Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...тов высунул
голову в двух шагах от меня; я уж думал, что теперь мне крышка, а он
опять убрал голову и говорит:
- Перевесь подальше этот чертов фонарь, Билл, чтоб его не было видно.
Он бросил в лодку мешок с какими-то вещами, влез в нее сам и уселся.
Это был Паккард. Потом вышел Билл и тоже сел в лодку. Паккард сказал тихим
голосом:
- Готово, отчаливай!
Я едва удержался за выступ - до того вдруг ослабел. Но тут Билл сказал:
- Погоди, а его ты обыскал?
- Нет. А ты?
- Тоже нет. Значит, его доля при нем и осталась.
- Ну, так пойдем; какой толк брать барахло, а деньги оставлять!
- Послушай, а он не догадается что у нас на уме?
- Может, и не догадается. Но надо же нам забрать эти деньги. Идем!
И они вылезли из лодки и пошли обратно в каюту.
Дверь за ними захлопнулась, потому что крен был как раз в эту сторону.
Через полсекунды я очутился в лодке, и Джим тоже ввалился вслед за
мной. Я схватил нож, перерезал веревку, и мы отчалили.
До весел мы и не дотронулись, не промолвили ни слова даже шепотом,
боялись даже вздохнуть. Мы быстро скользили вниз по течению, в мертвой
тишине, проплыли мимо кожуха и мимо пароходной кормы; еще секунда-другая,
и мы очутились шагов за сто от разбитого парохода, тьма поглотила
его, и ничего уже нельзя было разглядеть; теперь мы были в безопасности
и сами знали это.
Когда мы отплыли по течению шагов на триста - четыреста, в дверях
рубки на секунду сверкнул искоркой фонарь, и мы поняли, что мошенники
хватились своей лодки и теперь начинают понимать, что им придется так же
плохо, как и Тернеру.
Тут Джим взялся за весла, и мы пустились вдогонку за своим плотом.
Только теперь я в первый раз пожалел этих мошенников - раньше мне, должно
быть, было некогда. Я подумал, как это страшно, даже для убийц, очутиться
в таком безвыходном положении. Думаю: почем знать, может, я и сам
когда-нибудь буду бандитом, - небось мне такая штука тоже не понравится!
И потому я сказал Джиму:
- Как только увидим огонек, то сейчас же и причалим к берегу, повыше
или пониже шагов на сто, в таком месте, где можно будет хорошенько спрятать
тебя вместе с лодкой, а потом я придумаю что-нибудь: пойду искать
людей - пускай заберут эту шайку и спасут их всех, чтобы можно было повесить
потом, когда придет их время.
Но это была неудачная мысль. Скоро опять началась гроза, на этот раз
пуще прежнего. Дождь так и хлестал, и нигде не видно было ни огонька, -
должно быть, все спали. Мы неслись вниз по реке и глядели, не покажется
ли где огонек или наш плот. Прошло очень много времени; и дождь наконец
перестал, но тучи все не расходились, и молния все поблескивала; как
вдруг, во время одной такой вспышки, видим - впереди что-то чернеет на
воде; мы - скорее туда.
Это был наш плот. До чего же мы обрадовались, когда опять перебрались
на него! И вот впереди, на правом берегу, замигал огонек. Я сказал, что
сейчас же туда и отправлюсь. Лодка была до половины завалена добром, которое
воры награбили на разбитом пароходе. Мы свалили все в кучу на плоту,
и я велел Джиму плыть потихоньку дальше и зажечь фонарь, когда он
увидит, что уже проплыл мили две, и не гасить огня, пока я не вернусь;
потом я взялся за весла и направился туда, где горел свет. Когда я подплыл
ближе, показались еще три-четыре огонька повыше, на горе. Это был
городок. Я перестал грести немного выше того места, где горел огонь, и
меня понесло по течению. Проплывая мимо, я увидел, что это горит фонарь
на большом пароме. Я объехал паром вокруг, отыскивая, где же спит сторож;
в конце концов я нашел его на битенге: он спал, свесив голову на
колени. Я раза два или три толкнул его в плечо и начал рыдать.
