Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...ал, что постарается найти что-нибудь поосновательнее.
Только все другие лодки были на цепи я на замке, и он взял мой челнок, а
мне велел подождать, пока он не вернется, или поискать другую лодку, а
то, если я хочу, Пойти домой и подготовить родных к такому сюрпризу. Я
сказал, что нет, не хочу, потом объяснил ему, как найти плот, и он уехал.
И тут мне пришла в голову одна мысль. А что, думаю, может ли он вылечить
Тома так сразу - как говорится, не успеет овца хвостом махнуть?
Вдруг ему на это понадобится дня тричетыре? Как мне тогда быть? Сидеть
тут, дожидаться, пока он всем разболтает? Нет, сэр! Я знаю, что сделаю.
Подожду его, а если он вернется и скажет, что ему еще раз нужно туда
съездить, я тоже с ним отправлюсь, - все равно, хотя бы вплавь, а там мы
его возьмем да и свяжем, оставим на плоту и поплывем по реке; а когда
Тому он будет больше не нужен, дадим ему, сколько это стоит, или все,
что у нас есть, и высадим на берег.
Я забрался на бревна - хотел выспаться; а когда проснулся" солнце
стояло высоко у меня над головой. Я вскочил и скорей к доктору, но у него
дома мне сказали, что он уехал к больному еще ночью и до сих пор не
возвращался. Ну, думаю, значит, дела Тома плохи, надо поскорей переправляться
на остров. Иду от доктора - и только повернул за угол, чуть-чуть
не угодил головой в живот дяде Сайласу!
- Том, это ты? Где же ты был все это время, негодный мальчишка? - говорит
он.
- Нигде я не был, - говорю, - просто мы ловили беглого негра вместе с
Сидом.
- А куда же вы все-таки пропали? - говорит он. - Твоя тетка очень
беспокоилась.
- Зря она беспокоилась, - говорю, - ничего с нами не случилось. Мы
побежали за людьми и за собаками, только они нас обогнали, и мы их потеряли
из виду, а потом нам показалось, будто они уже за рекой; мы взяли
челнок и переправились на ту сторону, но только никого там не нашли и
поехали против течения; сначала все держались около берега, а потом устали
и захотели спать; тогда мы привязали челнок и легли и только час
назад проснулись и переправились сюда. Сид пошел на почту - узнать, нет
ли чего нового, а я вот только разыщу чегонибудь нам поесть, и потом мы
вернемся домой.
Мы вместе с дядей Сайласом зашли на почту "за Сидом", но, как я и полагал,
его там не оказалось; старик получил какое-то письмо; потом мы
подождали еще немножко, но Сид так и не пришел; тогда старик сказал:
"Поедем-ка домой, Сид вернется пешком или на лодке, когда ему надоест
шататься, а мы поедем на лошади!" Мне он так и не позволил остаться и
подождать Сида: говорит, это ни к чему, надо скорей домой, пускай тетя
Салли увидит, что с нами ничего не случилось.
Когда мы вернулись домой, тетя Салли до того обрадовалась мне - и
смеялась, и плакала, и обнимала меня, и даже принималась колотить,
только совсем не больно; обещала и Силу тоже задать, когда он вернется.
А в доме было полным-полно гостей: все фермеры с женами у нас обедали,
и такой трескотни я еще никогда не слыхал. Хуже всех была старуха
Гочкис, язык у нее молол без умолку.
- Ну, - говорит, - сестра Фелпс, видела я этот сарай и думаю, что ваш
негр полоумный. Говорю сестре Демрел: "А что я говорила, сестра Демрел?
Ведь он полоумный, - так и сказала, этими самыми словами: вы все меня
слыхали, - он полоумный, говорю, по всему видать. Взять хоть этот самый
жернов, - и не говорите мне лучше! Чтобы человек в здравом уме да стал
царапать всякую чушь на жернове? С чего бы это? - говорю. Здесь такой-то
разорвал свое сердце, а здесь такой-то утомлялся тридцать семь лет и
прочее, побочный сын какого-то Людовика... забыла, как его фамилия... ну
просто чушь! Совсем рехнулся, говорю". Так с самого начала и сказала, и
потом говорила, и сейчас говорю, и всегда буду говорить: этот негр совсем
полоумный, чистый Навуходоносор, говорю...
