Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...Салли... Где же это он сел на
мель?
Я не знал, что отвечать: ведь неизвестно было, откуда должен идти пароход
- сверху или снизу. Но я всегда больше руководствуюсь чутьем; а
тут чутье подсказало мне, что пароход должен идти снизу - от Орлеана.
Хотя мне это не очень помогло: я ведь не знал, как там, в низовьях, называются
мели. Вижу, надо изобрести новую мель или позабыть, как называлась
та, на которую мы сели, или... Вдруг меня осенило, и я выпалил:
- Это не из-за мели, там мы совсем ненадолго задержались. У нас взорвалась
головка цилиндра.
- Господи помилуй! Кто-нибудь пострадал?
- Нет, мэм. Убило негра.
- Ну, это вам повезло; а то бывает, что и ранит кого-нибудь. В позапрошлом
году, на рождество, твой дядя Сайлас ехал из Нового Орлеана на
"Лалли Рук", а пароход-то был старый, головка цилиндра взорвалась, и человека
изуродовало. Кажется, он потом умер. Баптист один. Твой дядя Сайлас
знал одну семью в Батон-Руж, так они знакомы с родными этого старика.
Да, теперь припоминаю: он действительно умер. Началась гангрена, и
ногу отняли. Только это не помогло. Да, верно, это была гангрена - она
самая. Он весь посинел и умер - в надежде на воскресение и жизнь будущего
века. Говорят, на него смотреть было страшно... А твой дядя каждый
день ездил в город встречать тебя. И сегодня опять поехал, еще и часу не
прошло; с минуты на минуту должен вернуться. Ты бы должен был встретить
его по дороге... Нет, не встретил? Такой пожилой, с...
- Нет, я никого не видал, тетя Салли. Пароход пришел рано, как раз на
рассвете; я и оставил вещи на пристани, а сам пошел поглядеть город и
дальше немножко прогулялся, чтобы убить время и прийти к вам не очень
рано, так что я не по дороге шел.
- А кому же ты сдал вещи?
- Никому.
- Что ты, деточка, ведь их украдут!
- Нет, я их хорошо спрятал, оттуда не украдут, - говорю я.
- Как же это ты позавтракал так рано на пароходе?
Дело тонкое, как бы, думаю, тут не влопаться, а сам говорю:
- Капитан увидел меня на палубе и сказал, что мне надо поесть, до того
как я сойду на берег; повел меня в салон и усадил за свой стол - ешь
не хочу.
Мне стало до того не по себе, что я даже слушать ее не мог как следует.
Я все время держал в уме ребятишек: думаю, как бы это отвести их в
сторонку и выведать половчей, кто же я такой. Но не было никакой возможности:
миссис Фелпс все тараторила без умолку. Вдруг у меня даже мурашки
по спине забегали, потому что она сказала:
- Ну что же это я все болтаю, а ты мне еще и словечка не сказал про
сестру и про всех остальных. Теперь я помолчу, а ты рассказывай. Расскажи
про них про всех, как они поживают, что поделывают и что велели мне
передать, ну и вообще все, что только припомнишь.
Ну, вижу, попался я - да еще как попался-то! До сих пор бог как-то
помогал мне, это верно, зато теперь я прочно уселся на мель. Вижу - и
пробовать нечего вывернуться, прямо хоть выходи из игры. Думаю: пожалуй,
тут опять придется рискнуть-выложить всю правду. Я было раскрыл рот, но
она вдруг схватила меня, пихнула за спинку кровати и говорит:
- Вот он едет! Нагни голову пониже, вот так - теперь хорошо. Сиди и
не пикни, что ты тут. Я над ним подшучу... Дети, и вы тоже молчите.
Вижу, попал я в переплет. Но беспокоиться все равно не стоило: делать
было нечего, только сидеть смирно да дожидаться, пока гром грянет.
Я только мельком увидел старика, когда он вошел в комнату, а потом
из-за кровати его стало не видно. Миссис Фелпс бросилась к нему и спрашивает:
- Приехал он?
- Нет, - отвечает муж.
- Гос-споди помилуй! - говорит она. - Что же такое могло с ним случиться?
