она мне
не верит.
- Скажи, - говорит, - "честное индейское", что ты не наврал мне с три
короба.
- Честное индейское, нет, - говорю я.
- Совсем ничего не приврал?
- Ровно ничего. Как есть ни единого словечка, - говорю я.
- Положи руку вот на эту книжку и скажи еще раз.
Я вижу, что это просто-напросто словарь, положил на него руку и сказал.
Она как будто поверила и говорит:
- Ну ладно, кое-что тут, может, и верно; только уж извини, никогда
этого не будет, чтобы я всему остальному поверила.
- Чему это ты не хочешь верить, Джо? - сказала Мэри Джейн, входя
вместе с Сюзанной. - Нехорошо и невежливо так с ним разговаривать, он
здесь чужой и от родных далеко. Тебе ведь не понравилось бы, если бы с
тобой так обращались?
- Вот ты всегда так, Мэри, - заступаешься за всех, когда их никто еще
и не думал обижать. Ничего я ему не сделала. Он тут мне наврал, по-моему,
а я сказала, что не обязана всему верить. Вот и все, больше ничего
не говорила. Я думаю, такие-то пустяки он может стерпеть?
- Мне все равно, пустяки это или нет; он гостит у нас в доме, и с
твоей стороны нехорошо так говорить. Ведь на его месте тебе было бы
стыдно; вот и не надо говорить ничего такого, чтобы человеку было стыдно.
- Да что ты, Мэри, он же сказал...
- Это не важно, что бы он там ни сказал, - не в том дело. Важно, чтобы
ты была с ним ласкова и не говорила мальчику ничего такого, а то он
вспомнит, что он тут всем чужой и далеко от родины.
А я думаю про себя: "И такую-то девушку я позволяю обворовывать этому
старому крокодилу! "
Тут и Сюзанна вмешалась: такую задала гонку Заячьей Губе, что мое
почтение!
А я думаю про себя: "И эту тоже я позволяю ему бессовестно обворовывать!
"
Тогда Мэри Джейн заговорила с ней совсем по-другому, кротко и ласково,
как она всегда говорила; только после этого бедная Заячья Губа стала
тише воды, ниже травы и ударилась в слезы.
- Ну вот и хорошо, - сказали ей сестры, - теперь попроси у него прощенья.
Она и прощенья попросила, да еще как вежливо! Так деликатно, что приятно
было слушать; мне даже захотелось еще больше ей наврать, чтобы она
еще раз попросила прощенья.
Думаю: "Ведь и эту тоже я позволяю ему обворовывать! " А после того
как она попросила прощенья, все они принялись хлопотать и стараться,
чтобы я почувствовал себя как дома и понял бы, что я среди друзей. А я
чувствовал себя такой дрянью, таким мерзавцем и негодяем, что решил
твердо: украду для них эти деньги, а там будь что будет.
И я ушел - будто бы спать, а сам думаю: погожу еще ложиться. Оставшись
один, я стал это дело обмозговывать. Думаю себе: пойти, что ли, к
этому доктору да донести на моих мошенников? Нет, это не годится. А
вдруг он расскажет, кто ему сказал? Тогда мне от короля с герцогом солоно
придется. Сказать потихоньку Мэри Джейн? Нет, лучше не надо. По ее
лицу они, конечно, сразу поймут, в чем дело; мешок с золотом у них -
они, не долго думая, возьмут да и удерут с деньгами. А если она позовет
кого-нибудь на помощь, меня тоже в это дело запутают, когда-то еще там
разберутся! Нет, только и есть одно верное средство: надо мне как-нибудь
украсть эти деньги, и украсть так, чтобы на меня никто не подумал. У короля
с герцогом тут выгодное дельце, они отсюда не уедут, пока не оберут
дочиста и этих сирот, и весь город, так что я еще сумею выбрать удобное
время. Украду деньги и спрячу, а потом, когда уеду вниз по реке, напишу
Мэри Джейн письмо и расскажу, где я их спрятал. А красть все-таки лучше
нынче ночью, потому что доктор, наверное, не все сказал, что знает; как
бы он их отсюда не спугнул.
Ну, думаю, пойду-ка обыщу их комнаты. Наверху в коридоре было темно,
но я все-таки отыскал комнату герцога и начал там все подряд ощупывать;
потом сообразил, что вряд ли король отдаст кому-нибудь эти деньги на
сохранение, на него что-то не похоже. Пошел в комнату короля и там тоже
начал шарить. Вижу, без свечки ничего не выходит, а зажечь, конечно, боюсь.