- А лестница-то из тряпок, сестра Гочкис! - перебила старуха Демрел.
- Ну для чего она ему понадобилась, скажите на милость?
- Вот это самое я и говорила сию минуту сестре Оттербек, она вам может
подтвердить. "А веревочная-то лестница?" - говорит. А я говорю: "Вот
именно, на что она ему", говорю. А сестра Оттербек и говорит...
- А как же все-таки этот жернов туда попал? И кто прокопал эту самую
дыру? И кто...
- Вот это самое я и говорю, брат Пенрод! Я только что сказала... передайте-ка
мне блюдце с патокой... только что я сказала сестре Данлеп,
вот только сию минуту! "Как же это они ухитрились втащить туда жернов?"
- говорю. "И ведь без всякой помощи, заметьте, никто не помогал! Вот
именно!.." - "Да что вы, говорю, как можно, чтобы без помощи, говорю,
кто-нибудь да помогал, говорю, да еще и не один помогал, говорю; этому
негру человек двадцать помогали, говорю; доведись до меня, я бы всех
негров тут перепорола, до единого, а уж разузнала бы, кто это сделал,
говорю; да мало того... "
- Вы говорите - человек двадцать! Да тут и сорок не управились бы. Вы
только посмотрите: и пилы понаделаны из ножей, и всякая штука, а ведь
столько со всем этим возни! Ведь такой пилой ножку у кровати отпилить -
и то десятерым надо целую неделю возиться. А негра-то на кровати видели?
Из соломы сделан. А видели вы...
- И не говорите, брат Хайтауэр! Я вот только что сказала это самое
брату Фелпсу. Он говорит: "Ну, что вы думаете, сестра Гочкис?" - "Насчет
чего это?" - говорю. "Насчет этой мой ножки: как это так ее перепилили?"
- говорит. "Что думаю? Не сама же она отвалилась, говорю, кто-нибудь ее
да отпилил, говорю. Вот мое мнение, а там думайте, что хотите, говорю, а
только мое мнение вот такое, а если кто думает подругому, и пускай его
думает, говорю, вот и все". Говорю сестре Данлеп: "Вот как, говорю... "
- Да этих самых негров тут, должно быть, полон дом собрался, и не
меньше месяца им надо было по ночам работать, чтобы со всем этим управиться,
сестра Фелпс. Взять хоть эту рубашку - вся сплошь покрыта тайными
африканскими письменами, и все до последнего значка написано кровью!
Должно быть, целая шайка тут орудовала, да еще сколько времени! Я бы
двух долларов не пожалел, чтобы мне все это разобрали и прочли; а тех
негров, которые писали, я бы отстегал как следует...
- Вы говорите - ему помогали, брат Марплз? Еще бы ему помогали! Пожили
бы у нас в доме это время, сами увидели бы. А сколько всего они у нас
потаскали, - ну все тащили, только под руку подвернется! И ведь заметьте
себе - мы жили все время. Эту самую рубашку стянули прямо с веревки. А
ту простыню, из которой у них сделана веревочная лестница, они уж я и не
помню сколько раз таскали! А муку, свечи, а подсвечники, а ложки, а старую
сковородку - где это мне теперь все упомнить? А мое новое ситцевое
платье! Мы ведь мы с Сайласом и Том с Сидом день и ночь за ними следили,
я вам уже говорила, да так ничего и не выследили. И вдруг в самую последнюю
минуту - нате вам! - проскользнули у нас под носом и провели нас,
да и не нас одних, а еще и целую шайку бандитов с индейской территории,
и преспокойно удрали с этим самым негром, - а ведь за ними по пятам гнались
шестнадцать человек и двадцать две собаки! Разве черти какие-нибудь
могли бы так ловко управиться, да и то едва ли. По-моему, это и были
черти; ведь вы знаете наших собак - очень хорошие собаки, лучше ни у кого
нет, - так они даже и на след напасть не могли ни единого раза! Вот и
объясните мне кто-нибудь, в чем тут дело, если можете!