- Не могу себе представить, - говорит старик. - По правде сказать, я
и сам очень беспокоюсь.
- Ты беспокоишься! - говорит она. - А я так просто с ума схожу! Он,
должно быть, приехал, а ты его прозевал по дороге. Так оно и есть, я уж
это предчувствую.
- Да что ты, Салли, я не мог его прозевать, сама знаешь.
- О боже, боже, что теперь сестра скажет! Он, наверно, приехал! А ты
его, наверно, прозевал. Он...
- Не расстраивай меня, я и так уже расстроен. Не знаю, что и думать.
Просто голова пошла кругом, признаться откровенно. Даже перепугался. И
надеяться нечего, что он приехал, потому что прозевать его я никак не
мог. Салли, это ужасно, просто ужасно: что-нибудь, наверно, случилось с
пароходом!
- Ой, Сайлас! Взгляни-ка туда, на дорогу: кажется, ктото едет?
Он бросился к окну, а миссис Фелпс только того и нужно было. Она живо
нагнулась к спинке кровати, подтолкнула меня, и я вылез; когда старик
отвернулся от окна, она уже успела выпрямиться и стояла, все сияя и улыбаясь,
очень довольная; а я смирно стоял рядом с ней, весь в поту. Старик
воззрился на меня и говорит:
- Это кто же такой?
- А по-твоему, кто это?
- Понятия не имею. Кто это?
- Том Сойер - вот кто!
Ей-богу, я чуть не провалился сквозь землю! Но особенно разбираться
было некогда; старик схватил меня за руки и давай пожимать, а его жена в
это время так и прыгает вокруг нас, и плачет, и смеется; потом оба они
засыпали меня вопросами про Сида, и про Мэри, и вообще про всех родных.
И хоть они очень радовались, но все-таки по сравнению с моей радостью
это были сущие пустяки; я точно заново родился - до того был рад узнать,
кто я такой. Они ко мне целых два часа приставали, я весь язык себе отболтал,
рассказывая, так что он едва ворочался; и рассказал я им про
свою семью - то есть про семью Сойеров - столько, что хватило бы и на
целый десяток таких семей. А еще я объяснил им, как это вышло, что у нас
взорвался цилиндр в устье Уайт-Ривер, и как мы три дня его чинили. Все
это сошло гладко и подействовало отлично, потому что они в этом деле не
особенно разбирались и поняли только одно: что на починку ушло три дня.
Если б я сказал, что взорвалась головка болта, то и это сошло бы.
Теперь я чувствовал себя довольно прилично, с одной стороны, зато с
другой - довольно неважно. Быть Томом Сойером оказалось легко и приятно,
и так оно и шло легко и приятно, покуда я не заслышал пыхтенье парохода,
который шел с верховьев реки. Тут я и подумал: а вдруг Том Сойер едет на
этом самом пароходе? А вдруг он сейчас войдет в комнату да и назовет меня
по имени, прежде чем я успею ему подмигнуть?
Этого я допустить никак не мог, это вовсе не годилось. Надо, думаю,
выйти на дорогу и подстеречь его. Вот я им и сказал, что хочу съездить в
город за своими вещами. Старик тоже собрался было со мной, но я сказал,
что мне не хотелось бы его беспокоить, а лошадью я сумею править и сам.
ГЛАВА XXXIII
И я отправился в город на тележке; а как проехал половину дороги, вижу
- навстречу мне кто-то едет; гляжу - так и есть, Том Сойер! Я, конечно,
остановился и подождал, пока он подъедет поближе. Говорю: "Стой!"
Тележка остановилась, а Том рот разинул, а закрыть не может; потом глотнул
раза дватри, будто в горле у него пересохло, и говорит:
- Я тебе ничего плохого не делал. Сам знаешь. Так для чего же ты
явился с того света? Чего тебе от меня надо?
Я говорю:
- Я не с того света, я и не помирал вовсе.
Он услышал мой голос и немножко пришел в себя, но всетаки еще не совсем
успокоился и говорит:
- Ты меня не тронь, ведь я же тебя не трогал. А ты правда не с того
света, честное индейское?
