Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...ша сам еще не знает, что ему делать. То думает, что уйдет,
а другой раз думает, что останется. Всего лучше ни о чем не беспокоиться,
пускай старик сам решит, как ему быть. Около него два ангела.
Один весь белый, так и светится а другой - весь черный. Белый его поучит-поучит
добру, а потом прилетит черный и все дело испортит. Пока еще
нельзя сказать который одолеет в конце концов. У вас в жизни будет много
горя, ну и радости тоже порядочно. Иной раз и биты будете, будете болеть,
но все обойдется в конце концов. В вашей жизни вам встретятся две
женщины. Одна блондинка, а другая брюнетка. Одна богатая, а другая бедная.
Вы сперва женитесь на бедной, а потом и на богатой. Держитесь как
можно дальше от воды, чтобы чего-нибудь не случилось, потому вам на роду
написано, что вы кончите жизнь на виселице.
Когда я вечером зажег свечку и вошел к себе в комнату, оказалось, что
там сидит мой родитель собственной персоной!
ГЛАВА V
Я затворил за собой дверь. Потом повернулся, смотрю - вот он, папаша!
Я его всегда боялся - уж очень здорово он меня драл. Мне показалось,
будто я и теперь испугался, а потом я понял, что ошибся, то есть сперва-то,
конечно, встряска была порядочная, у меня даже дух захватило -
так он неожиданно появился, только я сразу же опомнился и увидел, что
вовсе не боюсь, даже и говорить не о чем.
Отцу было лет около пятидесяти, и на вид не меньше того. Волосы у него
длинные, нечесаные и грязные, висят космами, и только глаза светятся
сквозь них, словно сквозь кусты. Волосы черные, совсем без седины, и
длинные свалявшиеся баки, тоже черные. В лице, хоть его почти не видно
из-за волос, нет ни кровинки - оно совсем бледное; но не такое бледное,
как у других людей, а такое, что смотреть страшно и противно, - как
рыбье брюхо или как лягва. А одежда - сплошная рвань, глядеть не на что.
Одну ногу он задрал на колено; сапог на этой ноге лопнул, оттуда торчали
два пальца, и он ими пошевеливал время от времени. Шляпа валялась тут же
на полу - старая, черная, с широкими полями и провалившимся внутрь верхом,
точно кастрюлька с крышкой.
Я стоял и глядел на него, а он глядел на меня, слегка покачиваясь на
стуле. Свечу я поставил на пол. Я заметил, что окно открыто: значит, он
забрался сначала на сарай, а оттуда в комнату. Он осмотрел меня с головы
до пяток, потом говорит:
- Ишь ты как вырядился - фу-ты ну-ты! Небось думаешь, что ты теперь
важная птица, - так, что ли?
- Может, думаю, а может, и нет, - говорю я.
- Ты смотри, не очень-то груби! - говорит. - Понабрался дури, пока
меня не было! Я с тобой живо разделаюсь, собью с тебя спесь! Тоже, образованный
стал, - говорят, читать и писать умеешь. Думаешь, отец тебе и в
подметки теперь не годится, раз он неграмотный? Это все я из тебя выколочу.
Кто тебе велел набираться дурацкого благородства? Скажи, кто это
тебе велел?
- Вдова велела.
- Вдова? Вот оно как! А кто это вдове позволил совать нос не в свое
дело?
- Никто не позволял.
- Ладно, я ей покажу, как соваться, куда не просят! А ты, смотри,
школу свою брось. Слышишь? Я им покажу! Выучили мальчишку задирать нос
перед родным отцом, важность на себя напустил какую! Ну, если только я
увижу, что ты околачиваешься возле этой самой школы, держись у меня!
Твоя мать ни читать, ни писать не умела, так неграмотная и померла. И
все твои родные так и померли неграмотные. Я ни читать, ни писать не
умею, а он, смотри ты, каким франтом вырядился! Не таковский я человек,
чтобы это стерпеть, слышишь? А ну-ка, почитай, я послушаю.
