Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...з по реке
миль на пятьдесят и поживу подольше на одном месте, а то чего ради
бедствовать, таскаясь пешком!
От хибарки это было совсем близко, и мне все казалось, будто идет мой
старик, но я все-таки спрятал челнок, а потом взял да и выглянул из-за
куста; гляжу, отец уж спустился к реке по тропинке и целился из ружья в
какую-то птицу. Значит, он ничего не видел.
Когда он подошел, я усердно трудился, вытаскивая лесу. Он поругал меня
немножко за то, что я так копаюсь; но я ему наврал, будто бы свалился
в воду, оттого и провозился так долго. Я так и знал - папаша заметит,
что я весь мокрый, и начнет расспрашивать. Мы сняли с удочек пять сомов
и пошли домой.
Оба мы замаялись и легли после завтрака соснуть, и я принялся обдумывать,
как бы мне отвадить вдову и отца, чтобы они меня не искали. Это
было бы куда верней, чем полагаться на удачу. Разве успеешь убежать далеко,
пока они тебя хватятся, - мало ли что может случиться! Я долго ничего
не мог придумать, а потом отец встал на минутку напиться воды и говорит:
- Если кто-нибудь в другой раз будет шататься вокруг дома, разбуди
меня, слышишь? Этот человек не с добром сюда приходил. Я его застрелю.
Если он еще придет, ты меня разбуди, слышишь?
Он повалился и опять уснул: зато его слова надоумили меня, что надо
делать. Ну, думаю, теперь я так устрою, что никому и в голову не придет
меня разыскивать.
Часам к двенадцати мы встали и пошли на берег. Река быстро поднималась,
и по ней плыло много всякого леса. Скоро показалось звено плота -
девять бревен, связанных вместе. Мы взяли лодку и подтащили их к берегу.
Потом пообедали. Всякий на месте папаши просидел бы на реке весь день,
чтобы наловить побольше, но это было не в его обычае. Девяти бревен на
один раз для него было довольно; ему загорелось ехать в город продавать.
Он меня запер, взял лодку и около половины четвертого потащил плот на
буксире в город. Я сообразил, что в эту ночь он домой не вернется, подождал,
пока, по моим расчетам, он отъедет подальше, потом вытащил пилу
и опять принялся пилить то бревно. Прежде чем отец переправился на другой
берег, я уже выбрался на волю; лодка вместе с плотом казалась просто
пятнышком на воде где-то далеко-далеко.
Я взял мешок кукурузной муки и отнес его туда, где был спрятан челнок,
раздвинул ветви и спустил в него муку: потом отнес туда же свиную
грудинку, потом бутыль с виски. Я забрал весь сахар и кофе и сколько
нашлось пороху и дроби; забрал пыжи, забрал ведро и флягу из тыквы, забрал
ковш и жестяную кружку, свою старую пилу, два одеяла, котелок и кофейник.
Я унес и удочки, и спички, и остальные вещи - все, что стоило
хотя бы цент. Забрал все дочиста. Мне нужен был топор, только другого
топора не нашлось, кроме того, что лежал на дровах, а я уж знал, почему
его надо оставить на месте. Я вынес ружье, и теперь все было готово.
Я сильно подрыл стену, когда пролезал в дыру и вытаскивал столько вещей.
Следы я хорошенько засыпал сверху землей, чтобы не видно было опилок.
Потом вставил выпиленный кусок бревна на старое место, подложил под
него два камня, а один камень приткнул сбоку, потому что в этом месте
бревно было выгнуто и не совсем доходило до земли. Шагов за пять от стены,
если не знать, что кусок бревна выпилен, ни за что нельзя было этого
заметить, да еще и стена-то задняя - вряд ли кто-нибудь станет там шататься
и разглядывать.
До самого челнока я шел по траве, чтобы не оставлять следов. Я постоял
на берегу и посмотрел, что делается на реке. Все спокойно. Тогда я
взял ружье и зашел поглубже в лес, хотел подстрелить какую-нибудь птицу,
а потом увидел дикого поросенка: в здешних местах свиньи быстро дичают,
если случайно забегут сюда с какой-нибудь луговой фермы. Я убил этого
поросенка и понес его к хибарке.
