Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...ли довольны-предовольны:
думают, почаще бы плоты приплывали, чтобы им разбогатеть.
Они все ко мне очень добры, и если мне что нужно, то два раза
просить не приходится, сынок. Этот Джек - хороший негр, совсем не глупый.
- Да, не дурак. Он ведь мне не говорил, что ты здесь; просто позвал
сюда, будто хочет мне показать водяных змей. Если что-нибудь случится,
так он ни в чем не замешан: может сказать, что он нас вместе не видал, и
это будет правда.
Мне не хочется много рассказывать про следующий день. Постараюсь покороче.
Я проснулся на рассвете и хотел было перевернуться на другой бок
и опять уснуть, как вдруг обратил внимание, что в доме очень тихо - никого
не видно и не слышно. Этого никогда еще не бывало. Потом я заметил,
что и Бак уже встал и ушел. Ну, я тоже встал, а сам не знаю, что и думать;
иду вниз - никого нет, и везде тихо, как в мышиной норке. То же
самое и на дворе. Думаю себе: что бы это могло значить? Около дров
встречаю своего Джека и спрашиваю:
- Что такое случилось?
Он говорит:
- А вы разве не знаете, мистер Джордж?
- Нет, - говорю, - не знаю.
- Мисс София сбежала! Ей-богу, не вру. Сбежала среди ночи, и никто
хорошенько не знает когда; сбежала, чтобы обвенчаться, знаете, с молодым
Гарни Шепердсоном, - по крайней мере, все так думают. Родные-то узнали
об этом всего полчаса назад, может, немножко больше, и, надо сказать,
времени терять не стали. Сейчас же за ружья, да и на лошадей, - мы и оглянуться
не успели. Женщины кинулись поднимать родню, а старый хозяин с
сыновьями поскакали к реке, чтобы перехватить по дороге молодого человека
и убить его, а то как бы он не переправился за реку с мисс Софией.
Думаю, что передряга будет большая.
- Бак ушел и не стал меня будить.
- Ну еще бы! Они не хотели впутывать вас в это дело. Мистер Бак зарядил
ружье и говорит: хоть треснет, да застрелит кого-нибудь из Шепердсонов!
Ну, я думаю, их там много будет, - уж одного-то наверняка застрелит,
если подвернется случай.
Я побежал к реке, не медля ни минуты. Скоро я услышал издалека ружейные
выстрелы. Как только я завидел лавчонку у пароходной пристани и штабель
дров, я стал пробираться под деревьями и кустами, пока не нашел
удобное место, а там залез на развилину виргинского тополя, куда не долетали
пули, и стал смотреть. Перед тополем, совсем близко, был другой
штабель дров, в четыре фута высотой, и я хотел сначала спрятаться за
ним, но, пожалуй, лучше сделал, что не спрятался.
На открытом месте перед лавкой, с криком и руганью, гарцевали четверо
или пятеро верховых, стараясь попасть в двух молодых Грэпджерфордов, сидевших
за поленницей, рядом с пароходной пристанью, но им это не удавалось.
Каждый раз, как кто-нибудь из верховых выезжал из-за штабеля дров
к реке, в кого стреляли. Мальчики сидели за дровами спиной к спине, так
что им видно было в обе стороны.
Скоро всадники перестали скакать и вопить. Они подъехали ближе к лавке;
тогда один из мальчиков встал, прицелился хорошенько из-за штабеля и
выбил одного всадника из седла. Верховые соскочили с лошадей, подхватили
раненого и понесли его в лавку, и в ту же минуту оба мальчика пустились
бежать. Они были уже на полдороге к тому дереву, на котором я сидел,
когда их заметили. Как только мужчины их увидели, они опять вскочили на
лошадей и погнались за ними. Они стали их нагонять, только ничего из
этого не вышло: мальчики все-таки выбежали намного раньше, успели добраться
до того штабеля, который был перед моим деревом, засели за ним,
и, значит, у них опять был выигрыш перед Шепердсонами. Один из мальчиков
был Бак, а другой, лет девятнадцати, худенький, - его двоюродный брат.