Я взял книжку и начал читать что-то такое про генерала Вашингтона и
про войну. Не прошло и полминуты, как он хватил по книжке кулаком, и она
полетела через всю комнату.
- Правильно. Читать ты умеешь. А я было тебе не поверил. Ты смотри у
меня, брось задаваться, я этого не потерплю! Следить за тобой буду,
франт этакий, и ежели только поймаю около этой самой школы, всю шкуру
спущу! Всыплю тебе - опомниться не успеешь! Хорош сынок, нечего сказать!
Он взял в руки синюю с желтым картинку, где был нарисован мальчик с
коровами, и спросил:
- Это еще что такое?
- Это мне дали за то, что я хорошо учусь.
Он разодрал картинку и сказал:
- Я тебе тоже дам кое-что: ремня хорошего!
Он долго бормотал и ворчал что-то себе под нос, потом сказал:
- Подумаешь, какой неженка! И кровать у него, и простыни, и зеркало,
и ковер на полу, - а родной отец должен валяться на кожевенном заводе
вместе со свиньями! Хорош сынок, нечего сказать! Ну да я с тобой живо
разделаюсь, всю дурь повыбью! Ишь напустил на себя важность - разбогател,
говорят! А? Это каким же образом?
- Все врут - вот каким.
- Слушай, ты как это со мной разговариваешь? Я терпел, терпел, а
больше терпеть не намерен, так что ты мне не груби. Два дня я пробыл в
городе и только слышу что про твое богатство. И ниже по реке я тоже про
это слыхал. Потому и приехал. Ты мне эти деньги достань к завтрему - они
мне нужны.
- Нет у меня никаких денег.
- Врешь! Они у судьи Тэтчера. Ты их возьми. Они мне нужны.
- Говорят вам, нет у меня никаких денег! Спросите сами у судьи Тэтчера,
он вам то же скажет.
- Ладно, я его спрошу; уж я его заставлю сказать! Он у меня раскошелится,
а не то ему покажу! Ну-ка, сколько у тебя в кармане? Мне нужны
деньги.
- Всего один доллар, и тот мне самому нужен...
- Мне какое дело, что он тебе нужен! Давай, и все тут.
Он взял монету и куснул ее - не фальшивая ли, потом сказал, что ему
надо в город, купить себе виски, а то у него целый день ни капли во рту
не было. Он уже вылез на крышу сарая, но тут опять просунул голову в окно
и принялся ругать меня за то, что я набрался всякой дури и знать не
хочу родного отца. После этого я уж думал было, что он совсем ушел, а он
опять просунул голову в окно и велел мне бросить школу, не то он меня
подстережет и вздует как следует.
На другой день отец напился пьян, пошел к судье Тэтчеру, отругал его
и потребовал, чтобы тот отдал мои деньги, но ничего из этого не вышло;
тогда он пригрозил, что заставит отдать деньги по суду.
Вдова с судьей Тэтчером подали просьбу в суд, чтобы меня у отца отобрали
и кого-нибудь из них назначили в опекуны; только судья был новый,
он недавно приехал и еще не знал моего старика. Он сказал, что суду не
следует без особой надобности вмешиваться в семейные дела и разлучать
родителей с детьми, а еще ему не хотелось бы отнимать у отца единственного
ребенка. Так что вдове с судьей Тэтчером пришлось отступиться.
Отец так обрадовался, что унять его не было никакой возможности. Он
обещал отодрать меня ремнем до полусмерти, если я не достану ему денег.
Я занял три доллара у судьи, а старик их отнял и напился пьян и в пьяном
виде шатался по всему городу, орал, безобразничал, ругался и колотил в
сковородку чуть ли не до полуночи; его поймали и посадили под замок, а
наутро повели в суд и опять засадили на неделю. Но он сказал, что очень
доволен: своему сыну он теперь хозяин и покажет ему, где раки зимуют.