Я взял топор и взломал дверь, причем постарался изрубить ее посильнее;
принес поросенка, подтащил его поближе к столу, перерубил ему
шею топором и положил его на землю, чтобы вытекла кровь (я говорю: "на
землю", потому что в хибарке не было дощатого пола, а просто земля -
твердая, сильно утоптанная). Ну, потом я взял старый мешок, наложил в
него больших камней, сколько мог снести, и поволок его от убитого поросенка
к дверям, а потом по лесу к реке и бросил в воду; он пошел ко дну
и скрылся из виду. Сразу бросалось в глаза, что здесь что-то тащили по
земле. Мне очень хотелось, чтобы тут был Том Сойер: я знал, что таким
делом он заинтересуется и сумеет придумать что-нибудь почуднее. В такого
рода делах никто не сумел бы развернуться лучше Тома Сойера.
Напоследок я вырвал у себя клок волос, хорошенько намочил топор в
крови, прилепил волосы к лезвию и зашвырнул топор в угол. Потом взял поросенка
и понес его, завернув в куртку (чтобы не капала кровь), а когда
отошел подальше от дома, вниз по течению реки, то бросил поросенка в реку.
Тут мне пришла в голову еще одна штука. Я достал из челнока мешок с
мукой и старую пилу и отнес их в дом. Я поставил мешок на старое место и
прорвал в нем снизу дыру пилой, потому что ножей и вилок у нас не водилось,
- отец, когда стряпал, управлялся одним складным ножом. Потом протащил
мешок шагов сто по траве и через ивовые кусты к востоку от дома,
где было мелкое озеро миль в пять шириной, все заросшее тростником, -
уток там тоже под осень бывало очень много. С другой стороны из озера
вытекала заболоченная речка или ручей, который тянулся на много миль -
не знаю куда, только не впадал в реку. Мука сеялась всю дорогу, так что
получилась тоненькая белая стежка до самого озера. Я еще бросил там папашин
точильный камень, чтобы похоже было, будто бы это случайно. Потом
завязал дыру в мешке веревочкой, чтобы мука больше не сыпалась, и отнес
мешок вместе с пилой обратно в челнок.
Когда почти совсем стемнело, я спустил челнок вниз по реке до такого
места, где ивы нависли над водой, и стал ждать, пока взойдет луна. Я
привязал его покрепче к иве, потом перекусил малость, а после того улегся
на дно выкурить трубочку и обдумать свой план. Думаю себе: они пойдут
по следу мешка с камнями до берега, а потом начнут искать мое тело в реке.
А там пойдут по мучному следу до озера и по вытекающей из него речке
искать преступников, которые убили меня и украли вещи. В реке они ничего
искать не станут, кроме моего мертвого тела. Скоро им это надоест, и
больше они беспокоиться обо мне не будут. Ну и отлично, а я смогу жить
там, где мне захочется. Остров Джексона мне вполне подходит, я этот остров
хорошо знаю, и там никогда никого не бывает. А по ночам можно будет
переправляться в город: пошатаюсь там и подтибрю, что мне нужно. Остров
Джексона - самое для меня подходящее место.
Я здорово устал и не успел опомниться, как уснул. Проснувшись, я не
сразу понял, где нахожусь. Я сел и огляделся по сторонам, даже испугался
немного. Потом вспомнил. Река казалась очень широкой, во много миль шириной.
Луна светила так ярко, что можно было сосчитать все бревна, которые
плыли мимо, черные и с виду неподвижные, очень далеко от берега.
Кругом стояла мертвая тишина, по всему было видать, что поздно, и пахло
по-позднему. Вы понимаете, что я хочу сказать... не знаю, как это выразить
словами.