- Честное индейское, - говорю, - нет.
- Ну что ж... я, конечно... если так, то и говорить нечего. Только я
все-таки ничего тут не понимаю, ровно ничего! Как же так, да разве тебя
не убили?
- Никто и не думал убивать, я сам все это устроил. Поди сюда, потрогай
меня, коли не веришь.
Он потрогал меня и успокоился и до того был рад меня видеть, что от
радости не знал, что и делать. Ему тут же захотелось узнать про все, с
начала до конца, потому что это было настоящее приключение, да еще загадочное;
вот это и задело его за живое. Но я сказал, что пока нам не до
этого, велел его кучеру подождать немного: мы в моей тележке отъехали
подальше, и я рассказал Тому, в какую попал историю, и спросил, как он
думает: что нам теперь делать? Он сказал, чтоб я оставил его на минутку
в покое, не приставал бы к нему. Думал он, думал, а потом вдруг и говорит:
- Так, все в порядке, теперь придумал. Возьми мой сундук к себе в тележку
и скажи, что это твой; поворачивай обратно да тащись помедленнее,
чтобы не попасть домой раньше, чем полагается; а я поверну в город и
опять проделаю всю дорогу сначала, чтобы приехать через полчасика после
тебя; а ты, смотри, сперва не показывай виду, будто ты меня знаешь.
Я говорю:
- Ладно, только погоди минутку. Есть еще одно дело, и этого никто,
кроме меня, не знает: я тут хочу выкрасть одного негра из рабства, а зовут
его Джим - это Джим старой мисс Уотсон.
Том говорит:
- Как, да ведь Джим...
Тут он замолчал и призадумался. Я ему говорю:
- Знаю, что ты хочешь сказать. Ты скажешь, что это низость, прямо-таки
подлость. Ну так что ж, я подлец, я его и украду, а ты помалкивай, не
выдавай меня. Согласен, что ли?
Глаза у Тома загорелись, и он сказал:
- Я сам помогу тебе его украсть!
Ну, меня так и подкосило на месте! Такую поразительную штуку я в первый
раз в жизни слышал; и должен вам сказать: Том Сойер много потерял в
моих глазах - я его стал меньше уважать после этого. Только мне все-таки
не верилось: Том Сойер - и вдруг крадет негров!
- Будет врать-то, - говорю, - шутишь ты, что ли?
- И не думаю шутить.
- Ну ладно, - говорю, - шутишь или нет, а если услышишь какой-нибудь
разговор про беглого негра, так смотри, помни, что ты про него знать не
знаешь, и я тоже про него знать не знаю.
Потом мы взяли сундук, перетащили его ко мне на тележку, и Том поехал
в одну сторону, а я в другую, Только, разумеется, я совсем позабыл, что
надо плестись шагом, - и от радости и от всяких мыслей, - и вернулся домой
уж очень скоро для такого длительного пути. Старик вышел на крыльцо
и сказал:
- Ну, это удивительно! Кто бы мог подумать, что моя кобыла на это
способна! Надо было бы заметить время. И не вспотела ни на волос - ну ни
капельки! Удивительно! Да теперь я ее и за сто долларов не отдам, честное
слово, а ведь хотел продать за пятнадцать - думал, она дороже не
стоит.
Больше он ничего не сказал. Самой невинной души был старичок, и такой
добрый, добрей не бывает. Оно и не удивительно: ведь он был не просто
фермер, а еще и проповедник; у него была маленькая бревенчатая церковь
на задворках плантации (он ее выстроил на свой счет), и церковь и школа
вместе, а проповедовал он даром, ничего за это не брал; да сказать по
правде - и не за что было. На Юге много таких фермеров-проповедников, и
все они проповедуют даром.
Через полчаса, или около того, подкатывает к забору Том в тележке;
тетя Салли увидела его из окна, потому что забор был всего шагах в пятидесяти,
и говорит:
- Смотрите, еще кто-то приехал! Кто бы это мог быть? По-моему, чужой
кто-то... Джимми (это одному из ребятишек), сбегай скажи Лизе, чтобы
поставила еще одну тарелку на стол.