После того как он вышел из тюрьмы, новый судья объявил, что намерен
сделать из него человека. Он привел старика к себе в дом, одел его с головы
до ног во все чистое и приличное, посадил за стол вместе со своей
семьей и завтракать, и обедать, и ужинать, - можно сказать, принял его,
как родного. А после ужина он завел разговор насчет трезвости и прочего,
да так, что старика слеза прошибла и он сознался, что столько лет вел
себя дурак дураком, а теперь хочет начать новую жизнь, чтобы никому не
стыдно было вести с ним знакомство, и надеется, что судья ему в этом поможет,
не отнесется к нему с презрением. Судья сказал, что просто готов
обнять его за такие слова, и при этом прослезился; и жена его тоже заплакала;
а отец сказал, что никто до сих пор не понимал, какой он человек;
и судья ответил, что он этому верит. Старик сказал, что человек,
которому в жизни не повезло, нуждается в сочувствии; и судья ответил,
что это совершенно верно, и оба они опять прослезились. А перед тем как
идти спать, старик встал и сказал, протянув руку:
- Посмотрите на эту руку, господа и дамы! Возьмите ее и пожмите. Эта
рука прежде была рукой грязной свиньи, но теперь другое дело: теперь это
рука честного человека, который начинает новую жизнь и лучше умрет, а уж
за старое не возьмется. Попомните мои слова, не забывайте, что я их сказал!
Теперь это чистая рука. Пожмите ее, не бойтесь!
И все они один за другим, по очереди, пожали ему руку и прослезились.
А жена судьи так даже поцеловала ему руку. После этого отец дал зарок не
пить и вместо подписи крест поставил. Судья сказал, что это историческая,
святая минута... что-то вроде этого. Старика отвели в самую лучшую
комнату, которую берегли для гостей. А ночью ему вдруг до смерти захотелось
выпить; он вылез на крышу, спустился вниз по столбику на крыльцо,
обменял новый сюртук на бутыль сорокаградусной, влез обратно и давай пировать;
и на рассвете опять полез в окно, пьяный как стелька, скатился с
крыши, сломал себе левую руку в двух местах и чуть было не замерз насмерть;
кто-то его подобрал уже на рассвете. А когда пошли посмотреть,
что делается в комнате гостей, так пришлось мерить глубину лотом, прежде
чем пускаться вплавь.
Судья здорово разобиделся. Он сказал, что старика, пожалуй, можно
исправить хорошей пулей из ружья, а другого способа он не видит.
Ну так вот, вскоре после того мой старик поправился и подал в суд жалобу
на судью Тэтчера, чтоб он отдал мои деньги, а потом принялся и за
меня, потому что я так и не бросил школу. Раза два он меня поймал и отлупил,
только я все равно ходил в школу, а от него все время прятался
или убегал куданибудь. Раньше мне не больно-то нравилось учиться, а теперь
я решил, что непременно буду ходить в школу, отцу назло. Суд все
откладывали; похоже было, что никогда и не начнут, так что я время от
времени занимал у судьи Тэтчера доллара два-три для старика, чтобы избавиться
от порки. Всякий раз, получив деньги, он напивался пьян; и всякий
раз, напившись, шатался по городу и буянил; и всякий раз, как он набезобразничает,
его сажали в тюрьму. Он был очень доволен: такая жизнь была
ему как раз по душе.
Он что-то уж очень повадился околачиваться вокруг дома вдовы, и наконец
та ему пригрозила, что, если он этой привычки не бросит, ему придется
плохо. Ну и взбеленился же он! Обещал, что покажет, кто Геку Финну
хозяин.
И вот как-то весной он выследил меня, поймал и увез в лодке мили за
три вверх по реке, а там переправился на ту сторону в таком месте, где
берег был лесистый и жилья совсем не было, кроме старой бревенчатой хибарки
в самой чаще леса, так что и найти ее было невозможно, если не
знать, где она стоит.
Он меня не отпускал ни на минуту, и удрать не было никакой возможности.