Он вскочил как встрепанный, потом видит, что это я, потянулся хорошенько,
зевнул и говорит:
- Ну, что там такое? Не плачь, мальчик... Что случилось?
Я говорю:
- Папа, и мама, и сестрица, и... - Тут я опять всхлипнул.
Он говорит:
- Ну, будет тебе, что ты так расплакался? У всех бывают неприятности,
обойдется как-нибудь. Что же с ними такое случилось?
- Они... они... Это вы сторож на пароме?
- Да, я, - говорит сторож очень довольным тоном. - Я и капитан, и
владелец, и первый помощник, и лоцман, и сторож, и старший матрос; а
иной раз бывает, что я же и груз и пассажиры. Я не так богат, как старый
Джим Хорнбэк, и не могу швырять деньги направо и налево, каждому встречному
и поперечному, как он швыряет; но я ему много раз говорил, что не
поменялся бы с ним местами; матросская жизнь как раз по мне, а жить за
две мили от города, где нет ничего интересного и не с кем слова сказать,
я нипочем не стану, даже за все его миллионы. Я говорю...
Тут я перебил его и сказал:
- Они попали в такую ужасную беду...
- Кто это?
- Да они: папа, мама, сестренка и мисс Гукер. И если б вы подъехали
туда со своим паромом...
- Куда это "туда"? Где они?
- На разбитом пароходе.
- На каком это?
- Да тут только один и есть.
- Как, неужто на "Вальтере Скотте? "
- Да.
- Господи! Как же это они туда попали, скажи на милость?
- Ну, разумеется, не нарочно.
- Еще бы! Господи ты мой боже, ведь им не быть живыми, если они оттуда
не выберутся как можно скорей! Да как же это они туда попали?
- Очень просто. Мисс Гукер была в гостях в городе...
- А, в Бутс-Лендинг! Ну, а потом?
- Она была там в гостях, а к вечеру поехала со своей негритянкой на
конском пароме ночевать к своей подруге, мисс... как ее... забыл фамилию;
они потеряли кормовое весло, и их отнесло течением мили за две,
прямо на разбитый пароход, коркой вперед, и паромщик с негритянкой и лошадьми
потонули, а мисс Гукер за что-то уцепилась и влезла на этот самый
пароход. Через час после захода солнца мы поехали на нашей шаланде, но
было уж так темно, что мы не заметили разбитого парохода и тоже налетели
на него; только мы все спаслись, кроме Билла Уиппла... такой был хороший
мальчик! Лучше бы я утонул вместо него, право...
- Господи боже, я в жизни ничего подобного не слыхивал! А потом что
же вы стали делать?
- Ну, мы кричали-кричали, только река там такая широкая - никто нас
не слыхал. Вот папа и говорит: "Надо комунибудь добраться до берега,
чтоб нам помогли". Я только один умею плавать, поэтому я бросился в реку
и поплыл, а мисс Гукер сказала: если я никого раньше не найду, то здесь
у нее есть дядя, так чтоб я его разыскал - он все устроит. Я вылез на
берег милей ниже и просил встречных что-нибудь сделать, а они говорят:
"Как в такую темень, и течение такое сильное? Не стоит и пробовать, ступай
к парому". Так если вы теперь поедете...
- Я бы и поехал, ей-богу, да и придется, пожалуй. А кто же, прах
возьми, заплатит за это? Как ты думаешь, может, твой отец?..
- Не беспокойтесь. Мисс Гукер мне сказала, что ее дядя Хорнбэк...
- Ах ты черт, так он ей дядя? Послушай, ступай вон туда, где горит
огонь, а оттуда свернешь к западу - через четверть мили будет харчевня;
скажи там, чтобы свели тебя поскорей к Джиму Хорнбэку, он за все заплатит.
И не копайся - он захочет узнать, что случилось. Скажи ему, что я
его племянницу выручу и доставлю в безопасное место, раньше чем он успеет
добраться до города; а я побежал будить нашего механика.