Тогда я решил сделать по-другому: думаю, подстерегу их и подслушаю.
И в это самое время вдруг слышу - они идут.
Только я хотел залезть под кровать - сунулся, а она вовсе не там стоит,
где я думал; зато мне под руку попалась занавеска, под которой висели
платья Мэри Джейн; я скорей нырнул под нее, зарылся в платья и стою,
не дышу.
Они вошли, закрыли за собой дверь, и первым делом герцог нагнулся и
заглянул под кровать! Вот когда я обрадовался, что не нашел вовремя кровати!
А ведь как-то само собой получается, что лезешь под кровать, когда
дело у тебя секретное.
Оба они уселись, и король сказал:
- Ну, что у вас? Только покороче, потому что нам надо скорей идти
вниз, рыдать вместе со всеми, а то они там начнут сплетничать на наш
счет.
- Вот что, Капет. Я все беспокоюсь: не нравится мне этот доктор, не
выходит он у меня из головы! Хотелось бы знать, какие у вас планы. У меня
есть одна мысль, и как будто она правильная.
- Это какая же, герцог?
- Хорошо бы нам убраться отсюда пораньше, часам к трем утра, да поскорей
удрать вниз по реке с тем, что у нас уже есть. Досталось-то оно
нам уж очень легко, сами, можно сказать, отдали в руки, а ведь мы думали,
что придется красть. Я стою за то, чтобы сматывать удочки и удирать
поскорей.
Мне прямо-таки стало нехорошо. Какой-нибудь час или два назад было бы
совсем другое дело, но теперь я приуныл. Король выругался и сказал:
- Что? А остальное имущество так и не продадим? Уйдем, как дураки, и
оставим на восемь, на девять тысяч добра, которое только того и дожидается,
чтобы его прибрали к рукам? Да какой все ходкий товар-то!
Герцог начал ворчать, сказал, что довольно и мешка с золотом, а
дальше этого он не пойдет - не хочет отнимать у сирот последнее.
- Что вы это выдумали? - говорит король. - Ничего мы у них не отнимем,
кроме этих денег. Пострадают-то покупатели: как только выяснится,
что имущество не наше, - а это выяснится очень скоро после того, как мы
удерем, - продажа окажется недействительной, и все имущество вернется к
владельцам. Вот ваши сироты и получат дом обратно, и довольно с них: они
молодые, здоровые, что им стоит заработать себе на кусок хлеба! Нисколько
они не пострадают. Господь с вами, им жаловаться не на что.
Король так его заговорил, что в конце концов герцог сдался и сказал,
что ладно, только добавил:
- Все-таки глупо оставаться в городе, когда этот самый доктор торчит
тут, как бельмо на глазу!
А король сказал:
- Плевать нам на доктора! Какое нам до него дело? Ведь все дураки в
городе за нас стоят! А дураков во всяком городе куда больше, чем умных.
И они собрались опять идти вниз. Герцог сказал:
- Не знаю, хорошо ли мы спрятали деньги! Место ненадежное.
Тут я обрадовался. Я уж начал думать, что так ничего и не узнаю, даже
и намека не услышу.
Король спросил:
- Это почему же?
- Потому что Мэри Джейн будет теперь носить траур; того и гляди, она
велит негритянке, которая убирает комнаты, уложить все эти тряпки в сундук
и спрятать куда-нибудь подальше. А что же вы думаете, неужели негритянка
увидит деньги и не позарится на них?
- Да, голова у вас работает здорово, - говорит король и начинает шарить
под занавеской, в двух шагах от того места, где я стою.
Я прижался к стене вплотную и замер, а сам весь дрожу: думаю, что-то
они скажут, если поймают меня! Надо придумать, что же мне все-таки делать,
когда меня поймают. Но не успел я додумать эту мысль и до половины,
как король нашел мешок с деньгами; ему даже и в голову не пришло,
что я тут стою. Потом они взяли да и засунули мешок с золотом в дыру в
соломенном тюфяке, который лежал под периной; запихнули его поглубже в
солому, и решили, что теперь все в порядке, потому что негритянка взбивает
одну только перину, а тюфяк переворачивает раза два в год, не чаще,
так что теперь деньги в сохранности, никто их не украдет.