Я хорошенько потянулся, зевнул и только хотел было отвязать челнок и
пуститься дальше, как вдруг по воде до меня донесся шум. Я прислушался и
скоро понял, в чем дело: это был тот глухой ровный стук, какой слышишь,
когда весла ворочаются в уключинах тихой ночью. Я поглядел сквозь листву
ивы - так и есть: далеко, около того берега, плывет лодка. Я не мог
разглядеть, сколько в ней человек. Думаю, уж не отец ли, хоть я его и не
ждал. Он спустился ниже меня по течению, а потом подгреб к берегу по тихой
воде, причем проплыл так близко от меня, что я мог бы дотронуться до
него дулом ружья. И правда, это был отец - да еще трезвый, судя по тому,
как он работал веслами.
Я не стал терять времени. В следующую минуту я уже летел вниз по течению,
без шума, но быстро, держась в тени берега. Я сделал мили две с
половиной, потом выбрался на четверть мили ближе к середине реки, потому
что скоро должна была показаться пристань и люди оттуда могли увидеть и
окликнуть меня. Я старался держаться среди плывущих бревен, а потом лег
на дно челнока и пустил его по течению. Я лежал, отдыхая и покуривая
трубочку, и глядел в небо, - ни облачка на нем. Небо кажется таким глубоким,
когда лежишь на спине в лунную ночь; раньше я этого не знал. И
как далеко слышно по воде в такую ночь! Я слышал, как люди разговаривают
на пристани. Слышал даже все, что они говорят, - все до единого слова.
Один сказал, что теперь дни становятся все длинней, а ночи все короче.
Другой ответил, что эта ночь, ему думается, не из коротких, - и тут они
засмеялись; он повторил свои слова - и они опять засмеялись; потом разбудили
третьего и со смехом пересказали ему; только он не засмеялся, -
он буркнул что-то отрывистое и сказал, чтоб его оставили в покое. Первый
заметил, что он непременно это расскажет своей старухе, - ей, наверно,
очень понравится; но это сущие пустяки по сравнению с теми шуточками,
какие он отпускал в свое время. Я услышал как один из них сказал, что
сейчас около трех часов и он надеется - рассвет задержится не больше чем
на неделю. После этого голоса стали все удаляться и удаляться, и я уже
не мог разобрать слов, слышал только неясный говор да время от времени
смех, и то, казалось, очень издалека.
Теперь я был много ниже пристани. Я привстал и увидел милях в двух с
половиной ниже по течению остров Джексона, весь заросший лесом, - он
стоял посредине реки, большой, темный и массивный, словно пароход без
огней. Выше острова не видно было и следов отмели - вся она была теперь
под водой.
До острова я добрался в два счета. Я стрелой пронесся мимо верхней
его части - такое быстрое было течение, - потом выше, и в стоячую воду и
пристал с той стороны, которая ближе к иллинойсскому берегу. Я направил
челнок в глубокую выемку берега, которую знал давно; мне пришлось раздвинуть
ветви ивы, чтобы попасть туда; а когда я привязал челнок, снаружи
его никто не заметил бы.
Я вышел на берег, сел на бревно в верхней части острова и стал смотреть
на широкую реку, на черные плывущие бревна и на город в трех милях
отсюда, где еще мерцали три-четыре огонька. Огромный плот плыл по реке:
сейчас он был милей выше острова, и посредине плота горел фонарь. Я
смотрел, как он подползает все ближе, а когда он поравнялся с тем местом,
где я стоял, кто-то там крикнул: "Эй, на корме! Бери правей! " Я
слышал это так ясно, как будто человек стоял со мной рядом.
Небо стало понемногу светлеть; я пошел в лес и лег соснуть перед
завтраком.
ГЛАВА VIII
Когда я проснулся, солнце поднялось так высоко, что, наверно, было
уже больше восьми часов. Я лежал на траве, в прохладной тени, думая о
разных разностях, и чувствовал себя довольно приятно, потому что хорошо
отдохнул. В просветы между листвой видно было солнце, но вообще тут росли
все больше высокие деревья, и под ними было очень мрачно. Там, где
солнечный свет просеивался сквозь листву, на земле лежали пятнышки вроде
веснушек, и эти пятнышки слегка двигались, - значит, наверху был ветерок.
