Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...чий замок. Том пошел к котлу для варки мыла,
поискал там и принес железную штуку, которой поднимают крышку котла; он
взял ее и выломал один пробой у двери. Цепь упала, мы отворили дверь,
вошли, зажгли спичку и видим, что это только пристройка к сарайчику, а
сообщения между ними нет; и пола в сарае тоже нет, и вообще ничего в нем
нет, кроме ржавых, никому не нужных мотыг и лопат да сломанного плуга.
Спичка погасла, и мы ушли, воткнув пробой на старое место, и с виду
дверь была опять как следует заперта. Том обрадовался и говорит:
- Ну, теперь все хорошо! Мы для него устроим подкоп. Это у нас займет
целую неделю.
После этого мы вернулись домой; я вошел в дом с черного хода - они
там дверей не запирали, надо было только потянуть за кожаный ремешок; но
для Тома Сойера это было неподходяще: таинственности мало, ему непременно
надо было влезать по громоотводу. Раза три он долезал до половины и
каждый раз срывался и напоследок чуть не разбил себе голову. Он уж думал,
что придется это дело бросить, а потом отдохнул, решил попробовать
еще раз наудачу - и все-таки влез.
Утром мы поднялись чуть свет и пошли к негритянским хижинам, чтобы
приучить к себе собак и познакомиться поближе с тем негром, который кормил
Джима, - если это действительно Джиму носили еду. Негры как раз позавтракали
и собирались в поле, а Джимов негр накладывал в миску хлеба,
мяса и всякой еды, и в то время, как остальные уходили, из большого дома
ему прислали ключ.
У этого негра было добродушное, глуповатое лицо, а волосы он перевязывал
нитками в пучки, для того чтобы отвадить ведьм. Он рассказывал,
что ведьмы ужасно донимают его по ночам; ему мерещатся всякие чудеса,
слышатся всякие слова и звуки, и никогда в жизни с ним еще не бывало,
чтобы надолго Привязалась такая нечисть.
Он разговорился про свои несчастья и до того увлекся, что совсем позабыл
про дело. Том и спрашивает:
- А ты кому несешь еду? Собак кормить собираешься?
Негр заулыбался, так что улыбка расплылась у него по всему лицу, вроде
как бывает, когда запустишь кирпичом в лужу, и говорит:
- Да, мистер Сид, собаку. И занятная же собачка! Не хотите ли поглядеть?
- Хочу.
Я толкнул Тома и шепчу ему:
- Что ж ты, так и пойдешь к нему днем? Ведь по плану не полагается.
- Тогда не полагалось, а теперь полагается.
Мы пошли, - провалиться бы ему! - только мне это очень не понравилось.
Входим туда и почти ничего не видим - такая темнота; зато Джим и
вправду там сидел; он-то нас разглядел и обрадовался:
- Да ведь это Гек! Господи помилуй, никак и мистер Том здесь?
Я наперед знал, что так будет, только этого и ждал. Как теперь быть,
я понятия не имел, а если б и знал, так ничего не мог поделать, потому
что этот самый негр вмешался тут и говорит:
- Боже ты мой, да никак он вас знает?
Теперь мы пригляделись и все хорошо видели. Том посмотрел на негра
пристально и как будто с удивлением и спрашивает:
- Кто нас знает?
- Да вот этот самый беглый негр.
- Не думаю, чтобы знал; а с чего это тебе пришло в голову?
- С чего пришло? Да ведь он сию минуту крикнул, что он вас знает.
Том говорит, как будто с недоумением:
- Ну, это что-то очень странно... Кто кричал? Когда кричал? Что же он
кричал? - Потом повертывается ко мне и преспокойно спрашивает: - Ты слыхал
что-нибудь?
Разумеется, на это можно было ответить только одно, и я сказал:
- Нет, я ничего ровно не слыхал, никто ничего не говорил.
Тогда Том обращается к Джиму, глядит на него так, будто первый раз в
жизни его видит, и спрашивает:
- Ты что-нибудь говорил?
- Нет, сэр, - отвечает Джим, - я ничего не говорил, сэр.