Я пошел на огонек, а как только сторож скрылся за углом, я повернул
обратно, сел в лодку, проехал вверх по течению шагов шестьсот около берега,
а потом спрятался между дровяными баржами; я успокоился только
тогда, когда паром отошел от пристани. Но вообще-то говоря, мне было
очень неприятно, что я так хлопочу из-за этих бандитов: ведь мало кто
стал бы о них заботиться. Мне хотелось, чтобы вдова про это узнала. Она,
наверно, гордилась бы тем, что я помогаю таким мерзавцам, потому что
вдова и вообще все добрые люди любят помогать всяким мерзавцам да мошенникам.
Ну, в конце концов в тумане стало видно и разбитый пароход - он медленно
погружался все глубже и глубже. Меня сначала даже в холодный пот
бросило, а потом я стал грести к пароходу. Он почти совсем затонул, и я
сразу увидел, что едва ли кто тут остался живой. Я объехал кругом парохода,
покричал немного, но никто мне не ответил - все было тихо, как в
могиле. Мне стало жалко бандитов, но не очень; я подумал: если они никого
не жалели, то и я не буду их жалеть.
Потом показался паром; я отъехал на середину реки, направляясь вкось
и вниз по течению; потом, когда решил, что меня уже не видно с парома,
перестал грести и оглянулся: вижу, они ездят вокруг парохода, вынюхивают,
где тут останки мисс Гукер, а то вдруг дядюшке Хорнбэку они понадобятся!
Скоро поиски прекратились, и паром направился к берегу, а я налег
на весла и стрелой полетел вниз по реке.
Прошло много-много времени, прежде чем показался фонарь на плоту у
Джима; а когда показался, то мне все чудилось, будто он от меня миль за
тысячу. Когда я доплыл до плота, небо начинало уже светлеть на востоке;
мы причалили к острову, спрятали плот, потопили лодку, а потом легли и
заснули как убитые.
ГЛАВА XIV
Проснувшись, мы пересмотрели все добро, награбленное шайкой на разбитом
пароходе; там оказались и сапоги, и одеяла, и платья, и всякие другие
вещи, а еще много книг, подзорная труба и три ящика сигар. Такими
богачами мы с Джимом еще никогда в жизни не были. Сигары оказались первый
сорт. До вечера мы валялись в лесу и разговаривали; я читал книжки;
и вообще мы недурно провели время. Я рассказал Джиму обо всем, что произошло
на пароходе и на пароме, и сообщил ему кстати, что это и называется
приключением; а он ответил, что не желает больше никаких приключений.
Джим рассказал, что в ту минуту, когда я залез в рубку, а он прокрался
обратно к плоту и увидел, что плота больше нет, он чуть не умер со страха:
так и решил, что ему теперь крышка, чем бы дело ни кончилось, потому
что если его не спасут, так он утонет; а если кто-нибудь его спасет, так
отвезет домой, чтобы получить за него награду, а там мисс Уотсон, наверно,
продаст его на Юг. Что ж, он был прав; он почти всегда бывал прав,
голова у него работала здорово, - для негра, конечно.
Я долго читал Джиму про королей, про герцогов и про графов, про то,
как пышно они одеваются, в какой живут роскоши и как называют друг друга
"ваше величество", "ваша светлость" и "ваша милость" вместо "мистера".
Джим только глаза таращил - так все это казалось ему любопытно.
- А я и на знал, что их так много. Я даже ни про кого из них и не
слыхивал никогда, кроме как про царя Соломона, да еще, пожалуй, видел
королей в карточной колоде, если только они идут в счет. А сколько король
получает жалованья?
- Сколько получает? - сказал я. - Да хоть тысячу долларов, если ему
вздумается. Сколько хочет, столько и получает, - все его.
- Вот это здорово! А что ему надо делать, Гек?
- Да ничего не надо! Тоже выдумал! Сидит себе на троне, вот и все.
- Нет, верно?
- Еще бы не верно! Просто сидит на троне; ну, может, если война, так
поедет на войну. А в остальное время ничего не делает - или охотится,
или... Ш-ш! Слышишь? Что это за шум?