Жили мы в этой старой хибарке, и он всегда запирал на ночь дверь, а
ключ клал себе под голову. У него было ружье, - украл, наверно, где-нибудь,
- и мы с ним ходили на охоту, удили рыбу; этим и кормились. Частенько
он запирал меня на замок и уезжал в лавку мили за три, к перевозу,
там менял рыбу и дичь на виски, привозил бутылку домой, напивался,
пел песни, а потом колотил меня. Вдова все-таки разузнала, где я нахожусь,
и прислала мне на выручку человека, но отец прогнал его, пригрозив
ружьем. А в скором времени я и сам привык тут жить, и мне даже нравилось
- все, кроме ремня.
Жилось ничего себе - хоть целый день ничего не делай, знай покуривай
да лови рыбу; ни тебе книг, ни ученья. Так прошло месяца два, а то и
больше, и я весь оборвался, ходил грязный и уже не понимал, как это мне
нравилось жить у вдовы в доме, где надо было умываться и есть с тарелки,
и причесываться, и ложиться и вставать вовремя, и вечно корпеть над
книжкой, да еще старая мисс Уотсон, бывало, тебя пилит все время. Мне уж
больше не хотелось туда. Я бросил было ругаться, потому что вдова этого
не любила, а теперь опять начал, раз мой старик ничего против не имел.
Вообще говоря, нам в лесу жилось вовсе не плохо.
Но мало-помалу старик распустился, повадился драться палкой, и этого
я не стерпел. Я был весь в рубцах. И дома ему больше не сиделось: уедет,
бывало, а меня запрет. Один раз он запер меня, а сам уехал и не возвращался
три дня. Такая была скучища! Я так и думал, что он потонул и мне
никогда отсюда не выбраться. Мне стало страшно, и я решил, что как-никак,
а надо будет удрать. Я много раз пробовал выбраться из дома, только
все не мог найти лазейки. Окно было такое, что и собаке не пролезть. По
трубе я тоже подняться не мог: она оказалась чересчур узка. Дверь была
сколочена из толстых и прочных дубовых досок. Отец, когда уезжал, старался
никогда не оставлять в хижине ножа и вообще ничего острого; я,
должно быть, раз сорок обыскал все кругом и, можно сказать, почти все
время только этим и занимался, потому что больше делать все равно было
нечего. Однако на этот раз я все-таки нашел кое-что: старую, ржавую пилу
без ручки, засунутую между стропилами и кровельной дранкой. Я ее смазал
и принялся за работу. В дальнем углу хибарки, за столом, была прибита к
стене гвоздями старая попона, чтобы ветер не дул в щели и не гасил свечку.
Я залез под стол, приподнял попону и начал отпиливать кусок толстого
нижнего бревна - такой, чтобы мне можно было пролезть. Времени это отняло
порядочно, но дело уже шло к концу, когда я услышал в лесу отцово
ружье. Я поскорей уничтожил все следы моей работы, опустил попону и
спрятал пилу, а скоро и отец явился.
Он был сильно не в духе - то есть такой, как всегда. Рассказал, что
был в городе и что все там идет черт знает как. Адвокат сказал, что выиграет
процесс и получит деньги, если им удастся довести дело до суда,
но есть много способов оттянуть разбирательство, и судья Тэтчер сумеет
это устроить. А еще ходят слухи, будто бы затевается новый процесс, для
того чтобы отобрать меня у отца и отдать под опеку вдове, и на этот раз
надеются его выиграть. Я очень расстроился, потому что мне не хотелось
больше жить у вдовы, чтобы меня опять притесняли да воспитывали, как это
у них там называется. Тут старик пошел ругаться, и ругал всех и каждого,
кто только на язык попадется, а потом еще раз выругал всех подряд для
верности, чтоб уж никого не пропустить, а после этого ругнул всех вообще
для округления, даже и тех, кого не знал по имени, обозвал как нельзя
хуже и пошел себе чертыхаться дальше.
Он орал, что еще посмотрит, как это вдова меня отберет, что будет
глядеть в оба, и если только они попробуют устроить ему такую пакость,
то он знает одно место, где меня спрятать, милях в шести или семи отсюда,
и пускай тогда ищут хоть сто дет - все равно не найдут. Это меня
опять-таки расстроило, но ненадолго. Думаю себе: не буду же я сидеть и
дожидаться, пока он меня увезет!