Всадники повертелись тут некоторое время, потом уехали куда-то. Как
только они скрылись из виду, я окликнул Бака и рассказал ему все. Сначала
он ничего не мог понять, когда услышал мой голос с дерева, и ужасно
удивился. Он велел мне смотреть в оба и сказать ему, когда всадники
опять покажутся; они, верно, затевают какую-нибудь подлость и уехали ненадолго.
Мне захотелось убраться с этого дерева, только я побоялся
слезть. Бак начал плакать и браниться и сказал, что они с Джо (это и был
другой мальчик, его двоюродный брат) еще отплатят за этот день. Он сказал,
что его отец и двое братьев убиты и двое пли трое Шепердсонов тоже.
Шепердсоны подстерегали их в засаде. Бак сказал, что его отцу и братьям
надо было бы подождать других родственников - Шепердсонов было слишком
много. Я спросил его, что стало с молодым Гарни и мисс Софией. Оп ответил,
что они успели переправиться за реку и теперь в безопасности. Но до
чего же Бак выходил из себя, что ему во удалось убить Гарни тот раз в
лесу, - я просто ничего подобного не слыхивал!
И вдруг - бах! бах! бах! - раздались три или четыре выстрела: Шепердсоны
объехали кругом через лес, спешились и подкрались сзади. Мальчики
бросились к реке - оба они были ранены - и поплылп вниз по течению, а
Шепердсоны бежали за ними по берегу, стреляли и кричали: "Убейте их,
убейте!" Мне сделалось так нехорошо, что я чуть не свалился с дерева.
Все я рассказывать не буду, а то, если начну, мне опять станет нехорошо.
Уж лучше бы я тогда ночью не вылезал здесь на берег, чем такое видеть.
До сих пор все это стоит у меня перед глазами, даже снилось сколько раз.
Я сидел на дереве, пока не стемнело: все боялся слезть. Время от времени
я слышал далеко в лесу выстрелы, а два раза маленькие отряды верховых с
ружьях проносились мимо лавки; я это видел и понял, что еще по все кончилось.
Я сильно приуныл и решил больше не подходить к этому дому: ведь,
по-моему, все это из-за меня вышло, как ни верти. Клочок бумажки, должно
быть, для того и был вложен, чтобы мисс София где-нибудь встретилась с
Гарни в половине третьего и убежала с ним; а мне надо было рассказать ее
отцу про эту бумажку и про то, как странно вела себя мисс София; тогда
он, может, посадил бы ее под замок и не случилось бы такого ужасного
несчастья.
Я слез с дерева, осторожно прокрался к реке и скоро нашел в воде у
самого берега два мертвых тела; долго возился, пока не вытащил их на песок,
потом прикрыл им лица и ушел поскорее. Я даже заплакал, когда прикрывал
лицо Бака: ведь он со мной дружил и был ко мне очень добр.
Теперь совсем стемнело. К дому я и близко не подходил, а обошел его
лесом и побежал на болото. Джима на островке не было, так что я побрел
через болото к речке и пролез через ивняки; мне не терпелось поскорей
залезть на плот и выбраться из этого страшного места. Плота не было! Ой,
до чего же я испугался! С минуту я даже дышать не мог. Потом как закричу!
Голос шагах в двадцати от меня отозвался:
- Господи, это ты, сынок? Только не шуми.
Это был голос Джима - я в жизни не слыхал ничего приятней. Я побежал
по берегу и перескочил на плот, а Джим схватил меня и давай обнимать -
до того он мне обрадовался. Он сказал:
- Слава богу, сынок, а я уж было думал, что ты тоже помер. Джек сюда
приходил, сказал, что, должно быть, тебя убили, потому что домой ты не
вернулся; я сию минуту собирался спуститься на плоту к устью речки, чтобы
быть наготове и отчалить, как только Джек придет опять и скажет, что
ты и вправду умер. Господи, до чего я рад, что ты вернулся, сынок!