- Ни единого слова?
- Да, сэр, ни единого.
- А ты нас раньше видел?
- Нет, сэр, сколько припомню" не видал.
Том повертывается к негру, - а тот даже оторопел и глаза вытаращил, -
и говорит строгим голосом:
- Что это с тобой творится такое? С чего тебе вздумалось, будто он
кричал?
- Ох, сэр, это все проклятые ведьмы, мне хоть помереть в ту же пору!
Это все они, сэр, они меня в гроб уложат, всегда напугают до смерти! Не
говорите про это никому, сэр, а то старый мистер Сайлас будет ругаться;
он говорит, что никаких ведьм нету. Жалко, ей-богу, что его тут не было,
- любопытно, что бы он сейчас сказал! Небось на этот раз не отвертелся
бы! Да что уж, вот так и всегда бывает: кто повадился пить, тому не протрезвиться;
сами ничего не увидят и толком разобрать не могут, а ты увидишь
да скажешь им, так они еще и не верят.
Том дал ему десять центов и пообещал, что мы никому не скажем; велел
ему купить еще ниток, чтобы перевязывать себе волосы, а потом поглядел
на Джима и говорит:
- Интересно, повесит дядя Сайлас этого негра или нет? Если бы я поймал
такого неблагодарного негра, который посмел убежать, так уж я бы его
не отпустил, я бы его повесил!
А пока негр подходил к двери, разглядывал монету и пробовал на зуб,
не фальшивая ли, Том шепнул Джиму:
- И виду не подавай, что ты нас знаешь. А если ночью услышишь, что
копают, так это мы с Геком: мы хотим тебя освободить.
Джим только-только успел схватить нас за руки и пожать их, а тут и
негр вернулся. Мы сказали, что и еще придем, если он нас возьмет с собой;
а негр сказал: отчего же не взять, особенно в темные вечера, -
ведьмы больше в темноте к нему привязываются, так это даже и лучше, чтобы
побольше было народу.
ГЛАВА XXXV
До завтрака оставалось, должно быть, не меньше часа, и мы пошли в
лес. Том сказал, что копать надо при свете, а от фонаря свет уж очень
яркий, как бы с ним не попасться; лучше набрать побольше гнилушек, которые
светятся, положить их где-нибудь в темном месте, они и будут светиться
понемножку.
Мы притащили целую охапку сухих гнилушек, спрятали в бурьяне, а сами
сели отдохнуть. Том недовольно проворчал:
- А ей-богу, все это до того легко и просто, что даже противно делается?
Потому и трудно придумать какой-нибудь план поинтересней. Даже
сторожа нет, некого поить дурманом, - а ведь сторож обязательно должен
быть! Даже собаки нет, чтобы дать ей сонного зелья. Цепь у Джима длиной
в десять футов, только на одной ноге, и надета на ножку кровати; всего и
дела, что приподнять эту ножку да снять цепь. А дядя Сайлас всякому верит:
отдал ключ какому-то безмозглому негру, и никто за этим негром не
следит. Джим и раньше мог бы вылезти в Окошко, только с десятифутовой
цепью далеко не уйдешь. Просто досадно, Гек, ведь глупее ничего быть не
может! Самому Приходится выдумывать всякие трудности. Что ж, ничего не
поделаешь! Придется как-нибудь изворачиваться с тем, что есть под руками.
Во всяком случае, один плюс тут есть: для нас больше чести выручать
его из разных затруднений и опасностей, когда никто этих опасностей для
нас не приготовил и мы сами должны все придумывать из головы, хоть это
вовсе не наша обязанность. Взять хотя бы фонарь. Если говорить прямо,
приходится делать вид, будто с фонарем опасно. Да тут хоть целую процессию
с факелами устраивай, никто и не почешется, ядумаю. Кстати, вот что
мне пришло в голову: первым долгом надо разыскать что-нибудь такое, из
чего можно сделать пилу.
- А для чего нам пила?
- Как, для чего нам пила? Ведь нужно же отпилить ножку кровати, чтобы
снять с нее цепь!
- Да ведь ты сам сказал, что цепь и так снимается, надо только приподнять
ножку.