Старик послал меня к ялику перенести вещи, которые он привез: мешок
кукурузной муки фунтов на пятьдесят, большой кусок копченой грудинки,
порох и дробь, бутыль виски в четыре галлона, а еще старую книжку и две
газеты для пыжей, и еще паклю. Я вынес все это на берег, а потом вернулся
и сел на носу лодки отдохнуть. Я обдумал все как следует и решил,
что, когда убегу из дому, возьму с собой в лес ружье и удочки. Сидеть на
одном месте я не буду, а пойду бродяжничать по всей стране - лучше по
ночам; пропитание буду добывать охотой и рыбной ловлей; и уйду так далеко,
что ни старик, ни вдова меня больше ни за что не найдут. Я решил выпилить
бревно и удрать нынче же ночью, если старик напьется, а уж
напьется-то он обязательно! Я так задумался, что не заметил, сколько
прошло времени, пока старик не окликнул меня и не спросил, что я там -
сплю или утонул.
Пока я перетаскивал вещи в хибарку, почти совсем стемнело. Я стал готовить
ужин, а старик тем временем успел хлебнуть разок-другой из бутылки;
духу у него прибавилось, и он опять разошелся. Он выпил еще в городе,
провалялся всю ночь в канаве, и теперь на него просто смотреть было
страшно. Ни дать ни взять Адам - сплошная глина. Когда его, бывало, развезет
после выпивки, он всегда принимался ругать правительство. И на
этот раз тоже:
- А еще называется правительство! Ну на что это похоже, полюбуйтесь
только! Вот так закон! Отбирают у человека сына - родного сына, а ведь
человек его растил, заботился, деньги на него тратил! Да! А как только
вырастил в конце концов этого сына, думаешь: пора бы и отдохнуть, пускай
теперь сын поработает, поможет отцу чем-нибудь, - тут закон его и цап! И
это называется правительство! Да еще мало того: закон помогает судье
Тэтчеру оттягать у меня капитал. Вот как этот закон поступает: берет человека
с капиталом в шесть тысяч долларов, даже больше, пихает его вот в
этакую старую хибарку, вроде западни, и заставляет носить такие лохмотья,
что свинье было бы стыдно. А еще называется правительство! Человек
у такого правительства своих прав добиться не может. Да что, в самом
деле! Иной раз думаешь: вот возьму и уеду из этой страны навсегда. Да я
им так и сказал, прямо в глаза старику Тэтчеру так и сказал! Многие слыхали
и могут повторить мои слова. Говорю: "Да я ни за грош бросил бы эту
проклятую страну и больше в нее даже не заглянул бы! - Вот этими самыми
словами. - Взгляните, говорю, на мою шляпу, если, по-вашему, это шляпа.
Верх отстает, а все остальное сползает ниже подбородка, так что и на
шляпу вовсе не похоже, голова сидит, как в печной трубе. Поглядите, говорю,
вот какую шляпу приходится носить, а ведь я из первых богачей в
городе, только вот никак не могу добиться своих прав".