Я сказал:
- Ну ладно, это очень хорошо. Они меня не найдут и подумают, что меня
убили и мой труп уплыл вниз по реке, - там, на берегу, кое-что наведет
их на такую мысль. Так смотри же, не теряй времени, Джим, поскорее выводи
плот на большую воду!
Я не мог успокоиться до тех пор, пока плот не очутился на середине
Миссисипи, двумя милями ниже пристани. Тут мы вывесили наш сигнальный
фонарь и решили, что теперь мы опять свободны и в безопасности. Со вчерашнего
дня у меня ни крошки во рту не было; Джим достал кукурузные лепешки,
пахтанье, свинину с капустой и зелень - ничего нет вкусней, если
все это приготовить как следует, - и покуда я ужинал, мы разговаривали,
и нам было очень хорошо. Я был рад-радехонек убраться подальше от кровной
вражды, а Джим - с болота. Мы так и говорили, что нет лучше дома,
чем плот. Везде кажется душно и тесно, а на плоту - нет. На плоту
чувствуешь себя и свободно, и легко, и удобно.
ГЛАВА XIX
Прошло два или три дня и две или три ночи; можно, пожалуй, сказать,
что они проплыли, - так спокойно, гладко и приятно они шли. Вот как мы
проводили время. Река здесь была необъятной ширины, такая громадина -
местами шириной мили в полторы. Мы плыли по ночам, а днем отдыхали и
прятались. Бывало, как только ночь подходит к концу, мы останавливаемся
и привязываем плот - почти всегда там, где нет течения, под отмелью, потом
нарежем ивовых и тополевых веток и спрячем плот под ними. После того
закинем удочки и лезем в реку, чтобы освежиться немножко, а потом сядем
на песчаное дно, где вода по колено, и смотрим, как светает. Нигде ни
звука, полная тишина, весь мир точно уснул, редко-редко заквакает
где-нибудь лягушка. Первое, что видишь, если смотреть вдаль над рекой, -
это темная полоса: лес на другой стороне реки, а больше сначала ничего
не разберешь; потом светлеет край неба, а там светлая полоска расплывается
все шире и шире, и река, если смотреть вдаль, уже не черная, а серая;
видишь, как далеко-далеко плывут по ней небольшие черные пятна -
это шаланды и всякие другие суда, и длинные черные полосы - это плоты;
иногда слышится скрип весел в уключинах или неясный говор, - когда так
тихо, звук доносится издалека; мало-помалу становится видна и рябь на
воде, и по этой ряби узнаешь, что тут быстрое течение разбивается о корягу,
оттого в этом месте и рябит; потом видишь, как клубится туман над
водой, краснеет небо на востоке, краснеет река, и можно уже разглядеть
далеко-далеко, на том берегу, бревенчатый домик на опушке леса, - должно
быть, сторожка при лесном складе, а сколочен домик кое-как, щели такие,
что кошка пролезет; потом поднимается мягкий ветерок и веет тебе в лицо
прохладой и свежестью и запахом леса и цветов, а иногда и кое-чем похуже,
потому что на берегу валяется дохлая рыба и от нее здорово несет
тухлятиной; а вот и светлый день, и все вокруг словно смеется на солнце;
и певчие птицы заливаются вовсю!
Теперь уже легкий дымок от костра совсем незаметен, и мы снимаем с
удочки рыбу и готовим себе горячий завтрак. А после того отдыхаем и любуемся
на речной простор; отдыхаем, отдыхаем, а там, глядишь, и заснем.
Проснемся после и смотрим - что же нас разбудило? И иной раз видишь -
поднимается против течения и пыхтит пароход, далеко у противоположного
берега - только и можно разобрать, кормовое у него колени или боковое; и
после того целый час ничего не слышно и не видно: настоящая водная пустыня.