Мы вскочили и побежали глядеть, но ничего особенного не было - это за
мысом стучало пароходное колесо, - и мы уселись на прежнее место.
- Да, - говорю я, - а в остальное время, если им скучно, они затевают
драку с парламентом; а если делают не по-ихнему, так король просто велит
рубить всем головы. А то больше прохлаждается в гареме.
- Где прохлаждается?
- В гареме.
- А что это такое - гарем?
- Это такое место, где король держит своих жен. Неужто ты не слыхал
про гарем? У Соломона он тоже был; а жен у него было чуть не миллион.
- Да, верно, я и позабыл. Гарем - это что-нибудь вроде пансиона,
по-моему. Ну, должно быть, и шум же у них в детской! Да еще, я думаю,
эти самые жены все время ругаются, а от этого шуму только больше. А еще
говорят, что Соломон был первый мудрец на свете! Я этому ни на грош не
верю. И вот почему. Да разве умный человек станет жить в таком кавардаке?
Нет, не станет. Умный человек возьмет и построит котельный завод, а
захочется ему тишины и покоя - он возьмет да и закроет его.
- А все-таки он был первый мудрец на свете; это я от самой вдовы слыхал.
- Мне все равно, что бы там вдова ни говорила. Но верю я, что он был
мудрец. Поступал он иной раз совсем глупо. Помнишь, как он велел разрубить
младенца пополам?
- Ну да, мне вдова про это рассказывала.
- Вот-вот! Глупей ничего не придумаешь! Ты только посмотри, что получается:
пускай этот пень будет одна женщина, а ты будешь другая женщина,
а я - Соломон, а вот этот доллар - младенец. Вы оба говорите, что он
ваш. Что же я делаю? Мне бы надо спросить у соседей, чей это доллар, и
отдать его настоящему хозяину в целости и сохранности, - умный человек
так и сделал бы. Так нет же: я беру доллар и разрубаю пополам; одну половину
отдаю тебе, а другую той женщине. Вот что твой Соломон хотел сделать
с ребенком! Я тебя спрашиваю: куда годится половинка доллара? Ведь
на нее ничего не купишь. А на что годится половина ребенка? Да я и за
миллион половинок ничего бы не дал.
- Ну, Джим, ты совсем не понял, в чем суть, ей-богу, не понял.
- Кто? Я? Да ну тебя! Что ты мне толкуешь про твою суть! Когда есть
смысл, так я его вижу, а в таком поступке никакого смысла нет. Спорили-то
ведь не из-за половинки, а из-за целого младенца; а если человек
думает, что он этот спор может уладить одной половинкой, так, значит, в
нем ни капли мозгу нет. Ты мне не рассказывай про твоего Соломона, Гек,
я его и без тебя знаю.
- Говорят тебе, ты не понял, в чем суть.
- А ну ее, твою суть! Что я знаю, то знаю. По-моему, настоящая суть
вовсе не в этом - дальше надо глядеть. Суть в том, какие у этого Соломона
привычки. Возьми, например, человека, у которого всего один ребенок
или два, - неужто такой человек станет детьми бросаться? Нет, не станет,
он себе этого не может позволить. Он знает, что детьми надо дорожить. А
если у него пять миллионов детей бегает по всему дому, тогда, конечно,
дело другое. Ему все равно, что младенца разрубить надвое, что котенка.
Все равно много останется. Одним ребенком больше, одним меньше - для Соломона
это все один черт.
Я еще не видывал таких негров. Если взбредет ему что-нибудь в голову,
так этого уж ничем оттуда не выбьешь. Ни от одного негра Соломону так не
доставалось. Тогда я перевел разговор на других королей, а Соломона оставил
в покое. Рассказал ему про Людовика XVI, которому в давние времена
отрубили голову во Франции, и про его маленького сына, так называемого
дофина, который должен был царствовать, а его взяли да и посадили в
тюрьму; говорят, он там и умер.
- Бедняга!
- А другие говорят - он убежал из тюрьмы и спасся. Будто бы уехал в
Америку.
- Вот это хорошо! Только ему тут не с кем дружить, королей у нас ведь
нет. Правда, Гек?