- Вот это на тебя похоже, Гек Финн! Непременно выберешь самый что ни
на есть детский способ. Что же ты, неужели и книг никаких не читал? Ни о
бароне Трэнке, ни о Казанове, ни о Бенвенуто Челлини? А Генрих Наваррский?
Да мало ли еще знаменитостей! Где ж это слыхано, чтобы заключенных
освобождали таким простецким способом? Нет, все авторитеты говорят
в один голос, что надо ножку перепилить надвое и так оставить, а
опилки проглотить, чтоб никто не заметил, а ножку замазать грязью и салом,
чтобы даже самый зоркий тюремщик не мог разглядеть, где пилили, и
думал, что ножка совсем целая. Потом, в ту ночь, когда ты совсем приготовишься
к побегу, пнешь ее ногой - она и отлетит; снимешь цепь - вот и
все. Больше и делать почти нечего: закинешь веревочную лестницу на зубчатую
стену, соскользнешь в ров, сломаешь себе ногу, потому что лестница
коротка - целых девятнадцати футов не хватает, - а там уж тебя ждут лошади,
и верные слуги хватают тебя, кладут поперек седла и везут в твой
родной Лангедок, или в Наварру, или еще куда-нибудь. Вот это я понимаю,
Гек! Хорошо, если б около этой хибарки был ров! Если будет время, так в
ночь побега мы его выкопаем.
Я говорю:
- А на что нам ров, когда мы Джима выкрадем через подкоп?
А он даже и не слушает. Забыл и про меня, и про все на свете, схватился
рукой за подбородок и думает; потом вздохнул, покачал головой,
опять вздохнул и говорит:
- Нет, это ни к чему, никакой надобности нет"
- Это ты про что? - спрашиваю.
- Да отпиливать Джиму ногу.
- Господи помилуй! - говорю. - Ну конечно, какая же в этом надобность?
А для чего все-таки тебе вздумалось отпиливать ему ногу?
- Многие авторитеты так делали. Они не могли снять цепь - отрубали
себе руку и тогда бежали. А ногу было бы еще лучше. Но придется обойтись
без этого. Особой необходимости у нас нет, а кроме того, Джим - негр, и
не поймет, для чего это нужно; ему ведь не растолкуешь, что в Европе так
принято... Нет, придется это бросить! Ну, а веревочную лестницу - это
можно: мы разорвем свои простыни и в два счета сделаем Джиму веревочную
лестницу. А переслать ее можно будет в пироге, - уж это всегда так делают.
И похуже бывают пироги, да приходится есть.
- Что ты это плетешь, Том Сойер? - говорю я. - Ненужно Джиму никаких
веревочных лестниц.
- Нет, нужно. Ты лучше скажи, что сам плетешь неизвестно что, и ведь
ничего в этом деле не смыслишь! Веревочная лестница ему нужна, у всех
она бывает.
- А что он с ней будет делать?
- Что делать будет? Спрячет ее в тюфяк - не сумеет, что ли? Все так
делают, значит, и ему надо. Гек, ты, кажется, ничего не хочешь делать по
правилам - каждый раз что-нибудь новенькое да придумаешь. Если даже эта
лестница ему не пригодится, ведь она же останется у него в тюфяке после
побега? Ведь это улика? Ты думаешь, улики не понадобятся? Еще как! А ты
хочешь, чтобы совсем улик не осталось? Вот это было бы хорошенькое
дельце, нечего сказать! Я такого никогда в жизни не слыхал.
- Ну, - говорю, - если уж так полагается по правилам, чтоб у него была
лестница, - ладно, пускай будет, я вовсе не хочу идти против правил.
Одно только, Том Сойер: если мы порвем простыни, чтобы сделать Джиму
лестницу, у нас будут неприятности с тетей Салли, это уж как пить дать.
А я так думаю: лестница из ореховой коры ничего не стоит, добро на нее
изводить не нужно, а в пирог ее можно запечь не хуже, чем тряпичную, и в
тюфяк спрятать тоже. А Джим не очень в этих делах разбирается, ему все
равно, какую ни...