Потом видишь, как далеко - видно по реке тянется плот и какой-нибудь
разиня колет на плоту дрова, - они всегда норовят колоть дрова на
плоту, - видишь, как сверкает опускающийся топор, но ничего не слышишь;
видишь, как опять поднимается топор, и только когда он занесен над головой,
слышится: "Трах!" - так много времени нужно, чтобы звук долетел по
воде. Вот так мы и проводили день, валяясь на травке и прислушиваясь к
тишине. Один раз был густой туман, и на плоту и лодках, проходивших мимо,
колотили в сковороды, чтобы пароход не наскочил на них. Одна шаланда,
а может, и плот, проплыла так близко, что мы слышали говор, смех и
брань, - хорошо слышали, а видеть не видели, так что мороз по коже продирал:
похоже было, будто это духи разговаривают. Джим так и решил, что
это духи, а я с ним не согласился:
- Ну нет, духи так не станут говорить: "Черт бы побрал этот проклятый
туман! "
Мы отчаливали, как только стемнеет; выведем плот на середину реки,
бросим весла, он и плывет по течению, как ему вздумается. Потом закурим
трубки, спустим ноги в воду и разговариваем обо всем на свете. Мы все
время ходили голышом, и днем и ночью, если нас не допекали москиты; в
новой одежде, которую подарили мне родные Бака, я чувствовал себя как-то
неловко, оттого что она была очень хорошая, да я и вообще не охотник наряжаться.
Случалось, что на всей реке долго-долго не было никого, кроме нас.
Вдали, у того берега, виднелись отмели и островки, да кое-где мелькнет
иной раз огонек - свеча в окне какой-нибудь хибарки, а иной раз и на воде
увидишь искорку-другую - на плоту или на шаланде, или услышишь, как
там поют или играют на скрипке. Хорошо нам жилось на плоту! Бывало, все
небо над головой усеяно звездами, и мы лежим на спине, глядим на них и
спорим: что они - сотворены или сами собой народились? Джим думал, что
сотворены; а я - что сами народились: уж очень много понадобилось бы
времени, чтобы наделать столько звезд. Джим сказал, может, их луна мечет,
как лягушка икру; что ж, это было похоже на правду, я и спорить с
ним не стал; я видал, сколько у лягушки бывает икры, так что, разумеется,
это вещь возможная. Мы следили и за падучими звездами, как они чертят
небо и летят вниз. Джим думал, что это те звезды, которые испортились
и выкинуты из гнезда.
Один или два раза в ночь мы видели, как мимо в темноте проходил пароход,
время от времени рассыпая из трубы тучи искр; они дождем падали в
реку, и это было очень красиво; потом пароход скрывался за поворотом,
огни мигали еще раз и гасли, шум замирал, и на реке опять становилось
тихо; потом до вас докатывались и волны - долго спустя после того, как
пройдет пароход, - и покачивали плот, а потом бог знает сколько времени
ничего не было слышно, кроме кваканья лягушек.
После полуночи жители в домах на берегу укладывались спать, и часа на
два или на три становилось совсем темно - в окнах домишек ни огонька.
Эти огоньки служили нам вместо часов: как покажется первый огонек, значит,
утро близко, и мы начинаем искать место, где бы спрятаться и привязать
плот.
Как-то утром, перед зарей, я нашел пустой челнок, перебрался через
перекат на берег - он был от острова всего в двухстах ярдах - и поднялся
вверх по речке среди кипарисового леса на милю или около того - посмотреть,
не наберу ли я там ягод. Как раз в том месте, где через речку шел
коровий брод, смотрю - по тропке к броду бегут опрометью какие-то двое
мужчин. Я так и думал, что мне крышка; бывало, если за кемнибудь гонятся,
мне всегда кажется, что это или за мной, или за Джимом. Я хотел было
удрать от них поскорей, да они со мной поравнялись, окликнули меня и
стали просить, чтобы я их спас, - говорят, они ничего такого не делали,
потому за ними и годятся с собаками. Они собрались уже прыгнуть ко мне в
челнок, только я им сказал:
- Погодите, не прыгайте. Я еще не слышу ни лошадей, ни собак; у вас
есть время пробраться сквозь кусты и пройти немножко дальше вверх по
речке, - вот тогда лезьте в воду и ступайте вброд ко мне, это собьет собак
со следа.