- Да, это, знаете ли...
- Боже ты мой, вот уж никогда...
- Помилуй господи, не хотел бы я быть...
- Домашние воры, а еще и...
- Я бы в таком доме побоялась жить, упаси меня бог!
- Побоялись бы жить! Я и сама боялась - и спать ложиться и вставать
боялась, не смела ни сесть, ни лечь, сестра Риджуэй! Как они только не
украли... можете себе представить, так меня трясло от страха вчера, когда
стало подходить к полуночи! Вот вам бог свидетель, я уже начала бояться,
как бы они детей не украли. Вот до чего допила, последний рассудок
потеряла! Сейчас, днем, все это кажется довольно глупо, а тогда думаю:
как это мои бедные Том с Сидом спят там наверху одни в комнате? И,
господь свидетель, до того растревожилась, что потихоньку пробралась наверх
и заперла их на ключ! Взяла да и заперла. И всякий бы на моем месте
запер. Потому что, вы знаете, когда вот так боишься - чем дальше, тем
хуже, час от часу становится не легче, в голове все путается, - вот и
делаешь бог знает какие глупости! Думаешь: а если бы я была мальчиком да
оставалась бы там одна в комнате, а дверь не заперта...
Она замолчала и как будто задумалась, а потом медленно повернулась в
мою сторону и взглянула на меня; ну, тут я встал и вышел прогуляться.
Говорю себе: "Я, пожалуй, лучше сумею объяснить, почему сегодня утром
нас не оказалось в комнате, если отойду в сторонку и подумаю, как тут
быть". Так я и сделал. Но далеко уйти я не посмел, а то, думаю, еще пошлет
кого-нибудь за мной. Потом, попозже, когда гости разошлись, я к ней
пришел и говорю, что нас с Сидом разбудили стрельба и шум; нам захотелось
поглядеть, что делается, а дверь была заперта, вот мы и спустились
по громоотводу, оба ушиблись немножко и больше никогда этого делать не
будем. Ну, а дальше я ей рассказал все то, что рассказывал дяде Сайласу;
а она сказала, что прощает нас, да, может, особенно и прощать нечего -
другого от мальчишек ждать не приходится, все они озорники порядочные,
насколько ей известно; и раз ничего плохого из этого не вышло, то надо
не беспокоиться и не сердиться на то, что было и прошло, а благодарить
бога за то, что мы живы и здоровы и никуда не пропали. Она поцеловала
меня, погладила по голове, а потом задумалась и стала какая-то скучная -
и вдруг как вздрогнет, будто испугалась:
- Господи помилуй, ночь на дворе, а Сида все еще нету! Куда он мог
пропасть?
Вижу, случай подходящий, я вскочил и говорю:
- Я сбегаю в город, разыщу его.
- Нет уж, пожалуйста, - говорит. - Оставайся, где ты есть. Довольно и
того, что один пропал. Если он к ужину не вернется, поедет твой дядя.
Ну, к ужину он, конечно, не вернулся, и дядя уехал в город сейчас же
после ужина.
Часам к десяти дядя вернулся, немножко встревоженный - он даже и следов
Тома не отыскал. Тетя Салли - та очень встревожилась, а дядя сказал,
что пока еще рано горевать: "Мальчишки - они и есть мальчишки; вот увидишь,
и этот утром явится живой и здоровый". Пришлось ей на этом успокоиться.
Но она сказала, что не будет ложиться, подождет его все-таки и
свечу гасить не будет, чтобы ему было видно. " А потом, когда я лег в
постель, она тоже пошла со мной и захватила свою свечку, укрыла меня и
ухаживала за мной, как родная мать; мне даже совестно стало, я и в глаза
ей смотреть же мог; а она села ко мне на кровать и долго со мной разговаривала:
все твердила, какой хороший мальчик наш Сид, и никак не могла
про него наговориться и то и дело спрашивала ценя, как я думаю: не заблудился
ли он, не ранен ли, а может, утонул, может быть, лежит в эту самую
минуту где-нибудь раненый или убитый, а она даже не знает, где он...