Две белки уселись на сучке и, глядя на меня, затараторили очень
дружелюбно.
Я разленился, мне было очень хорошо и совсем не хотелось вставать и
готовить завтрак. Я было опять задремал, как вдруг мне послышалось, что
где-то выше по реке раскатилось глухое "бум! ". Я проснулся, приподнялся
на локте и прислушался; через некоторое время слышу опять то же самое. Я
вскочил, побежал на берег и посмотрел сквозь листву; гляжу, по воде расплывается
клуб дыма, довольно далеко от меня, почти наравне с пристанью.
А вниз по реке идет пароходик, битком набитый народом. Теперь-то я понял,
в чем дело! Бум! Смотрю, белый клуб дыма оторвался от парохода. Это
они, понимаете ли, стреляли из пушки над водой, чтоб мой труп всплыл наверх.
Я здорово проголодался, только разводить костер мне было никак
нельзя, потому что они могли увидеть дым. Я сидел, глядя на пороховой
дым, и прислушивался к выстрелам. Река в этом месте доходит до мили в
ширину, а в летнее утро смотреть на нее всегда приятно, так что я проводил
бы время очень недурно, глядя, как ловят мой труп, если бы только
было чего поесть. И тут я вдруг вспомнил, что при этом всегда наливают
ртуть в ковриги хлеба и пускают по воде, потому что хлеб всегда плывет
прямехонько туда, где лежит утопленник, и останавливается над ним. Ну,
думаю, надо смотреть в оба: как бы не прозевать, если какая-нибудь коврига
подплывет ко мне поближе. Я перебрался на иллинойсский край острова;
думаю - может, мне и повезет. И не ошибся: гляжу, плывет большая
коврига, и я уже было подцепил ее длинной палкой, да поскользнулся, и
она проплыла мимо. Конечно, я стал там, где течение ближе всего подходит
к берегу, - настолько-то я смыслил. Через некоторое время подплывает
другая коврига, и на этот раз я ее не упустил. Я вытащил затычку, вытряхнул
небольшой шарик ртути, запустил в ковригу зубы. Хлеб был белый,
какой только господа едят, не то что простецкая кукурузная лепешка.
Я выбрал хорошенькое местечко, где листва была погуще, и уселся на
бревно, очень довольный, жуя хлеб и поглядывая на пароходик. И вдруг меня
осенило. Говорю себе: уж, наверно, вдова, или пастор, или еще кто-нибудь
молился, чтобы этот хлеб меня отыскал. И что же, так оно и вышло.
Значит, правильно: молитва доходит, - то есть в том случае, когда молятся
такие люди, как вдова или пастор; а моя молитва не подействует. И,
по-моему, она только у праведников и действует.
Я закурил трубочку и довольно долго сидел - курил и смотрел, что делается.
Пароходик шел вниз по течению, и я подумал, что, когда он подойдет
ближе, можно будет разглядеть, кто там на борту, а пароход должен
был подойти совсем близко к берегу, в том месте, куда прибило хлеб.
Как только пароходик подошел поближе, я выколотил трубку и побежал
туда, где я выловил хлеб, и лег за бревно на берегу, на открытом месте.
Бревно было с развилиной, и я стал в нее смотреть.
Скоро пароходик поравнялся с берегом; он шел так близко от острова,
что можно было перекинуть сходни и сойти на берег. На пароходе были почти
все, кого я знал: отец, судья Тэтчер, Бекки Тэтчер, Джо Гарпер, Том
Сойер со старухой тетей Полли, Сидом и Мэри и еще много других. Все разговаривали
про убийство. Но тут вмешался капитан и сказал:
- Теперь смотрите хорошенько! Здесь течение подходит всего ближе к
берегу: может, тело выбросило на берег и оно застряло где-нибудь в кустах
у самой воды. Во всяком случае, будем надеяться.