- Нет.
- Значит, и должности для него у нас нет. Что же он тут будет делать?
- А я почем знаю! Некоторые из них поступают в полицию, а другие учат
людей говорить по-французски.
- Что ты, Гек, да разве французы говорят не по-нашему?
- Да, Джим; ты бы ни слова не понял из того, что они говорят, ни единого
слова!
- Вот это да! Отчего же это так получается?
- Не знаю отчего, только это так. Я в книжке читал про ихнюю тарабарщину.
А вот если подойдет к тебе человек и спросит: "Парле ву франсе?" -
ты что подумаешь?
- Ничего не подумаю, возьму да и тресну его по башке, - то есть если
это не белый. Позволю я негру так меня ругать!
- Да что ты, это не ругань. Это просто значит: "Говорите ли вы
по-французски? "
- Так почему же он не спросит по-человечески?
- Он так и спрашивает. Только по-французски.
- Смеешься ты, что ли? Я и слушать тебя больше не хочу. Чушь какая-то!
- Слушай, Джим, а кошка умеет говорить по-нашему?
- Нет, не умеет.
- А корова?
- И корова не умеет.
- А кошка говорит по-коровьему или корова по-кошачьему?
- Нет, не говорят.
- Это уж само собой так полагается, что они говорят поразному, верно
ведь?
- Конечно, верно.
- И, само собой, так полагается, чтобы кошка и корова говорили не
по-нашему?
- Ну еще бы, конечно.
- Так почему же и французу нельзя говорить по-другому, не так, как мы
говорим? Вот ты мне что скажи!
- А кошка разве человек?
- Нет, Джим.
- Так зачем же кошке говорить по-человечески? А корова разве человек?
Или она кошка?
- Конечно, ни то, ни другое.
- Так зачем же ей говорить по-человечески или по-кошачьи? А француз
человек или нет?
- Человек.
- Ну вот видишь! Так почему же, черт возьми, он не говорит по-человечески?
Вот ты что мне скажи!
Тут я понял, что нечего попусту толковать с негром - все равно его
ничему путному не выучишь. Взял да и плюнул.
Мы думали, что за три ночи доберемся до Каира, на границе штата Иллинойс,
где Огайо впадает в Миссисипи, - только этого мы и хотели. Плот мы
продадим, сядем на пароход и поедем вверх по Огайо: там свободные штаты,
и бояться нам будет нечего.
Ну а на вторую ночь спустился туман, и мы решили причалить к заросшему
кустами островку, - не ехать же дальше в тумане! А когда я подъехал в
челноке к кустам, держа наготове веревку, гляжу - не к чему даже и привязывать
плот: торчат одни тоненькие прутики. Я обмотал веревку вокруг
одного куста поближе к воде, но течение здесь было такое сильное, что
куст вырвало с корнями и плот понесло дальше. Я заметил, что туман становится
все гуще и гуще, и мне стало так неприятно и жутко, что я, кажется,
с полминуты не мог двинуться с места, да и плота уже не было видно:
в двадцати шагах ничего нельзя было разглядеть. Я вскочил в челнок,
перебежал на корму, схватил весло и начал отпихиваться. Челнок не поддавался.
Я так спешил, что позабыл его отвязать. Поднявшись с места, я начал
развязывать веревку, только руки у меня тряслись от волнения, и я
долго ничего не мог поделать.
Отчалив, я сейчас же пустился догонять плот, держась вдоль отмели.
Все шло хорошо, пока она не кончилась, но в ней не было и шестидесяти
шагов в длину, а после того я влетел в густой белый туман и потерял всякое
представление о том, где нахожусь.
Грести, думаю, не годится: того гляди, налечу на отмель или на берег;
буду сидеть смирно, и пускай меня несет по течению; а все-таки невмоготу
было сидеть сложа руки. Я крикнул и прислушался. Откуда-то издалека донесся
едва слышный крик, и мне сразу стало веселей. Я стрелой полетел в
ту сторону, а сам прислушиваюсь, не раздастся ли крик снова. Опять слышу
крик, и оказывается, я еду совсем не туда, а забрал вправо. А в следующий
раз, гляжу, я забрал влево и опять недалеко уехал, потому что все
кружил то в одну, то в другую сторону, а крик-то был слышен все время
прямо передо мной.