И тут у нее слезы закапали, а я ей все повторяю, что ничего с Сидом не
слупилось и к утру он, наверно, вернется домой; а она меня то погладит
по руке, а то поцелует, велит повторить это еще раз и еще, потому что ей
от этого легче, уж очень она беспокоится. А когда она уходила, то посмотрела
мне в глаза так пристально, ласково и говорит:
- Дверь я не стану запирать, Том. Конечно, есть и окно я громоотвод,
только ты ведь послушаешься - не уйдешь? Ради меня!
Уж как мне хотелось удрать, посмотреть, что делается с Томом, я так и
собирался сделать, но после этого я не мог уйти, Даже за полцарства.
Тетя Салли все не шла у меня из головы, и Том тоже, так это я спал
очень плохо. Два раза я спускался ночью по громоотводу, обходил дом кругом
и видел, что она все сидит у окна, усмотрит на дорогу и плачет, а
возле нее свечка; мне очень хотелось что-нибудь для нее сделать, только
ничего нельзя было; дай, думаю, хоть поклянусь, что никогда больше не
буду ее ворчать. А в третий раз я проснулся уже на рассвете, спустился
вниз; гляжу - а тетя Салли все сидит там, и свечка у нее догорает, а она
уронила свою седую голову на руку - и спит.
ГЛАВА XLII
Перед завтраком старик опять ездил в город, но так и не разыскал Тома;
и оба они сидели за столом задумавшись и молчали, вид у них был
грустный, они ничего не ели, и кофе остывал у них в чашках. И вдруг старик
говорит:
- Отдал я тебе письмо или нет?
- Какое письмо?
- Да то, что я получил вчера на почте?
- Нет, ты мне никакого письма не давал.
- Забыл, должно быть.
И начал рыться в карманах, потом вспомнил, куда он его положил, пошел
и принес - и отдал ей. А она и говорит:
- Да ведь это из Сент-Питерсберга от сестры!
Я решил, что мне будет полезно опять прогуляться, но не мог двинуться
с места. И вдруг... не успела она распечатать письмо, как бросила его и
выбежала вон из комнаты - что-то увидела. И я тоже увидел: Тома Сойера
на носилках, и старичка доктора, и Джима все в том же ситцевом платье,
со связанными за спиной руками, и еще много народу. Я скорей засунул
письмо под первую вещь, какая попалась на глаза, и тоже побежал. Тетя
Салли бросилась к Тому, заплакала и говорит:
- Он умер, умер, я знаю, что умер!
А Том повернул немножко голову и что-то бормочет: сразу видать - не в
своем уме; а она всплеснула руками и говорит:
- Он жив, слава богу! Пока довольно и этого.
Поцеловала его на ходу и побежала в дом - готовить ему постель, на
каждом шагу раздавая всякие приказания и неграм, и всем другим, да так
быстро, что едва язык успевал поворачиваться.
Я пошел за толпой - поглядеть, что будут делать с Джимом, а старичок
доктор и дядя Сайлас пошли за Томом в комнаты. Все эти фермеры ужасно
обозлились, а некоторые даже хотели повесить Джима, в пример всем здешним
неграм, чтобы им было неповадно бегать, как Джим убежал, устраивать
такой переполох и день и ночь держать в страхе целую семью. А другие говорили:
не надо его вешать, совсем это ни к чему - негр не наш, того и
гляди, явится его хозяин и заставит, пожалуй, за него заплатить. Это
немножко охладило остальных: ведь как раз тем людям, которым больше всех
хочется повесить негра, если он попался, обыкновенно меньше всех хочется
платить, когда потеха кончится.