Да, замечательное у нас правительство, просто замечательное! Ты
только послушай. Был там один вольный негр из Огайо - мулат, почти такой
же белый, как белые люди. Рубашка на нем белей снега, шляпа так и блестит,
и одет он хорошо, как никто во всем городе: часы с цепочкой на нем
золотые, палка с серебряным набалдашником - просто фу-ты ну ты, важная
персона! И как бы ты думал? Говорят, будто он учитель в каком-то колледже,
умеет говорить на разных языках и все на свете знает. Да еще мало
того. Говорят, будто он имеет право голосовать у себя на родине. Ну,
этого я уж не стерпел. Думаю, до чего ж мы этак дойдем? Как раз был день
выборов, я и сам хотел идти голосовать, кабы не хлебнул лишнего, а когда
узнал, что есть у нас в Америке такой штат, где этому негру позволят голосовать,
я взял да и не пошел, сказал, что больше никогда голосовать не
буду. Так прямо и сказал, и все меня слышали. Да пропади пропадом вся
страна - все равно я больше никогда в жизни голосовать не буду! И смотри
ты, как этот негр нахально себя ведет: он бы и мне дороги не уступил,
кабы я его не отпихнул в сторону. Спрашивается, почему этого негра не
продадут с аукциона? Вот что я желал бы знать! И как бы ты думал, что
мне ответили? "Его, говорят, нельзя продать, пока он не проживет в этом
штате полгода, а он еще столько не прожил". Ну, вот тебе и пример. Какое
же это правительство, если нельзя продать вольного негра, пока он не
прожил в штате шести месяцев? А еще называется правительство, и выдает
себя за правительство, и воображает, будто оно правительство, а целые
полгода с места не может сдвинуться, чтоб забрать этого жулика, этого
бродягу, вольного негра в белой рубашке и...
Папаша до того разошелся, что уж не замечал, куда его несут ноги, - а
они его не больно-то слушались, так что он полетел вверх тормашками,
наткнувшись на бочонок со свининой, ободрал себе коленки и принялся ругаться
на чем свет стоит; больше всего досталось негру и правительству,
ну и бочонку тоже, между прочим, влетело порядком. Он довольно долго
скакал по комнате, сначала на одной ноге, потом на другой, хватаясь то
за одну коленку, то за другую, а потом как двинет изо всех сил левой ногой
по бочонку! Только напрасно он это сделал, потому что как раз на
этой ноге сапог у него прорвался и два пальца торчали наружу; он так
взвыл, что у кого угодно поднялись бы волосы дыбом, повалился и стал кататься
по грязному полу, держась за ушибленные пальцы, а ругался он теперь
так, что прежняя ругань просто в счет не шла. После он и сам это
говорил. Ему приходилось слышать старика Соуберри Хэгана в его лучшие
дни, так будто бы он и его превзошел; но, по-моему, это уж он хватил через
край.
После ужина отец взялся за бутыль и сказал, что виски ему хватит на
две попойки и одну белую горячку. Это у него была такая поговорка. Я решил,
что через какой-нибудь час он напьется вдребезги и уснет, а тогда я
украду ключ или выпилю кусок бревна и выберусь наружу; либо то, либо
другое. Он все пил и пил, а потом повалился на свое одеяло. Только мне
не повезло. Он не уснул крепко, а все ворочался, стонал, мычал и метался
во все стороны; и так продолжалось очень долго. Под конец мне так захотелось
спать, что глаза сами собой закрывались, и не успел я опомниться,
как крепко уснул, а свеча осталась гореть.
Не знаю, сколько времени я проспал, как вдруг раздался страшный крик,
и я вскочил на ноги. Отец как сумасшедший метался во все стороны и кричал:
"Змеи!" Он жаловался, что змеи ползают у него по ногам, а потом
вдруг подскочил да как взвизгнет, - говорит, будто одна укусила его в
щеку, - но я никаких змей не видел. Он начал бегать по комнате, все кругом,
кругом, а сам кричит: "Сними ее! Сними ее! Она кусает меня в шею! "
Я не видывал, чтобы у человека были такие дикие глаза. Скоро он выбился
из сил, упал на пол, а сам задыхается; потом стал кататься по полу быстро-быстро,
расшвыривая вещи во все стороны и молотя по воздуху кулаками,
кричал и вопил, что его схватили черти. Мало-помалу он унялся и некоторое
время лежал смирно, только стонал, потом совсем затих и ни разу даже
не пикнул. Я услышал, как далеко в лесу ухает филин и воют волки, и от
этого тишина стала еще страшнее. Отец валялся в углу. Вдруг он приподнялся
на локте, прислушался, наклонив голову набок, и говорит едва слышно:
- Топ-топ-топ - это мертвецы... топ-топ-топ... они за мной идут,
только я-то с ними не пойду... Ох, вот они! Не троньте меня, не троньте!