- Ну и чушь ты несешь, Гек Финн! Если б я не смыслил ничего, так помалкивал
бы! Где это слыхано, чтобы государственный преступник бежал по
лестнице из ореховой коры? Да это курам на смех!
- Ну ладно, Том, делай как знаешь; только все-таки, если хочешь послушать
моего совета, лучше позаимствовать простыню с веревки.
Он сказал, что это можно. Тут у него явилась еще одна мысль, и он
сказал:
- Позаимствуй кстати и рубашку.
- А для чего нам рубашка, Том?
- Для Джима - вести дневник.
- Какой еще дневник? Джим и писать-то не умеет!
- Ну, положим, что не умеет, но ведь он сможет ставить какие-нибудь
значки, если мы сделаем ему перо из оловянной ложки или из старого обруча
с бочки?
- Да что ты, Том! Можно выдернуть перо у гуся - и лучше, К гораздо
скорей.
- У узников гуси по камере не бегают, чтобы можно было перья дергать,
эх ты, голова! Они всегда делают перья из чегонибудь самого твердого и
неподходящего, вроде обломка медного подсвечника, да и мало ли что подвернется
под руку! И на это у них уходит много времени - недели, а то и
месяцы, потому что перо они оттачивают об стенку. Гусиным пером они писать
ни за что не станут, хоть бы оно и оказалось под рукой. Это не принято.
- Ну ладно, а из чего же мы ему сделаем чернила?
- Многие делают из ржавчины со слезами; только это кто Попроще и женщины,
а знаменитости пишут своей кровью.
- И Джим тоже может; а когда ему понадобится известить весь мир, что
он заключен, послать самое простое таинственное сообщение, так он может
нацарапать его вилкой на жестяной тарелке и выбросить в окно. Железная
Маска всегда так делал, и это тоже очень хороший способ.
- У Джима нет жестяных тарелок. Его кормят из миски.
- Это ничего, мы ему достанем.
- Все равно никто не разберет.
- Это вовсе не важно, Гек Финн. Его дело - написать и выбросить тарелку
за окно. А читать ее тебе незачем. Все равно половину разобрать
нельзя, что они там пишут на тарелках или еще на чем.
- Тогда какой же смысл тарелки портить?
- Вот еще! Ведь это же не его тарелки!
- Все равно, чьи-нибудь, ведь верно?
- Ну так что ж? Узнику-то какое дело, чьи они...
Он не договорил - мы услышали рожок, который звал к батраку, и пошли
домой.
За это утро мне удалось позаимствовать с веревки простыню и белую рубашку;
я разыскал еще старый мешок и положил их туда, а потом мы взяли
гнилушки и тоже туда сунули. Я называю это "заимствовать", потому что
мой родитель всегда так говорил, но Том сказал, что это не заем, а кража.
Он сказал, что мы помогаем узнику, а ему все равно, как добыть вещь,
лишь бы добыть, и никто его за это не осудит. Вовсе не преступление, если
узник украдет вещь, которая нужна ему для побега, То его право; и для
узника мы имеем полное право красть в этом доме все, что нам только понадобится
для его освобождения из тюрьмы. Он сказал, что если бы мы были
не узники, тогда, конечно, другое дело, и разве только уж самый последний
негодяй, дрянь какая-нибудь станет красть, если не сидит в тюрьме.
Так что мы решили красть все, что только под руку подвернется. А как-то
на днях, уже после этого, он завел целый разговор из-за пустяков - из-за
того, что я стащил арбуз с огорода у негров и съел его. Он меня заставил
пойти и отдать неграм десять центов, не объясняя за что. Сказал, что
красть можно только то, что понадобится. "Что же, - говорю, - значит,
арбуз мне понадобился". А он говорит, что арбуз мне понадобился вовсе не
для того, чтобы бежать из тюрьмы, - вот в чем разница. Говорит: "Вот если
бы ты спрятал в нем нож для передачи Джиму, чтобы он мог убить тюремщика,
тогда другое дело - все было бы в порядке". Ну, я не стал с ним
спорить, хотя не вижу, какой мне интерес стараться для узника, если надо
сидеть да раздумывать над всякими тонкостями каждый раз, как подвернется
случай стянуть арбуз.