Ну, а я надеялся совсем на другое. Все они столпились на борту и,
наклонившись над перилами, старались вовсю - глядели чуть ли не в самое
лицо мне. Я-то их отлично видел, а они меня нет. Потом капитан скомандовал:
"От борта!" - и пушка выпалила прямо в меня, так что я оглох от
грохота и чуть не ослеп от дыма; думал - тут мне и конец. Если бы пушка
у них была заряжена ядром, то они наверняка получили бы то самое мертвое
тело, за которым гонялись. Ну, опомнился - гляжу, ничего мне не сделалось,
цел, слава богу. Пароход прошел мимо и скрылся из виду, обогнув
мыс. Время от времени я слышал выстрелы, но все дальше и дальше; а после
того как прошло около часа, и совсем ничего не стало слышно. Остров был
в три мили длиной. Я решил, что они доехали до конца острова и махнули
рукой на это дело. Оказалось, однако, что пока еще нет. Они обогнули
остров и пошли под парами вверх по миссурийскому рукаву, изредка стреляя
из пушки. Я перебрался на ту сторону острова и стал на них смотреть. Поравнявшись
с верхним концом острова, пароходик перестал стрелять, повернул
к миссурийскому берегу и пошел обратно в город.
Я понял, что теперь могу успокоиться. Больше никто меня искать не
станет. Я выбрал свои пожитки из челнока и устроил себе уютное жилье в
чаще леса. Из одеял я соорудил что-то вроде палатки, для того чтобы вещи
не мочило дождем. Я поймал соменка, распорол ему брюхо пилой, а на закате
развел костер и поужинал. Потом закинул удочку, чтобы наловить рыбы к
завтраку.
Когда стемнело, я уселся у костра с трубкой и чувствовал себя сперва
очень недурно, а когда соскучился, то пошел на берег и слушал, как плещется
река, считал звезды, бревна и плоты, которые плыли мимо, а потом
лег спать. Нет лучше способа провести время, когда соскучишься: уснешь,
а там, глядишь, куда и скука девалась.
Так прошло три дня и три ночи. Никакого разнообразия - все одно и то
же. Зато на четвертый день я обошел кругом весь остров, исследовал его
вдоль и поперек. Я был тут хозяин, весь остров принадлежал мне, так сказать,
- надо же было узнать о нем побольше, а главное, надо было убить
время. Я нашел много земляники, крупной, совсем спелой, зеленый виноград
и зеленую малину, а ежевика только-только начала поспевать. "Все это со
временем придется очень кстати", - подумал я.
Ну, я пошел шататься по лесу и забрел в самую глубь, наверно, к нижнему
концу острова. Со мной было ружье, только я ничего не подстрелил: я
его взял для защиты, а какую-нибудь дичь решил добыть поближе к дому. И
тут я чуть не наступил на здоровенную змею, но она ускользнула от меня,
извиваясь среди травы и цветов, а я пустился за ней, стараясь подстрелить
ее; пустился бегом - и вдруг наступил прямо на головни костра, который
еще дымился.
Сердце у меня заколотилось. Я не стал особенно разглядывать, осторожно
спустил курок, повернул и, прячась, побежал со всех ног обратно. Время
от времени я останавливался на минуту там, где листва была погуще, и
прислушивался, но дышал так громко, что ничего не мог расслышать. Прокрался
еще подальше и опять прислушался, а там опять и опять. Если я видел
пень, то принимал его за человека, если сучок трещал у меня под ногой,
я чувствовал себя так, будто дыхание мне кто-то переломил пополам и
у меня осталась короткая половинка.
Когда я добрался до дому, мне было здорово не по себе, душа у меня
совсем ушла в пятки. "Однако, думаю, сейчас не время валять дурака". Я
поскорей собрал свои пожитки и отнес их в челнок, чтобы они не были на
виду; загасил огонь и разбросал золу кругом, чтобы костер был похож на
прошлогодний, а потом залез на дерево.
Я, должно быть, просидел на этом дереве часа два, но так ничего и не
увидел и не услышал, - мне только чудилось, будто я слышу и вижу много
всякой всячины. Ну, не сидеть же там целый век! В конце концов я взял да
и слез, засел в чаще и все время держался настороже. Поесть мне удалось
только ягод да того, что осталось от завтрака.