Они долго ругали Джима и раза два-три угостили его хорошей затрещиной,
а Джим все молчал и даже виду не подал, что он меня знает; а они
отвели его в тот же сарай, переодели в старую одежду и опять приковали
на цепь, только уже не к кровати, а к кольцу, которое ввинтили в нижнее
бревно в стене, а по рукам тоже сковали, и на обе ноги тоже надели цепи,
и велели посадить его на хлеб и на воду, пока не приедет его хозяин, а
если не приедет, то до тех пор, пока его не продадут с аукциона, и завалили
землей наш подкоп, и велели двум фермерам с ружьями стеречь сарай
по ночам, а днем привязывать около двери бульдога; потом, когда они уже
покончили со всеми делами, стали ругать Джима просто так, от нечего делать;
а тут подошел старичок доктор, послушал и говорит:
- Не обращайтесь с ним строже, чем следует, потому что он неплохой
негр. Когда я приехал туда, где лежал этот мальчик, я не мог вынуть пулю
без посторонней помощи, а оставить его и поехать за кем-нибудь тоже было
нельзя - он чувствовал себя очень плохо; и ему становилось все хуже и
хуже, а потом он стал бредить и не подпускал меня к себе, грозил, что
убьет меня, если я поставлю мелом крест на плоту, - словом, нес всякий
вздор, а я ничего не мог с ним поделать; тут я сказал, что без чьей-нибудь
помощи мне не обойтись; и в ту же минуту откуда-то вылезает этот
самый негр, говорит, что он мне поможет, - и сделал все, что надо, очень
ловко. Я, конечно, так и придумал, что это беглый негр и есть, а ведь
мне пришлось там пробыть весь тот день до конца и всю ночь. Вот положение,
скажу я вам! У меня в городе осталось два пациента с простудой, и,
конечно, надо бы их навестить, но я не отважился: вдруг, думаю, этот
негр убежит, тогда меня все за это осудят; на реке ни одной лодки не
видно, и позвать некого. Так и пришлось торчать на острове до сегодняшнего
утра; и я никогда не видел, чтобы негр так хорошо ухаживал за
больными; а ведь он рисковал из-за этого свободой, да и устал очень тоже,
- я по всему видел, что за последнее время ему пришлось делать много
тяжелой работы. Мне это очень в нем понравилось. Я вам скажу, джентльмены:
за такого негра не жалко заплатить и тысячу долларов, и обращаться с
ним надо ласково. У меня под руками было все, что нужно, и мальчику там
было не хуже, чем дома; может, даже лучше, потому что там было тихо. Но
мне-то пришлось из-за них просидеть там до рассвета - ведь оба они были
у меня на руках; потом, смотрю, едут какие-то в лодке, и, на их счастье,
негр в это время крепко уснул, сидя на тюфяке, и голову опустил на колени;
я им тихонько сделал знак, они подкрались к нему, схватили и связали,
прежде чем он успел сообразить, в чем дело. А мальчик тоже спал, хотя
очень беспокойно; тогда мы обвязали весла тряпками, прицепили плот к
челноку и потихоньку двинулись к городу, а негр не сопротивлялся и даже
слова не сказал; он с самого начала вел себя тихо. Он неплохой негр,
джентльмены.
Кто-то заметил:
- Да, надо сказать, ничего плохого я тут не вижу, доктор.
Тогда и другие тоже смягчились, а я был очень благодарен доктору за
то, что он оказал Джиму такую услугу; я очень образовался, что и доктор
о нем думает по-моему; я, как только с Джимом познакомился, сразу увидел,
что сердце у него доброе и что человек он хороший. Все согласились,
что он вел себя очень хорошо и заслужил, чтобы на это обратили внимание
и чем-нибудь вознаградили. И все до одного тут же обещали - Видно, что
от души, - не ругать его больше.
Потом они вышли из сарайчика и заперли его на замок. Я думал, они
скажут, что надо бы снять с него хоть одну цепь, потому что эти цепи были
уж очень тяжелые, или что надо бы иду давать не один хлеб и воду, а
еще мясо и овощи, но никому его и в голову не пришло, а я решил, что мне
лучше в это дело не соваться, а рассказать тете Салли то, что говорил
доктор, как только я миную пороги и мели, то есть объясню ей, почему я
забыл сказать, что Сид был ранен, когда мы с ним в челноке гнались за
беглым негром.