Так вот, я уже говорил, что в это утро мы подождали, пока все разойдутся
по своим делам и во дворе никого не будет видно, и только после
этого Том отнес мешок в пристройку, а я стоял во дворе - сторожил. Он
скоро вышел оттуда, и мы с ним пошли и сели на бревна - поговорить. Он
сказал:
- Теперь все готово, кроме инструмента; ну а это легко достать.
- Кроме инструмента?
- Ну да.
- Это для чего же инструмент?
- Как для чего? Чтобы копать. Ведь не зубами же мы землю выгрызать
будем?
- А эти старые мотыги и лопаты, что в пристройке, не годятся разве? -
спрашиваю.
Он оборачивается ко мне, глядит с таким сожалением, что просто плакать
хочется, и говорит:
- Гек Финн, где это ты слышал, чтоб у узников были мотыги и лопаты и
всякие новейшие приспособления, для того чтобы вести подкоп? Я тебя
спрашиваю, если ты хоть что-нибудь соображаешь: как же он прославится?
Уж тогда чего проще - дать ему ключ, и дело с концом. Мотыги, лопаты!
Еще чего! Да их и королям не дают.
- Ну ладно, - говорю, - если нам мотыги и лопаты не подходят, тогда
что же нам нужно?
- Ножи, как у мясников.
- Это чтобы вести подкоп под хибарку?
- Ну да!
- Да ну тебя, Том Сойер, это просто глупо.
- Все равно, глупо или неглупо, а так полагается - самый правильный
способ. И никакого другого способа нет; сколько я ни читал в книжках про
это, мне не приходилось слышать, чтобы делали по-другому. Всегда копают
ножом, да не землю, заметь себе, - всегда у них там твердая скала. И
сколько времени на это уходит, неделя за неделей... а они все копают,
копают! Да вот, например, один узник в замке д'Иф, в Марсельской гавани,
рылся-рылся и вышел на волю таким способом. И как ты думаешь, сколько
времени он копал?
- Я почем знаю!
- Нет, ты отгадай!
- Ну, не знаю. Месяца полтора?
- Тридцать семь лет! И вышел из-под земли в Китае. Вот как бывает!
Жалко, что у нас тут тюрьма стоит не на скале!
- У Джима в Китае никого и знакомых нет.
- А при чем тут знакомые? У того узника тоже не было знакомых. Всегда
ты собьешься с толку. Держался бы ближе к делу!
- Ну ладно, мне все равно, где бы он ни вылез, лишь бы выйти на волю;
и Джиму тоже, я думаю, все равно. Только вот что: не такой Джим молодой,
чтобы его ножом откапывать. Он помрет до тех пор.
- Нет, не помрет. Неужели ты думаешь, что нам понадобится тридцать
семь лет? Ведь копать-то мы будем мягкую землю!
- А сколько понадобится, Том?
- Ну, нам ведь нельзя копать столько, сколько полагается, а то как бы
дяде Сайласу не написали оттуда, из-под Нового Орлеана. Как бы он не узнал,
что Джим вовсе не оттуда. Тогда он тоже что-нибудь напишет, - может,
объявление про Джима, я почем знаю... Значит, мы не можем рисковать
- возиться с подкопом столько, сколько полагается. По правилам надо бы,
я думаю, копать два года; но нам этого никак нельзя. Неизвестно, что
дальше будет, а потому я советую сделать так: копать понастоящему, как
можно скорей, а потом взять да и вообразить, будто мы копали тридцать
семь лет. Тогда можно будет в два счета его выкрасть и увезти, как
только поднимется тревога. Да, я думаю, что это будет самое лучшее.
- Ну, тут еще есть какой-то смысл, - говорю. - Вообразить нам ничего
не стоит, и хлопот с этим никаких; если надо, так я могу вообразить, что
мы полтораста лет копали. Это мне нетрудно, стоит только привыкнуть. Так
я сейчас сбегаю достану где-нибудь два ножа.