К тому времени, как стемнело, я здорово проголодался. И вот, когда
стало совсем темно, я потихоньку спустился к реке и, пока луна не взошла,
переправился на иллинойсский берег - за четверть мили от острова.
Там я забрался в лес, сварил себе ужин и совсем было решил остаться на
ночь, как вдруг слышу: "цок-цок, цок-цок", - и думаю: это лошади бегут,
а потом слышу и голоса. Я поскорее собрал все опять в челнок, а сам,
крадучись, пошел по лесу - не узнаю ли чего-нибудь. Отошел я не так далеко
и вдруг слышу голос:
- Нам лучше остановиться здесь, если найдем удобное место; лошади
совсем выдохлись. Давайте посмотрим...
Я не стал дожидаться, оттолкнулся от берега и тихонько переправился
обратно. Челнок я привязал на старом месте и решил, что переночую в нем.
Спал я неважно: почему-то никак не мог уснуть, все думал. И каждый
раз, как просыпался, мне все чудилось, будто кто-то схватил меня за шиворот.
Так что сон не пошел мне в пользу. В конце концов говорю себе:
"Нет, так невозможно! Надо узнать, кто тут есть на острове вместе со
мной. Хоть тресну, да узнаю!" И после этого мне сразу стало как-то легче.
Я взял весло, оттолкнулся шага на два и повел челнок вдоль берега,
держась все время в тени. Взошла луна; там, где не было тени, было светло,
почти как днем. Я греб чуть ли не целый час; везде было тихо, и все
спало мертвым сном. За это время я успел добраться до конца острова. Подул
прохладный ветерок, поднимая рябь, - значит, ночь была на исходе. Я
шевельнул веслом и повернул челнок носом к берегу, потом вылез и крадучись
пошел к опушке леса. Там я сел на бревно и стал смотреть сквозь
листву. Я увидел, как луна ушла с вахты и реку начало заволакивать
тьмой; потом над деревьями забелела светлая подоска, - и я понял, что
скоро рассветет. Тогда я взял ружье и, на каждом шагу останавливаясь и
прислушиваясь, пошел к тому месту, где я наступил на золу от костра.
Только мне что-то не везло: никак не мог найти то место. Потом, смотрю,
так и есть: сквозь деревья мелькает огонек. Я стал подкрадываться, осторожно
и не торопясь. Подошел поближе; смотрю - на земле лежит человек. Я
чуть не умер от страху. Голова у него была закутана одеялом, и он уткнулся
носом чуть не в самый костер. Я сидел за кустами футах в шести от
костра и не сводил с него глаз. Теперь уже стало светлеть перед зарей.
Скоро человек зевнул, потянулся и сбросил одеяло. Гляжу - а это Джим,
негр мисс Уотсон! Ну и обрадовался же я! Говорю ему:
- Здравствуй, Джим! - и вылез из кустов.
Он как подскочит да как вытаращит на меня глаза. Потом бросился на
колени, сложил руки и начал упрашивать:
- Не тронь меня, не тронь! Я мертвецов никогда не обижал. Я их всегда
любил, все, что мог, для них делал. Ступай обратно в реку, откуда пришел,
оставь в покое старика Джима, он с тобой всегда дружил.
Ну, мне недолго пришлось ему объяснять, что я не мертвец. Уж очень я
обрадовался Джиму. Теперь мне было не так тоскливо. Я не боялся, что он
станет кому-нибудь рассказывать, где я скрываюсь, - я так ему и сказал.
Я говорил, а он сидел и смотрел на меня, а сам все молчал. Наконец я
сказал:
- Теперь уже совсем рассвело. Давай-ка завтракать. Разведи костер получше.
- А какой толк его разводить, когда варить все равно нечего, кроме
земляники и всякой дряни! Да ведь у тебя есть ружье, верно? Значит, можно
раздобыть чего-нибудь и получше земляники.
- Земляника и всякая дрянь... - говорю я. - Этим ты и питался?