Они так и сделали; и как только они влезли ко мне в челнок, я сейчас
же пустился обратно к нашему островку, а минут через пять или десять мы
услышали издали крики и собачий лай. Мы слышали, как погоня прискакала к
речке, но не видели ее: верховые, должно быть, потоптались на берегу,
поискали, а потом стало плохо слышно - мы отъезжали все дальше и дальше;
а когда лес остался позади и мы выбрались на большую реку, все было уже
тихо; тогда мы подгребли к островку, спрятались в тополевых зарослях, и
опасность миновала.
Одному из бродяг было на вид лет семьдесят, а может, и больше, он был
лысый и с седыми баками. На нем была старая, рваная шляпа, синяя грязная
шерстяная рубаха, рваные холщовые штаны, заправленные в высокие сапоги,
и подтяжки домашней вязки, - нет, подтяжка у него была всего-навсего одна.
На руке старик нес еще долгополую старую хламиду из синей холстины,
с медными пуговицами, а кроме того, оба они волокли тяжелые, битком набитые
ковровые саквояжи.
Другому бродяге было лет тридцать, и одет он был тоже неважно. После
завтрака мы все легли отдохнуть, и из разговора первым делом выяснилось,
что оба эти молодчика друг друга совсем не знают.
- Из-за чего у вас вышли неприятности? - спросил лысый у того, что
помоложе.
- Да вот, продавал я одно снадобье, для того чтобы счищать винный камень
с зубов, - счищать-то оно, положим, счищает, но только и эмаль
вместе с ним сходит, - и задержался на один вечер дольше, чем следует; и
только-только собрался улизнуть, как повстречал вас на окраине города и
вы мне сказали, что за вами погоня, и попросили вам помочь. А я ответил,
что у меня тоже неприятности, и предложил удирать вместе. Вот и вся моя
история... А у вас что было?
- Я тут около недели проповедовал трезвость, и вес женщины мною нахвалиться
не могли - и старухи и молоденькие, - потому что пьяницам я таки
задал жару, могу вам сказать; я набирал каждый вечер долларов пять, а
то и шесть - по десять центов с носа, дети и негры бесплатно, - и дело у
меня шло все лучше да лучше, как вдруг вчера вечером кто-то пустил слух,
что я и сам потихоньку прикладываюсь к бутылочке. Один негр разбудил меня
нынче утром и сказал, что здешний народ собирается потихоньку и скоро
они сюда явятся с собаками и лошадьми, дадут мне полчаса, чтобы я отошел
подальше, а там пустятся за мной в погоню; и если поймают, то вымажут в
дегте, обваляют в пуху и перьях и прокатят на шесте. Я не стал дожидаться
завтрака - что-то аппетит пропал.
- Старина, - сказал молодой человек, - мы с вами, пожалуй, могли бы
объединиться и орудовать вместе... Как по-вашему?
- Я не прочь. А вы чем промышляете главным образом?
- По ремеслу я наборщик; случается, торгую патентованными лекарствами,
выступаю на сцене, - я, знаете ли, трагик; при случае занимаюсь внушением
мыслей, угадываю характер по руке, для разнообразия даю уроки пения
и географии; бывает, и лекцию прочту, - да мало ли что еще! Берусь
за все, что ни подвернется, лишь бы не работать. А вы по какой части?
- В свое время я много занимался врачеванием. Исцелял возложением рук
паралич, раковые опухоли и прочее - это мне всего лучше удавалось; могу
недурно гадать, если разузнаю от кого-нибудь всю подноготную. Проповедую
тоже, обращаю в христианство; ну, и молитвенные собрания по моей части.
Довольно долго они оба молчали, потом молодой человек вздохнул и сказал:
- Увы!
- Это вы насчет чего? - спросил лысый.
- Подумать только, что я довел себя до такой жизни и унизился до такого
общества! - И он принялся тереть уголок глаза тряпкой.