Ну, а я рассудил по-другому. Не успели король с герцогом спуститься с
лестницы, как я вытащил мешок, ощупью добрался до своей каморки и спрятал
его там, пока не подвернется случай перепрятать в другое место. Я
решил, что лучше всего спрятать мешок где-нибудь во дворе, потому что
король с герцогом, как только хватятся денег, прежде всего обыщут весь
дом. Это я отлично знал. Потом я лег не раздеваясь, только заснуть все
равно не мог - до того мне не терпелось покончить с этим делом. Скоро,
слышу, король с герцогом опять поднимаются по лестнице; я кубарем скатился
с постели и залег на верху чердачной лестницы - дожидаться, что
будет дальше. Только ничего не было.
Я подождал и, когда все ночные звуки затихли, а утренние еще не начинались,
потихоньку спустился в нижний этаж.
Я подкрался к дверям и прислушался: оба храпели. Тогда я на цыпочках
двинулся дальше и благополучно спустился вниз. Нигде не слышно было ни
звука. Я заглянул через дверную щелку в столовую и увидел, что все
бодрствовавшие при гробе крепко заснули, сидя на своих стульях. Дверь в
гостиную, где лежал покойник, была открыта, и в обеих комнатах горело по
свечке. Я прошел мимо открытой двери; вижу - в гостиной никого нет, кроме
останков Питера, и я двинулся дальше, но парадная дверь оказалась заперта,
а ключ из нее вынут. И тут как раз слышу - кто-то спускается по
лестнице за моей спиной. Я скорей в гостиную, оглянулся по сторонам -
вижу, мешок спрятать некуда, кроме гроба. Крышка немного сдвинулась, так
что видно было лицо покойника, закрытое мокрой тряпкой, и саван. Я сунул
мешок с деньгами в гроб под крышку, чуть пониже скрещенных рук, и такие
они были холодные, что даже мурашки забегали у меня по спине, а потом
выскочил из комнаты и спрятался за дверью.
Это была Мэри Джейн. Она тихо подошла к гробу, опустилась на колени и
стала глядеть на покойника, потом поднесла платок к глазам, и я понял,
что она плачет, хотя ничего не было слышно, а стояла она ко мне спиной.
Я выбрался из-за двери, а когда проходил мимо столовой, дай, думаю, погляжу,
не видел ли меня кто-нибудь из бодрствующих; заглянул в щелку, но
все было спокойно. Они даже и не пошевельнулись.
Я шмыгнул наверх и улегся в кровать, чувствуя себя довольно неважно
из-за того, что после всех моих трудов и такого риска вышло совсем не
так, как я думал. Ну, говорю себе, если деньги останутся там, где они
есть, это еще туда-сюда; как только мы отъедем миль на сто, на двести
вниз по реке, я напишу Мэри Джейн, она откопает покойника и возьмет себе
деньги; только так, наверно, не получится, а получится, что деньги найдут,
когда станут завинчивать крышку. И выйдет, что деньги опять заберет
король, а другого такого случая, пожалуй, и не дождешься, чтобы он дал
еще раз их стащить. Мне, само собой, очень хотелось прокрасться вниз и
взять их оттуда, только я не посмел: с каждой минутой становилось все
светлей, скоро зашевелятся все эти бодрствующие при гробе и, того и гляди,
поймают меня - поймают с шестью тысячами на руках, а ведь никто меня
не просил об этих деньгах заботиться. Нет уж, говорю себе, я вовсе не
желаю, чтобы меня припутали к такому делу.
Когда я сошел вниз утром, дверь в гостиную была закрыта и все посторонние
ушли. Остались только свои да вдова Бартли и наша компания. Я
стал смотреть, - может, по лицам замечу, не случилось ли чего-нибудь
особенного, - только ничего не мог разобрать.
В середине дня пришел гробовщик со своим помощником; они поставили
гроб посреди комнаты на двух стульях, а все остальные стулья расставили
рядами, да еще призаняли у соседей, так что и в гостиной, и в столовой,
и в передней - везде было полно стульев. Я заметил, что крышка гроба лежит
так же, как вчера, только не посмел заглянуть под нее, раз кругом
был народ.
Потом начали сходиться приглашенные, и оба мошенника вместе с девушками
уселись в переднем ряду, у изголовья гроба; и целых полчаса люди
вереницей медленно проходили мимо гроба и глядели на покойника, а некоторые
роняли слезу; и все было очень тихо и торжественно, только девушки
и оба мошенника прикладывали платки к глазам и, опустив голову, потихоньку
всхлипывали. Ничего не было слышно, кроме шарканья ног на
...Закладка в соц.сетях