Все сломя голову бросились к дверям: и то сказать - ведь не каждый
год приезжает кто-нибудь чужой, а если уж он приедет, так переполоху наделает
больше, чем желтая лихорадка. Том по обрубкам перебрался через
забор и пошел к дому; тележка покатила по дороге обратно в город, а мы
все столпились в дверях. Том был в новом костюме, слушатели оказались
налицо - больше ему ничего не требовалось, для него это было лучше всяких
пряников. В таких случаях он любил задавать фасон - на это он был
мастер. Не таковский был мальчик, чтобы топтаться посреди двора, как овца,
- нет, он шел вперед важно и спокойно, как баран. Подойдя к нам, он
приподнял шляпу, церемонно и не торопясь, будто это крышка от коробки с
бабочками и он боится, как бы они не разлетелись, и сказал:
- Мистер Арчибальд Никольс, если не ошибаюсь?
- Нет, мой мальчик, - отвечает ему старик, - к сожалению, возница обманул
вас: до усадьбы Никольса еще мили три, Входите же, входите!
Том обернулся, поглядел через плечо и говорит:
- Слишком поздно; его уже не видать.
- Да, он уже уехал, сын мой, а вы входите и пообедайте с нами; потом
мы запряжем лошадь и отвезем вас к Никольсам.
- Мне совестно так затруднять вас, как же это можно! Я пойду пешком,
для меня три мили ничего не значат.
- Да мы-то вам не позволим, - какое же это будет южное гостеприимство!
Входите, и все тут.
- Да, пожалуйста, - говорит тетя Салли, - для нас в этом нет никакого
затруднения, ровно никакого! Оставайтесь непременно. Дорога дальняя, и
пыль такая - нет, пешком мы вас не пустим! А кроме того, я уже велела
поставить еще тарелку на стол, как только увидела, что вы едете; вы уж
нас не огорчайте. Входите же и будьте как дома.
Том поблагодарил их в самых изящных выражениях, наконец дал себя уговорить
и вошел; уже войдя в дом, он сказал, что он приезжий из Хиксвилла,
штат Огайо, а зовут его Уильям Томсон, - и он еще раз поклонился.
Он все болтал да болтал, что только в голову взбредет: и про Хиксвилл,
и про всех его жителей; а я уже начинал немного беспокоиться; думаю:
каким же образом все это поможет мне выйти из положения? И вдруг,
не переставая разговаривать, он привстал да как поцелует тетю Салли прямо
в губы! А потом опять уселся на свое место и разговаривает по-прежнему;
она вскочила с кресла, вытерла губы рукой и говорит:
- Ах ты дерзкий щенок!
Он как будто обиделся и говорит:
- Вы меня удивляете, сударыня!
- Я его удивляю, скажите пожалуйста! Да за кого вы меня принимаете?
Вот возьму сейчас да и... Нет, с чего это вам вздумалось меня целовать?
Он будто бы оробел и говорит:
- Ни с чего, так просто. Я не хотел вас обидеть. Я... я думал - может,
вам это понравится.
- Нет, это прямо идиот какой-то! - Она схватила веретено, и похоже
было, что не удержится и вот-вот стукнет Тома по голове. - С чего же вы
вообразили, что мне это понравится?
- И сам не знаю. Мне... мне говорили, что вам понравится.
- Ах, вам говорили! А если кто и говорил, так, значит, такой же полоумный.
Я ничего подобного в жизни не слыхивала! Кто же это сказал?
- Да все. Все они так и говорили.
Тетя Салли едва-едва сдерживалась: глаза у нее так и сверкали, и
пальцы шевелились: того и гляди, вцепится в Тома.
- Кто это "все"? Живей говори, как их зовут, а не то одним идиотом
меньше будет!
Он вскочил, такой с виду расстроенный, мнет в руках шляпу и говорит:
- Простите, я этого не ожидал... Мне так и говорили... Все говорили...
сказали: поцелуй ее, она будет очень рада. Все так и говорили, ну
все решительно! Простите, я больше не буду... честное слово, не буду!