Руки прочь - они холодные! Пустите... Ох, оставьте меня, несчастного, в
покое!..
Потом он стал на четвереньки и пополз и все просит мертвецов, чтоб
они его не трогали; завернулся в одеяло и полез под стол, а сам все просит,
потом как заплачет! Даже сквозь одеяло было слышно.
Скоро он сбросил одеяло, вскочил на ноги как полоумный, увидел меня и
давай за мной гоняться. Он гонялся за мной по всей комнате со складным
ножом, звал меня Ангелом Смерти, кричал, что он меня убьет, и тогда я
уже больше не приду за ним. Я его просил успокоиться, говорил, что это
я, Гек; а он только смеялся, да так страшно! И все ругался, орал и бегал
за мной. Один раз, когда я извернулся и нырнул ему под руку, он схватил
меня сзади за куртку и... я уже думал было, что тут мне и крышка, однако
выскочил из куртки с быстротой молнии и этим спасся. Скоро старик совсем
выдохся: сел на пол, привалившись спиной к двери, и сказал, что отдохнет
минутку, а потом уж убьет меня. Нож он подсунул под себя и сказал, что
поспит сначала, наберется сил, а там посмотрит, кто тут есть.
Он очень скоро задремал. Тогда я взял старый стул с провалившимся сиденьем,
влез на него как можно осторожнее, чтоб не наделать шуму, и снял
со стены ружье. Я засунул в него шомпол, чтобы проверить, заряжено оно
или нет, потом пристроил ружье на бочонок с репой, а сам улегся за бочонком,
нацелился в папашу и стал дожидаться, когда он проснется. И до
чего же медленно и тоскливо потянулось время!
- Вставай! Чего это ты выдумал?
Я открыл глаза и оглянулся, силясь понять, где же это я нахожусь.
Солнце уже взошло, - значит, я спал долго. Надо иной стоял отец; лицо у
него было довольно хмурое и к тому же опухшее. Он сказал:
- Что это ты затеял с ружьем?
Я сообразил, что он ничего не помнит из того, что вытворял ночью, и
сказал:
- Кто-то к нам ломился, вот я и подстерегал его.
- А почему же ты меня не разбудил?
- Я пробовал, да ничего не вышло: не мог вас растолкать.
- Ну ладно... Да не стой тут без толку, нечего языком чесать! Поди
погляди, не попалась ли на удочки рыба к завтраку. И через минуту приду.
Он отпер дверь, и я побежал к реке. Я заметил, что вниз по течению
плывут обломки веток, всякий сор и даже куски коры, - значит, река начала
подниматься. Я подумал, что жил бы припеваючи, будь я теперь в городе.
В июньское половодье мне всегда везло, потому что, как только оно
начнется, вниз по реке плывут дрова и целые звенья плотов, иной раз бревен
по двенадцати вместе: только и дела, что ловить их да продавать на
дровяные склады и на лесопилку.
Я шел по берегу и одним глазом все высматривал отца, а другим следил,
не принесет ли река что-нибудь подходящее. И вдруг, гляжу, плывет челнок,
да какой - просто чудо! - футов тринадцать или четырнадцать в длину;
несется вовсю, как миленький. Я бросился в воду головой вниз, по-лягушачьи,
прямо в одежде, и поплыл к челноку. Я так и ждал, что кто-нибудь
в нем лежит, - у нас часто так делают шутки ради, а когда подплывешь
почти к самому челноку, вскакивают и поднимают человека на смех. Но
на этот раз вышло по-другому. Челнок и в самом деле был пустой, я влез в
него и пригнал к берегу. Думаю, вот старик обрадуется, когда увидит:
долларов десять такая штука стоит! Но когда я добрался до берега, отца
еще не было видно, я завел челнок в устье речки, заросшее ивняком и диким
виноградом; и тут мне пришло в голову другое: думаю, спрячу его получше,
а потом, вместо того чтоб убежать в лес, спущусь вни
...Закладка в соц.сетях