- Ничего другого не мог достать, - говорит он.
- Да с каких же пор ты на острове, Джим?
- С тех самых пор, как тебя убили.
- Неужто все время?
- Ну да.
- И ничего не ел, кроме этой дряни?
- Да, сэр, совсем ничего.
- Да ведь ты, верно, с голоду помираешь?
- Просто лошадь съел бы! Верно, съел бы! А ты давно на острове?
- С той ночи, как меня убили.
- Да ну! А что же ты ел? Ах да, ведь у тебя ружье! Да-да, у тебя
ружье. Это хорошо. Ты теперь подстрели что-нибудь, а я разведу костер.
Мы с ним пошли туда, где был спрятан челнок, и, покуда он разводил
костер на поляне под деревьями, я принес муку, грудинку, кофе, кофейник,
сковородку, сахар и жестяные кружки, так что Джим прямо остолбенел от
изумления: он думал, что все это колдовство. Да еще я поймал порядочного
сома, а Джим выпотрошил его своим ножом и поджарил.
Когда завтрак был готов, мы развалились на траве и съели его с пылу
горячим. Джим ел так, что за ушами трещало, - уж очень он изголодался.
Мы наелись до отвала, а потом легли отдыхать.
Немного погодя Джим начал:
- Послушайте-ка, Гек, а кого ж это убили в той хибарке, если не тебя?
Тут я рассказал ему все как есть, а он говорит:
- Ловко! Даже Тому Сойеру лучше не придумать.
Я спросил:
- А ты как сюда попал, Джим, зачем тебя принесло?
Он замялся и, должно быть, около минуты молчал; потом сказал:
- Может, лучше не говорить...
- Почему, Джим?
- Мало ли почему... Только ты про меня никому не говори. Ведь не скажешь,
Гек?
- Провалиться мне, если скажу!
- Ну ладно, я тебе верю, Гек. Я... я убежал.
- Джим!
- Смотри же, ты обещал не выдавать, - сам знаешь, что обещал, Гек!
- Да уж ладно. Обещал не выдавать - и не выдам! Честное индейское, не
выдам! Пускай все меня назовут подлым аболиционистом, пускай презирают
за это - наплевать. Я никому не скажу, да и вообще я туда больше не вернусь.
Так что валяй рассказывай.
- Так вот, видишь ли, как было дело. Старая хозяйка - это мисс Уотсон
- все ко мне придиралась, просто жить не давала, а все-таки обещала, что
в Орлеан меня ни за что не продаст. Но только я заметил, что последнее
время около дома все вертится один работорговец, и стал беспокоиться.
Поздно вечером я подкрался к двери, - а дверь-то была не совсем прикрыта,
- и слышу: старая хозяйка говорит вдове, что собирается продать меня
в Орлеан, на Юг; ей бы не хотелось, но только за меня дают восемьсот
долларов, а против такой кучи денег где же устоять! Вдова начала ее уговаривать,
чтобы она меня не продавала, только я-то не стал дожидаться,
чем у них кончится, взял да и дал тягу.
Спустился я с горы; думаю, стяну лодку где-нибудь на реке выше города.
Народ еще не спал, вот я и спрятался в старой бочарне на берегу и
стал ждать, пока все разойдутся. Так и просидел всю ночь. Все время
кто-нибудь шатался поблизости. Часов около шести утра мимо начали проплывать
лодки, а в восемь или девять в каждой лодке только про то и говорили,
что твой папаша приехал в город и рассказывает, будто тебя убили.
В лодках сидели дамы и господа, ехали осматривать место убийства. Иной
раз лодки приставали к берегу для отдыха, прежде чем переправиться на ту
сторону; вот из разговоров я и узнал про убийство. Мне было очень жаль,
что тебя убили, Гек... Ну теперь-то, конечно, не жалко.
Я пролежал под стружками целый день. Есть очень хотелось, а бояться я
не боялся: я знал, что вдова со старой хозяйкой сразу после завтрака
пойдут на молитвенное собрание и
...Закладка в соц.сетях