Думаю: хоть бы этот дурак догадался бить в сковородку да колотил бы
все время; но он так и не догадался, и эти промежутки тишины между криками
сбивали меня с толку. А я все греб и греб - и вдруг слышу крик позади
себя. Тут уж я совсем запутался. Или это кто-нибудь другой кричит,
или я повернул кругом.
Я бросил весло. Слышу, опять кричат, опять позади меня, только в другом
месте, и теперь крик не умолкал, только все менял место, а я откликался,
пока крик не послышался опять впереди меня; тогда я понял, что
лодку повернуло носом вниз по течению и, значит, я еду куда надо, если
это Джим кричит, а не какой-нибудь плотовщик. Когда туман, я плохо разбираюсь
в голосах, потому что в тумане не видно и не слышно по-настоящему,
все кажется другим и звучит по-другому.
Крик все не умолкал, и через какую-нибудь минуту я налетел на крутой
берег с большими деревьями, похожими в тумане на клубы дыма; меня отбросило
влево и понесло дальше, между корягами, где бурлила вода - такое
быстрое там было течение.
Через секунду-другую я снова попал в густой белый туман, кругом стояла
тишина. Теперь я сидел неподвижно, слушая, как бьется мое сердце, и,
кажется, даже не дышал, пока оно не отстукало сотню ударов.
И вдруг я понял, в чем дело, и махнул на все рукой. Этот крутой берег
был остров, и Джим теперь был по другую его сторону. Это вам не отмель,
которую можно обогнуть за десять минут. На острове рос настоящий большой
лес, как и полагается на таком острове; он был, может, в пять-шесть миль
длиной и больше чем в полмили шириной.
Минут, должно быть, пятнадцать я сидел тихо, насторожив уши. Меня,
разумеется, уносило вниз по течению со скоростью четыре-пять миль в час,
по этого обыкновенно не замечаешь, - напротив, кажется, будто лодка стоит
на воде неподвижно; а если мелькнет мимо коряга, то даже дух захватывает,
думаешь: вот здорово летит коряга! А что сам летишь, это и в голову
не приходит. Если вы думаете, что ночью на реке, в тумане, ничуть не
страшно и не одиноко, попробуйте сами хоть разок, тогда узнаете.
Около получаса я все кричал время от времени; наконец слышу, откуда-то
издалека доносится отклик; я попробовал плыть на голос, только ничего
не вышло: я тут же попал, должно быть, в целое гнездо островков,
потому что смутно видел их по обеим сторонам челнока - то мелькал узкий
проток между ними, а то, хоть и не видно было, я знал, что отмель близко,
потому что слышно было, как вода плещется о сушняк и всякий мусор,
прибитый к берегу. Тут-то, среди отмелей, я сбился и не слышал больше
крика; сначала попробовал догнать его, но это было хуже, чем гоняться за
блуждающим огоньком. Я еще никогда не видел, чтобы звук так метался и
менял место так быстро и так часто.
Я старался держаться подальше от берега, и раз пять-шесть мне пришлось
сильно оттолкнуться от него, чтобы не налететь на островка; я подумал,
что и плот, должно быть, то и дело наталкивается на берег, а не то
он дав но уплыл бы вперед и крика не было бы слышно: его несло быстрее
челнока.
Немного погодя меня как будто опять вынесло на открытое место, только
никаких криков я больше ниоткуда не слышал. Я так и подумал, что Джим
налетел на корягу и теперь ему крышка. Я здорово устал и решил лечь на
дно челнока и больше ни о чем не думать. Засыпать, я, конечно, не собирался,
только мне так хотелось спать, что глаза сами собой закрывались;
ну, говорю себе, вздремну хоть на минутку.