- Ах, вы больше не будете, вот как? А то, может, попробуете?
- Сударыня, даю вам честное слово: никогда больше вас целовать не буду,
пока сами не попросите.
- Пока сама не попрошу! Нет, я никогда ничего подобного не слыхала!
Да хоть бы вы до мафусаиловых лет дожили, не бывать этому никогда, очень
нужны мне такие олухи!
- Знаете, - говорит Том, - это меня очень удивляет. Ничего не понимаю.
Мне говорили, что вам это понравится, да я и сам так думал. Но... -
Тут он замолчал и обвел всех взглядом, словно надеясь встретить в
ком-нибудь дружеское сочувствие, остановился на старике и спрашивает: -
Ведь вы, сэр, тоже думали, что она меня с радостью поцелует?
- Да нет, почему же... нет, я этого не думал.
Том опять так же поискал глазами, нашел меня и говорит:
- Том, а ты разве не думал, что тетя Салли обнимет меня и скажет:
"Сид Сойер... "
- Боже мой! - Она не дала Тому договорить и бросилась к нему: - Бессовестный
ты щенок, ну можно ли так морочить голову!.. - И хотела уже
обнять его, но он отстранил ее и говорит:
- Нет, нет, сначала попросите меня.
Она не стала терять времени и тут же попросила; обняла его и целовала,
целовала без конца, а потом подтолкнула к дяде, и он принял в свои
объятия то, что осталось. А после того как они сделали маленькую передышку,
тетя Салли сказала:
- Ах ты господи, вот уж действительно сюрприз! Мы тебя совсем не ждали.
Ждали одного Тома. Сестра даже и не писала мне, что кто-нибудь еще
приедет.
- Это потому, что никто из нас и не собирался ехать, кроме Тома, -
сказал он, - только я попросил хорошенько, и в самую последнюю минуту
она и меня тоже пустила; а мы с Томом, когда ехали на пароходе, подумали,
что вот будет сюрприз, если он приедет сюда первый, а я отстану немножко
и приеду немного погодя - прикинусь, будто я чужой. Но это мы зря
затеяли, тетя Салли! Чужих здесь плохо принимают, тетя Салли.
- Да, Сид, - таких озорников! Надо бы надавать тебе по щекам; даже и
не припомню, чтобы я когда-нибудь так сердилась. Ну да все равно, что бы
вы ни выделывали, я согласна терпеть всякие ваши фокусы, лишь бы вы были
тут. Подумайте, разыграли целое представление! Сказать по правде, я прямо
остолбенела, когда ты меня чмокнул.
Мы обедали на широком помосте между кухней и домом; того, что стояло
на столе, хватило бы на целый десяток семей, и все подавалось горячее,
не то что какое-нибудь там жесткое вчерашнее мясо, которое всю ночь пролежало
в сыром погребе, а наутро отдает мертвечиной и есть его впору
разве какому-нибудь старому людоеду.
Дядя Сайлас довольно долго читал над всей этой едой молитву, да она
того и стоила, но аппетита он ни у кого не отбил; а это бывает, когда
очень канителятся, я сколько раз видел.
После обеда было много всяких разговоров, и нам с Томом приходилось
все время быть настороже, и все без толку, потому что ни про какого беглого
негра они ни разу не упомянули, а мы боялись даже и намекнуть. Но
вечером, за ужином, один из малышей спросил:
- Папа, можно мне пойти с Томом и с Сидом на представление?
- Нет, - говорит старик, - я думаю, никакого представления не будет;
да и все равно - вам туда нельзя. Этот беглый негр рассказал нам с Бэртоном,
что представление просто возмутительное, и Бэртон хотел предупредить
всех; теперь этих наглых проходимцев, должно быть, уже выгнали из
города.
Так вот оно как! Но я все-таки не виноват. Мы с Томом должны были
спать в одной комнате и на одной кровати; с дороги мы устали и потому,
пожелав всем спокойной ночи, ушли спать сейчас же после ужина; а там вылезли
в окно, спустились по громоотводу и побежали в город. Мне не верилось,
чтобы кто-нибудь предупредил короля с герцогом; и если я опоздаю и
не успею намекнуть им, что готовится, так они, наверно, подадут впросак.