- Доставай три, - говорит он, - из одного мы сделаем пилу.
- Том, если такое предложение не против правил и не против религии, -
говорю я, - так вон там, под навесом позади коптильни, есть ржавая пила.
Он посмотрел на меня вроде как бы с досадой и с огорчением и сказал:
- Тебя ничему путному не научишь, Гек, нечего и стараться! Беги доставай
ножи - три штуки!
И я побежал.
В ту ночь, как только все уснули, мы спустились во двор по громоотводу,
затворились в сарайчике, высыпали на пол кучу гнилушек и принялись
за работу. Мы расчистили себе место, футов в пять или шесть, вдоль нижнего
бревна. Том сказал, что это будет как раз за кроватью Джима, под
нее мы и подведем подкоп, а когда кончим работу, никто даже не узнает,
что там есть дыра, потому, что одеяло у Джима висит чуть не до самой
земли, и только если его приподнимешь и заглянешь под кровать, тогда будет
видно. Мы копали и копали ножами чуть не до полуночи, устали, как
собаки, и руки себе натерли до волдырей, а толку было мало. Наконец я
говорю:
- Знаешь, Том Сойер, это не на тридцать семь лет работа, а, пожалуй,
и на все тридцать восемь.
Он ничего не ответил, только вздохнул, а после того скоро бросил копать.
Вижу, задумался и думал довольно долго; потом говорит:
- Не стоит и стараться, Гек; ничего не выйдет. Если бы мы были узники,
ну тогда еще так, потому что времени у них сколько угодно, торопиться
некуда; да и копать пришлось бы пять минут в день, пока сменяют
часовых, так что волдырей на руках не было бы; вот мы и копали бы себе
год за годом, и все было бы правильно - так, как полагается. А теперь
нам дурака валять некогда, надо поскорей, времени лишнего у нас нет. Если
мы еще одну ночь так прокопаем, придется на неделю бросать работу,
пока волдыри не пройдут, - раньше, пожалуй, мы и ножа в руки взять не
сможем.
- Так что же нам делать, Том?
- Я тебе скажу что. Может, это и неправильно, и нехорошо, и против
нравственности, и нас за это осудят, если узнают, но только другого способа
все равно нет: будем копать мотыгами, а вообразим, будто это ножи.
- Вот это дело! - говорю. - Ну, Том Сойер, голова у тебя и раньше
здорово работала, а теперь еще лучше. Мотыги - это вещь, а что нехорошо
и против нравственности, так мне на это ровным счетом наплевать. Когда
мне вздумается украсть негра, или арбуз, или учебник из воскресной школы,
я разбираться не стану, как там по правилам полагается делать, лишь
бы было сделано. Что мне нужно - так это негр, или арбуз, или учебник;
если мотыгой ловчее, так я мотыгой и откопаю этого негра, или там арбуз,
или учебник; а твои авторитеты пускай думают, что хотят, я за них и дохлой
крысы не дам.
- Ну что ж, - говорит, - в таком деле можно и вообразить что-нибудь,
и мотыгу пустить в ход; а если бы не это, я и сам был бы против, не позволил
бы себе нарушать правила: что полагается, то полагается, а что нет
- то нет; и если кто знает, как надо, тому нельзя действовать без разбору,
как попало. Это тебе можно откапывать Джима мотыгой, просто так, ничего
не воображая, потому что ты ровно ничего не смыслишь; а мне нельзя,
потому что я знаю, как полагается. Дай сюда нож!
У него был ножик, но я все-таки подал ему свой. Он швырнул его на
землю и говорит:
- Дай сюда нож!
Я сначала не знал, что делать, потом сообразил. Порылся в куче
старья, разыскал кирку и подаю ему, а он схватил и давай копать и ни
слова мне не говорит.
Он и всегда был такой привередник. Все у него по правилам. Я взял
тогда лопату, и мы с ним давай орудовать то киркой, то лопатой, так что
только комья летели. Копали мы, должно быть, полчаса - больше не могли,
очень устали, и то получилась порядочная дыра. Я поднялся к себе наверх,
подошел к окну и вижу: Том старается вовсю - хочет влезть по громоотводу,
только ничего у него не получается с волдырями на руках. В конце
концов он сказал:
- Ничего не выходит, никак не могу влезть. Как по-твоему, что мне делать?