Времени у меня было еще много. Тетя Салли день и ночь не выходила из
комнаты больного, а когда я видел дядю Сайласа, я всякий раз удирал от
него.
На другое утро я услышал, что Тому гораздо лучше и что тетя Салли
пошла прилечь. Я проскользнул к больному в комнату, - думаю: если он не
спит, нам с ним вместе надо бы придумать, как соврать половчее, чтобы
сошло для родных. Но он спал, и спал очень спокойно, и лицо у него было
бледное, а не такое огненное, как когда его принесли. Я сел и стал дожидаться,
пока он проснется. Через каких-нибудь полчаса в комнату неслышно
входит тетя Салли, и я опять попался! Она сделала знак, чтобы я сидел
тихо, села рядом со мной и начала шепотом говорить, что все мы теперь
должны радоваться, потому что симптомы у него первый сорт, и он давно
уже спит вот так, и все становится спокойнее и здоровей с виду, и десять
шансов против одного за то, что он проснется в своем уме.
Мы сидели и стерегли его, и скоро он пошевелился, открыл глаза, как
обыкновенно, поглядел и говорит:
- Э, да ведь я дома! Как же это так? А плот где?
- Плот в порядке, - говорю я.
- А Джим?
- Тоже, - говорю я, но не так твердо.
Он ничего не заметил и говорит:
- Отлично! Великолепно! Теперь все кончилось, и бояться нам нечего!
Ты сказал тете?
Я хотел ответить "да", а тут она сама говорит:
- Про что это, Сид?
- Да про то, как мы все это устроили.
- Что "все"?
- Да все; ведь только одно и было: как мы с Томом освободили беглого
негра.
- Боже милостивый! Освободили бег... О чем это ты, милый? Господи,
опять он заговаривается!
- Нет, не заговариваюсь, я знаю, о чем говорю. Мы его освободили, мы
с Томом. Решили так сделать и сделали. Да еще как превосходно!
Он пустился рассказывать, а она его не останавливала, все сидела и
слушала и глядела на него круглыми глазами, и я уж видел, что мне в это
дело соваться нечего.
- Ну как же, тетя, чего нам это стоило! Работали целыми неделями, час
за часом, каждую ночь, пока вы все спали. Нам пришлось красть и свечи, и
простыню, и рубашку, и ваше платье, и ложки, и жестяные тарелки, и ножи,
и сковородку, и жернов, и муку - да всего и не перечесть! Вы себе представить
не можете, чего нам стоило сделать пилу, и перья, и надписи, и
все остальное, и как это было весело! А потом надо было еще рисовать
гроб и кости, писать анонимные письма от разбойников, вылезать и влезать
по громоотводу, вести подкоп, делать веревочную лестницу и запекать ее в
пироге, пересылать в вашем кармане ложки для работы...
- Господи помилуй!
- ... напускать в сарайчик змей, крыс, пауков, чтобы Джим не скучал
один; а потом вы так долго продержали Тома с маслом в шляпе, что едва
все дело нам не испортили: мы не успели уйти, и фермеры нас застали еще
в сарайчике; мы скорее вылезли и побежали, а они нас услышали и пустились
в погоню; тут меня и подстрелили, а потом мы свернули с дороги, дали
им пробежать мимо себя; а когда вы спустили собак, то им бежать за
нами было неинтересно, они бросились туда, где шум, мы сели в челнок и
благополучно переправились на плот, и Джим теперь свободный человек, и
мы все это сами сделали - вот здорово, тетечка!
- Ну, я ничего подобного не слыхала, сколько ни живу на свете! Так
это вы, озорники этакие, столько наделали нам хлопот, что у всех голова
пошла кругом, и напугали всех чуть не до смерти?! Хочется мне взять сейчас
да и выколотить из вас всю дурь, вот сию минуту! Подумать только, а
я-то не сплю, сижу ночь за ночью, как... Ну, негодник эдакий, вот только
выздоровеешь, я уж за тебя примусь, повыбью из вас обоих всякую чертовщину!