- Скажите, пожалуйста, чем же это общество для вас плохо? - спрашивает
лысый этак свысока и надувшись.
- Да, для меня оно достаточно хорошо, ничего другого я не заслужил,
кто виноват в том, что я пал так низко, когда стоял так высоко! Никто,
кроме меня самого. Я вас не виню, господа, вовсе нет; я никого не виню.
Я все это заслужил. Пусть равнодушный свет доконает меня; я знаю одно -
где-нибудь я найду себе могилу. Пускай свет довершит свое дело, пускай
отнимет у меня все - моих близких, мое достояние, все, все решительно,
но этого он отнять не сможет! Когда-нибудь я лягу в могилу, забуду обо
всем, и мое бедное, разбитое сердце наконец успокоится.
А сам все трет глаза тряпкой.
- А, подите вы с вашим разбитым сердцем! - говорит ему лысый. - Чего
вы нам тычете под нос ваше разбитое сердце? Мы-то тут при чем?
- Да, я знаю, что вы тут ни при чем. Я не виню вас, господа, я сам
так низко пал - да, сам довел себя до этого. Мне и следует страдать - по
справедливости следует, я вовсе не жалуюсь.
- Откуда же это вы так низко пали? Значит, было откуда падать?
- Вы мне не поверите... люди никогда мне не верят... но довольно об
этом... не стоит! Тайна моего рождения...
- Тайна вашего рождения? Это вы про что?
- Господа, - очень торжественно начал молодой, - я вам открою мою
тайну, я чувствую к вам доверие! По происхождению я - герцог!
Джим вытаращил глаза, услышав это; да и я, должно быть, тоже. А лысый
сказал:
- Да что вы! Быть не может!
- Да, да! Мой прадед, старший сын герцога Бриджуотерского, в конце
прошлого века бежал в Америку, чтобы дышать чистым воздухом свободы. Он
женился тут и умер, оставив единственного сына; и почти в то же время
умер его отец. Второй сын покойного герцога захватил титул и поместье, а
малолетний наследник остался в забвении. Я прямой потомок малолетнего
герцога, я законный герцог Бриджуотерский, но вот я здесь - одинокий,
лишенный сана, гонимый людьми, презираемый холодным светом, в рубище,
измученный, с разбитым сердцем, принужден якшаться с какими-то жуликами
на плоту!
Джиму стало очень его жалко, и мне тоже. Мы попробовали его утешить,
но он сказал, что это бесполезно, - утешить его невозможно; но если мы
согласны признать его за герцога, это будет для него всего дороже и отраднее.
Мы сказали, что согласны, пусть только он нас научит, как это
сделать. Он сказал, что мы всегда должны обращаться к нему с поклоном и
называть его "ваша светлость", "милорд" или "ваша милость", но если даже
назовем его просто "Бриджуотер", он не обидится, потому что это титул, а
не фамилия; и кто-нибудь из нас должен подавать ему кушанье за обедом и
вообще оказывать разные услуги, какие потребуются.
Ну, все это было нетрудно, и мы согласились. За обедом Джим прислуживал
герцогу стоя и все время спрашивал: "Не хочет ли ваша светлость того
или другого?" - и всякий мог сразу заметить, что герцогу это очень нравится.
Зато старик надулся - совсем перестал разговаривать, и заметно было,
что вся эта возня с герцогом ему очень не по вкусу. Видно было, что он
чем-то расстроен. Вот немного погодя, после обеда, он и говорит:
- Послушайте-ка, герцог, мне, конечно, вас очень жалко, но только не
вы один претерпели такие несчастья.
- Да?
- Да, не вы один. Не вас одного судьба жестоко низвергла с высоты.
- Увы!
- Да, не у вас одного имеется тайна рождения.
И старик тоже начинает рыдать, честное слово.
- Постойте! Что это вы?
- Герцог, можете вы сохранить мою тайну? - говорит старик, а сам все
рыдает.
- До самой смерти! - Герцог взял старика за руку, пожал ее и говорит:
- Расскажите же мне тайну вашей жизни!