Может, придумаешь что-нибудь?
- Да, - говорю, - только это, пожалуй, против правил. Ступай по лестнице,
а вообрази, будто это громоотвод.
Так он и сделал.
На другой день Том стащил в большом доме оловянную ложку и медный
подсвечник, чтобы наделать Джиму перьев, я еще шесть сальных свечей; а я
все слонялся вокруг негритянских хижин, поджидая удобного случая, и стащил
три жестяные тарелки. Том сказал, что этого мало, а я ответил, что
все равно никто этих тарелок не увидит, потому что, когда Джим выбросит
их в окно, они упадут в бурьян около собачьей конуры, мы их тогда подберем,
- и пускай он опять на них пишет. Том успокоился и сказал:
- Теперь надо подумать, как переправить вещи Джиму.
- Протащим их в дыру, - говорю, - когда кончим копать.
Он только посмотрел на меня с презрением и выразился в таком роде,
что будто бы отродясь не слыхал про такое идиотство, а потом опять стал
думать. И в конце концов сказал, что наметил два-три способа, только останавливаться
на каком-нибудь из них пока нет надобности. Сказал, что
сначала надо поговорить с Джимом.
В этот вечер мы спустились по громоотводу в начале одиннадцатого,
захватили с собой одну свечку, постояли под окошком у Джима и услышали,
что он храпит; тогда мы бросили свечку в окно, но он не проснулся. Мы
начали копать киркой и лопатой, и часа через два с половиной вся работа
была кончена. Мы влезли под кровать к Джиму, а там и в хибарку, пошарили
ощупью, нашли свечку, зажгли ее и сначала постояли около Джима, поглядели,
какой он, - оказалось, что крепкий и здоровый с виду, - а потом стали
будить его потихоньку. Он так нам обрадовался, что чуть не заплакал,
называл нас "голубчиками" и всякими ласковыми именами, потом захотел,
чтобы мы сейчас же принесли откуда-нибудь зубило, сняли цепь у него с
ноги и убежали бы вместе с ним, не теряя ни минуты. Но Том доказал ему,
что это будет не по правилам, сел к нему на кровать и рассказал, какие у
нас планы и как мы все это переменим в один миг, если поднимется тревога;
и что бояться ему нечего - мы его освободим обязательно.
Тогда Джим согласился и сказал: пускай все так и будет. И мы еще долго
с ним сидели; сначала толковали про старые времена, а после Том стал
его про все расспрашивать, и когда узнал, что дядя Сайлас приходит чуть
ли не каждый день и молится вместе с ним, а тетя Салли забегает узнать,
хорошо ли ему тут и сыт ли он, - добрей и быть нельзя! - то сказал:
- Ну, теперь я знаю, как это устроить. Мы тебе кое-что будем посылать
с ними.
Я ему говорю:
- Вот это ты напрасно, про такое идиотство я отроду не слыхал!
Но он даже не обратил внимания на мои слова, и продолжал рассказывать
дальше. Он и всегда был такой, если что задумает. Он сказал Джиму, что
мы доставим ему пирог с лестницей и другие крупные вещи через Ната - того
негра, который носит ему еду, а ему надо только глядеть в оба, ничему
не удивляться и только стараться, чтобы Нат не видел, как он их достанет.
А вещи помельче мы будем класть дяде в карманы, и Джиму надо только
будет их оттуда незаметно вытащить; будем также привязывать к тесемкам
теткиного фартука или класть ей в карман, когда подвернется случай. Сказал
ему также, какие это будут вещи и для чего они. А еще Том научил
его, как вести дневник на рубашке, и всему, чему следует. Все ему рассказал.
Джим никак не мог понять, зачем все это надо, но решил, что нам
лучше знать, раз мы белые; в общем, он остался доволен и сказал, что так
все и сделает, как Том велел.
У Джима было много табаку и трубок из маисовых початков, так что м
...Закладка в соц.сетях