Но Том весь сиял от гордости и никак не мог удержаться - все болтал и
болтал, а она то и дело перебивала его и все время сердилась и выходила
из себя, и оба они вместе орали, как кошки на крыше; а потом она и говорит:
- Ну, хорошо, можешь радоваться, сколько тебе угодно, но смотри, если
ты еще раз сунешься не в свое дело...
- В какое дело? - говорит Том, а сам больше не улыбается: видно, что
удивился.
- Как - в какое? Да с этим беглым негром, конечно. А ты что думал?
Том посмотрел на меня очень сурово и говорит:
- Том, ведь ты мне только что сказал, что Джим в безопасности. Разве
он не убежал?
- Кто? - говорит тетя Салли. - Беглый негр? Никуда он не убежал. Его
опять поймали, живого и невредимого, и он опять сидит в сарае и будет
сидеть на хлебе и на воде и в цепях; а если хозяин за ним не явится, то
его продадут.
Том сразу сел на кровать, - глаза у него загорелись, а ноздри задвигались,
как жабры, - и кричит:
- Они не имеют никакого права запирать его! Беги! Не теряй ни минуты!
Выпусти его, он вовсе не раб, а такой же свободный, как и все люди на
земле!
- Что этот ребенок выдумывает!
- Ничего я не выдумываю, тут каждое слово правда, тетя Салли! А если
никто не пойдет, я сам туда пойду! Я всю жизнь Джима знаю, и Том его
знает тоже. Старая мисс Уотсон умерла два месяца назад. Ей стало стыдно,
что она хотела продать Джима в низовья реки, она это сама говорила; вот
она и освободила Джима в своем завещании.
- Так для чего же тебе понадобилось его освобождать, если он уже свободный?
- Вот это вопрос, - это как раз похоже на женщин! А как же приключения-то?
Да я бы и в крови по колено не побоялся... Ой, господи, тетя
Полли!
И провалиться мне на этом месте, если она не стояла тут, в дверях,
довольная и кроткая, как ангел.
Тетя Салли бросилась к ней, заплакала и принялась ее обнимать, да
так, что чуть не оторвала ей голову; а я сразу понял, что самое подходящее
для меня место - под кроватью; похоже было, что над нами собирается
гроза. Я выглянул, смотрю - тетя Полли высвободилась и стоит, смотрит на
Тома поверх очков - да так, будто с землей сровнять его хочет. А потом и
говорит:
- Да, Том, лучше отвернись в сторонку. Я бы на твоем месте тоже отвернулась.
- Боже ты мой! - говорит тетя Салли. - Неужели он так изменился? Ведь
это же не Том, это Сид! Он... он... да где же Том? Он только что был
тут, сию минуту.
- Ты хочешь сказать, где Гек Финн, - вот что ты хочешь сказать! Я
столько лет растила этого озорника Тома, мне ли его не узнать! Вот было
бы хорошо! Гек Финн, вылезай из-под кровати сию минуту!
Я и вылез, только совсем оробел.
Тетя Салли до того растерялась, что уж дальше некуда; разве вот один
только дядя Сайлас растерялся еще больше, когда приехал из города и все
это ему рассказали. Он сделался, можно сказать, вроде пьяного и весь остальной
день ничего не соображал и такую сказал проповедь в тот день,
что даже первый мудрец на свете и тот ничего в ней не разобрал бы, так
что после этого все к нему стали относиться с почтением. А тетя Полли
рассказала им, кто я такой и откуда взялся, и мне пришлось говорить, что
я не знал, как выйти из положения, когда миссис Фелпс приняла меня за
Тома Сойера... (Тут она перебила меня и говорит: "Нет, ты зови меня
по-старому: тетя Салли, я теперь к этому привыкла и менять ни к чему! ")
Когда тетя Салли приняла меня за Тома Сойера, и мне пришлось это терпеть,
другого выхода не было, а я знал, что Том не обидится - напротив,
будет рад, потому что получается таинственно, у него из этого выйдет целое
приключение, и он будет доволен. Так оно и оказалось. Он выдал себя
за Сида и устроил
...Закладка в соц.сетях