- Ваша светлость, я покойный дофин!
Ну, уж тут мы оба с Джимом вытаращили глаза. А герцог говорит:
- Вы... кто вы такой?
- Да, мой друг, это истинная правда - вы видите перед собой несчастного,
без вести пропавшего дофина Людовика Семнадцатого, сына Людовика
Шестнадцатого и Марии Антуанетты.
- Вы! В ваши-то годы! Да нет! Вы, верно, покойный Карл Великий, вам
самое меньшее лет шестьсот - семьсот.
- Все это от несчастий, герцог, все от несчастий! Несчастья породили
эти седые волосы и эту преждевременную плешь. Да, джентльмены, вы видите
перед собой законного короля Франции, в синей холстине и в нищете, изгнанника,
страждущего и презираемого всеми!
И тут он разрыдался, да так, что мы с Джимом прямо не знали, что делать,
- до того нам было его жалко. Принялись было утешать его, как
раньше утешали герцога, но он сказал, что это ни к чему, одна только
смерть положит всему конец и успокоит его, хотя иногда ему все-таки делается
как-то легче, если с ним обращаются соответственно его сану: становятся
перед ним на одно колено, называют "ваше величество", за столом
по дают ему первому и не садятся в его присутствии, пока он не позволит.
Ну вот мы с Джимом и начали звать его "величеством", подавали ему то
одно, то другое и не садились, пока он сам не велит. Это ему очень помогло
- он скоро совсем развеселился и утешился.
Зато герцог обиделся так как видно, был не очень-то доволен таким
оборотом дела; но все-таки король обращался с ним подружески и даже
рассказал, что его папаша-король был очень хорошего мнения о прадедушке
герцога и вообще обо всех герцогах Бриджуотерских и часто приглашал их
во дворец; однако герцог долго еще дулся, пока наконец король не сказал
ему:
- Похоже, что нам с вами долго придется просидеть на этом плоту, герцог,
так что какой вам смысл обижаться? Только хуже будет. Я ведь не виноват,
что не родился герцогом, и вы не виноваты, что не родились королем,
- зачем же расстраиваться? Надо всегда пользоваться случаем и устраиваться
получше - вот я про что говорю, такое у меня правило. Неплохо,
что мы с вами сюда попали, - еды тут много, жизнь привольная. Будет вам,
герцог, давайте вашу руку, и помиримся!
Герцог пожал ему руку, и мы с Джимом очень этому обрадовались. Вся
неловкость сразу пропала, и нам стало гораздо легче, потому что нет ничего
хуже, как ссориться на плоту; самое главное, когда плывешь на плоту,
- это чтобы все были довольны, не ссорились и не злились друг на
друга.
Я довольно скоро сообразил, что эти бродяги никакие но герцог и не
король, а просто-напросто обманщики и мошенники самого последнего разбора.
Но только я ничего им не сказал, даже и виду не подал, а помалкивал,
и все. Это всего лучше - так и врагов не наживешь, и в беду не попадешь.
Хотят, чтобы мы их звали королями и герцогами, ну и пускай себе, лишь бы
между собой не ссорились; даже и Джиму говорить про это не стоило, так
что я ему ничего и не сказал.
Если я не научился от отца ничему хорошему, зато научился ладить с
такими, как он: самое разумное - это не мешать им, пускай делают, что
хотят.
Они стали нам задавать разные вопросы - все допытывались, для чего мы
так укрыли плот и почему стоим днем, вместо того чтобы плыть дальше, -
может, Джим беглый? Я им сказал:
- Господь с вами! Да разве беглый негр побежит на Юг?
Они согласились, что но побежит. Мне надо было как-нибудь вывернуться,
и я начал рассказывать:
- Мои родные жили в округе Пайк, в штате Миссури, там я и родился,
только все они умерли, кроме меня, папаши и брата Айка. Папаша решил все
бросить и переехать на житье к дяде Бену; у него маленьк
...Закладка в соц.сетях