По дороге Том рассказал мне, как все думали, что я убит, и как мой
родитель опять пропал и до сих пор не вернулся, и какой поднялся переполох,
когда Джим сбежал; а я рассказал Тому про наших жуликов, и про "Жирафа",
и про наше путешествие на плоту, сколько успел; а когда мы вошли
в город и дошли до середины, - а было не рано, уже около половины девятого,
- глядим, навстречу валит толпа с факелами, все беснуются, вопят и
орут, колотят в сковородки и дудят в рожки; мы отскочили в сторону, чтобы
пропустить их; смотрю, они тащат короля с герцогом верхом на шесте, -
то есть это только я узнал короля с герцогом, хотя они были все в смоле
и в перьях и даже на людей не похожи, просто два этаких громадных комка.
Мне неприятно было на это глядеть и даже стало жалко несчастных жуликов;
я подумал: никогда больше их злом поминать не буду. Прямо смотреть
страшно было. Люди бывают очень жестоки друг к другу.
Видим, мы опоздали, - ничем уже помочь нельзя. Стали расспрашивать
кое-кого из отставших, и они нам рассказали, что все в городе пошли на
представление, будто знать ничего не знают, и сидели помалкивали, пока
бедняга король не начал прыгать по сцене; тут кто-то подал знак, публика
повскакала с мест и схватила их.
Мы поплелись домой, и на душе у меня было вовсе не так легко, как
раньше; напротив, я очень присмирел, как будто был виноват в чем-то, хотя
ничего плохого не сделал. Но это всегда так бывает: не важно, виноват
ты или нет - совесть с этим не считается и все равно тебя донимает. Будь
у меня собака, такая назойливая, как совесть, я бы ее отравил. Места она
занимает больше, чем все прочие внутренности, а толку от нее никакого. И
Том Сойер то же говорит.
Мы перестали разговаривать и принялись думать. Вдруг Том и говорит:
- Слушай, Гек, какие же мы дураки, что не догадались раньше! Ведь я
знаю, где Джим сидит.
- Да что ты? Где?
- В том самом сарайчике, рядом с кучей золы. Сообрази сам. Когда мы
обедали, ты разве не видел, как один негр понес туда миски с едой.
- Видел.
- А ты как думал, для кого это?
- Для собаки.
- И я тоже так думал. А это вовсе не для собаки.
- Почему?
- Потому что там был арбуз.
- Верно, был, я заметил. Как же это я не сообразил, что собаки арбуза
не едят? Это уж совсем никуда не годится! Вот как бывает: и глядишь, да
ничего не видишь.
- Так вот: негр отпер висячий замок, когда вошел туда, и опять его
запер, когда вышел. А когда мы вставали из-за стола, он принес дяде ключ
- тот самый ключ, наверно. Арбуз - это, значит, человек; ключ - значит,
кто-то там заперт; а вряд ли двое сидят под замком на такой маленькой
плантации, где народ такой добрый и хороший. Это Джим и сидит. Ладно, я
очень рад, что мы до этого сами додумались, как полагается сыщикам; за
всякий другой способ я гроша ломаного не дам. Теперь ты пошевели мозгами,
придумай план, как выкрасть Джима, и я тоже придумаю свой план, а
там мы выберем, который больше понравится.
Ну и голова была у Тома Сойера, хоть бы и взрослому! По мне, лучше
иметь такую голову, чем быть герцогом, или капитаном парохода, или клоуном
в цирке, или уж не знаю кем. Я придумал кой-что так только, ради
очистки совести: я наперед знал, кто придумает настоящий план. Немного
погодя Том сказал:
- Готово у тебя?
- Да, - говорю.
- Ну ладно, выкладывай.
- Вот какой мой план, - говорю. - Джим там сидит или кто другой - узнать
нетрудно. А завтра ночью мы достанем мой челнок и переправим плот с
острова. А там, в первую же темную ночь, вытащим ключ у старика из кармана,
когда он ляжет спать, и уплывем вниз по реке вместе с Джимом; днем
будем прятаться, а ночью - плыть, как мы с Джимом раньше делали. Годится
такой план?