Я, должно Сыть, задремал не на одну минутку, потому что, когда я
проснулся, звезды ярко сияли, туман рассеялся, и меня несло кормой вперед
по большой излучине реки. Сначала я никак не мог попять, где я; мне
казалось, что - все это я вижу во сне; а когда начал что-то припоминать,
то смутно, словно прошлую неделю.
Река тут была страшно широкая, и лес по обоим берегам рос густой-прегустой
и высокий-превысокий, стена стеной, насколько я мог рассмотреть
при звездах. Я поглядел вниз по течению и увидел черное пятно на воде. Я
погнался за пим, а когда догнал, то это оказались всего-навсего связанные
вместе два бревна. Потом увидел еще пятно и за ним тоже погнался,
потом еще одно, - и на этот раз угадал правильно: это был плот.
Когда я добрался до плота, Джим сидел и спал, свесив голову на колони,
а правую руку положив на весло. Другое весло было сломано, и весь
плот занесло илом, листьями и сучками. Значит, и Джим тоже попал в переделку.
Я привязал челнок, улегся на плоту под самым носом у Джима, начал зевать,
потягиваться, потом говорю:
- Эй, Джим, разве я уснул? Чего ж ты меня не разбудил?
- Господи помилуй! Никак это ты, Гек? И ты не помер и не утонул - ты
опять здесь? Даже не верится, сынок, просто не верится! Дай-ка я погляжу
на тебя, сынок, потрогаю. Нет, в самом дело ты по помер! Вернулся живой
и здоровый, такой же, как был, все такой же, слава богу!
- Что это с тобой Джим? Выпил ты, что ли?
- Выпил? Где же я выпил? Когда это мог выпить?
- Так отчего же ты несешь такую чепуху?
- Как чепуху?
- Как? А чего же ты болтаешь, будто я только что вернулся и будто меня
тут не было?
- Гек... Гек Финн, погляди-ка ты мне в глаза, погляди мне в глаза!
Разве ты никуда не уходил?
- Я уходил? Да что ты это? Никуда я но уходил. Куда мне ходить?
- Послушай, Гек, тут, ей-ей, что-то не ладно, да-да! Может, я не я?
Может, я не тут, а еще где-нибудь? Вот ты что мне скажи!
- По-моему, ты здесь, дело ясное, а вот мозги у тебя набекрень, старый
дуралей!
- У кого - у меня? Нет, ты мне ответь: разве ты не ездил в челноке с
веревкой привязывать плот к кустам на отмели?
- Нет, не ездил. К каким еще кустам? Никаких кустов я не видал.
- Ты не видал кустов на отмели? Ну как же, ведь веревка сорвалась,
плот понесло по реке, а ты остался в челноке и пропал в тумане...
- В каком тумане?
- В каком? В том самом, который был всю ночь. И ты кричал, и я кричал,
а потом мы запутались среди островков и один из нас сбился с дороги,
а другой все равно что сбился, потому что не знал, где находится, -
ведь так было дело? Я же наткнулся на целую кучу этих самых островов и
еле оттуда выбрался, чутьчуть не потонул! Разве не так было дело, сынок,
не так разве? Вот что ты мне скажи!
- Ну, Джим, я тут ничего не понимаю. Никакого я не видел тумана, ни
островов и вообще никакой путаницы не было - ровно ничего! Мы с тобой
сидели всю ночь и разговаривали, и всего-то прошло минут десять, как ты
уснул, да, должно быть, и я тоже. Напиться ты за ото время не мог, значит,
тебе все это приснилось.
- Да как же все это могло присниться в десять минут?
- А все-таки приснилось же, раз ничего этого не было.
- Да как же, Гек, ведь я все это так ясно вижу...
- Не все ли равно, ясно или не ясно. Ничего этого не было. Я-то знаю,
потому что я тут все время был.
Джим молчал минут пять, должно быть, обдумывал. Потом говорит:
- Ну ладно, Гек, может, мне это и приснилось, только убей меня бог,
если я когда-нибудь видел такой удивительный сон. И никогда я так не уставал
во сне, как на этот раз.
- Что ж тут такого! Бывает, что и во сне
...Закладка в соц.сетях