- Годится ли? Почему ж не годится, очень даже годится! Но только уж
очень просто, ничего в нем особенного нет. Что это за план, если с ним
никакой возни не требуется? Грудной младенец - и тот справится. Не будет
ни шума, ни разговоров, все равно что после кражи на мыловаренном заводе.
Я с ним не спорил, потому что ничего другого и не ждал, зато наперед
знал, что к своему плану он так придираться не станет.
И верно, не стал. Он рассказал мне, в чем состоит его план, и я сразу
понял, что он раз в пятнадцать лучше моего: Джима-то мы все равно освободим,
зато шику будет куда больше, да еще, может, нас и пристрелят, по
его-то плану. Мне очень понравилось. "Давай, - говорю, - так и будем
действовать". Какой у него был план, сейчас говорить не стоит: я наперед
знал, что будут еще всякие перемены. Я знал, что Том еще двадцать раз
будет менять его и так и этак, когда приступим к делу, и вставлять при
каждом удобном случае всякие новые штуки. Так оно и вышло.
Одно было верно - Том Сойер не шутя взялся за дело и собирается освобождать
негра из рабства. Вот этого я никак не мог понять. Как же так?
Мальчик из хорошей семьи, воспитанный, как будто дорожит своей репутацией,
и родные у него тоже вряд ли захотят срамиться; малый с головой, не
тупица; учился все-таки, не безграмотный какой-нибудь, и добрый, не назло
же он это делает, - и вот нате-ка - забыл и про гордость и про самолюбие,
лезет в это дело, унижается, срамит и себя и родных на всю Америку!
Никак я этого не мог взять в толк. Просто стыдно. И я знал, что надо
взять да и сказать все ему напрямик, а то какой же я ему друг! Пускай
сейчас же все это бросит, пока еще не поздно. Я так и хотел ему сказать,
начал было, а он оборвал меня и говорит:
- Ты что же - думаешь, я не знаю, чего хочу? Когда это со мной бывало?
- Никогда.
- Разве я не говорил, что помогу тебе украсть этого негра?
- Говорил.
- Ну и ладно.
Больше и он ничего не говорил, и я ничего не говорил. Да и смысла никакого
не было разговаривать: уж если он что решил, так поставит на своем.
Я только не мог понять, какая ему охота соваться в это дело, но не
стал с ним спорить, даже и не поминал про это больше. Сам лезет на рожон,
так что ж я тут могу поделать!
Когда мы вернулись, во всем доме было темно и тихо, и мы прошли в конец
двора - обследовать хибарку рядом с кучей золы. Мы обошли весь двор
кругом, чтобы посмотреть, как будут вести себя собаки. Они нас узнали и
лаяли не больше, чем обыкновенно лают деревенские собаки, заслышав ночью
прохожего. Добравшись до хибарки, мы осмотрели ее спереди и с боков - и
с того боку, которого я еще не видел, на северной стороне, нашли квадратное
окошечко, довольно высоко от земли, забитое одной крепкой доской.
Я сказал:
- Вот и хорошо! Дыра довольно большая, Джим в нее пролезет, надо
только оторвать доску.
Том говорит:
- Ну, это так же просто, как дважды два четыре, и так же легко, как
не учить уроков. По-моему, мы могли бы придумать способ хоть немножко
посложней, Гек Финн.
- Ну ладно, - говорю. - А если выпилить кусок стены, как я сделал в
тот раз, когда меня убили?
- Это еще на что-нибудь похоже, - говорит он, - это и таинственно, и
возни много, и вообще хорошо, только все-таки можно придумать еще
что-нибудь, чтобы подольше повозиться. Спешить нам некуда, так давай еще
посмотрим.
Между сарайчиком и забором, с задней стороны, стояла пристройка, в
вышину доходившая до крыши и сбитая из досок. Она была такой же длины,
как и сарайчик, только уже - шириной футов в шесть. Дверь была с южной
стороны и заперта на вися
...Закладка в соц.сетях
