Жанр: Детская
Том Сойер 1-3.
...там пробудут целый день, а про меня подумают,
что я еще на рассвете ушел пасти коров: хватятся меня только вечером,
как стемнеет. Остальная прислуга меня тоже не хватится, это я
знал: все улизнули гулять, пока старух дома нету.
Ну ладно... Как только стемнело, я вылез и пошел по берегу против течения,
прошел, должно быть, мили две, а то и больше, - там уж и домов
никаких нет. Тогда я решил, что мне делать. Понимаешь, если бы я пошел
пешком, меня выследили бы собаки; а украсть лодку и переплыть на ту сторону
- лодки хватятся, узнают, где я пристал на той стороне, и найдут
мой след. Нет, думаю, для меня самое подходящее дело - плот: он следов
не оставляет.
Скоро, вижу, из-за поворота показался огонек. Я бросился в воду и
поплыл, а сам толкаю перед собою бревно. Заплыл на середину реки, спрятался
среди плывущих бревен, а голову держу пониже и гребу против течения
- жду, пока плот подойдет. Потом подплыл к корме и уцепился за нее.
Тут нашли облака, стало совсем темно, я вылез и лег на плоту. Люди там
собрались на середине, поближе к фонарю. Река все поднималась, течение
было сильное, и я сообразил, что к четырем часам проплыву с ними миль
двадцать пять вниз по реке, а там, перед рассветом, слезу в воду, доплыву
до берега и уйду в лес на иллинойсской стороне.
Только не повезло мне, мы уже поравнялись с островом; и вдруг, смотрю,
на корму идет человек с фонарем. Вижу, дожидаться нечего, спрыгнул
за борт, да и поплыл к острову. Я думал, что где угодно вылезу, да разве
тут вылезешь - берег уж очень крутой. Пришлось мне плыть до нижнего конца
острова, пока не нашел подходящего места. Я спрятался в лесу, решил
на плоты больше не садиться, раз там расхаживают с фонарями взад и вперед.
Трубка, пачка табаку и спички были у меня в шапке, они не промокли:
все оказалось в порядке.
- Значит, все это время ты не ел ни хлеба, ни мяса? Что же ты не поймал
себе черепаху?
- Как же ее поймаешь? На нее ведь не бросишься и не схватишь, а камнем
ее разве убьешь? Да и как это ночью их ловить? А днем я на берег не
выходил.
- Да, это верно. Тебе, конечно, пришлось все время сидеть в лесу. Ты
слышал как стреляли из пушки?
- Еще бы! Я знал, что это тебя ищут. Я видел, как они плыли мимо, -
глядел на них из-за кустов.
Какие-то птенцы порхнули мимо - пролетят два шага и сядут. Джим сказал,
что это к дождю. Есть такая примета: если цыплята перепархивают с
места на место, значит, будет дождь; ну и с птенцами, наверно, то же самое.
Я хотел поймать несколько штук, только Джим не позволил. Он сказал,
что это к смерти. У него отец был очень болен; кто-то из детей поймал
птицу, и старуха бабушка сказала, что отец умрет, - так оно и вышло.
А еще Джим сказал, что не надо пересчитывать, сколько чего готовится
к обеду, это не к добру. То же самое, если вытряхивать скатерть после
захода солнца. А еще если у человека есть пчелы и этот человек умрет, то
пчелам непременно нужно об этом сказать на следующее утро, до того как
взойдет солнце, а не то они ослабеют, перестанут работать и передохнут.
Джим сказал, будто пчелы но жалят дураков, только я этому не верю: я сам
сколько раз пробовал и они меня не кусали.
Кое-что из этого я слыхал и раньше, только не все. Джим знал много
примет и сам говорил, что почти все знает. По-моему, выходило, что все
приметы не к добру, и потому я спросил Джима, не бывает ли счастливых
притмсг. Он сказал:
- Совсем мало, и то от них никакой нет пользы. Зачем тебе знать, что
скоро счастье привалит тебе? Чтобы избавиться от него?
А еще он сказал:
- Если у тебя волосатые руки и волосатая грудь - это верная примета,
что разбогатеешь. Ну, от такой приметы еще есть какой-то прок, ведь когда-то
оно будет! Понимаешь, может, ты сначала долго будешь бедный и, может,
с горя возьмешь да и повесишься, если не будешь знать, что потом
разбогатеешь.
- А у тебя волосатые руки и грудь, Джим?
- Что же ты спрашиваешь? Не видишь разве сам, что волосатые?
- Ну и что ж, ты богатый?
- Нет. Зато один раз был богатый и еще когда-нибудь разбогатею. Один
раз у меня было четырнадцать долларов, только я стал торговать и разорился.
- Чем же ты торговал, Джим?
- Да сначала скотом.
- Каким скотом?
- Ну известно каким - живым. Купю за десять долларов корову. Но
только больше я своими деньгами так бросаться не стану. Корова-то возьми
да и сдохни у меня на руках.
- Значит, ты потерял десять долларов?
- Нет, потерял-то я не все десять, я потерял около девяти долларов, -
шкуру и сало я продал за доллар десять центов.
- Стало быть, у тебя осталось пять долларов десять центов. Ну и что
ж, ты опять их пустил в оборот?
- А то как же! Знаешь одноногого негра, еще у него хозяин старый мистер
Брэдиш? Ну вот, он завел банк и сказал, что кто внесет один доллар,
через год получит еще четыре доллара. Все негры внесли, только денег у
них было мало. У меня много. Вот мне и захотелось получить больше четырех
долларов, я ему и сказал, что, если он мне столько не даст, я сам
открою банк. Ну, а этому негру, конечно, не хотелось, чтоб я тоже заводил
банк, двум банкам у нас делать нечего, - он и сказал, что если я
вложу пять долларов, то в конце года он мне выплатит тридцать пять.
Я и вложил. Думаю: сейчас же пущу и эти тридцать пять долларов в оборот,
чтоб деньги зря не лежали. Один негр, зовут его Боб, поймал большую
плоскодонку, а его хозяин про это не знал; я ее купил и сказал, что дам
ему в конце года тридцать пять долларов; только плоскодонку украли в ту
же ночь, а на другой день одноногий негр объявил нам, что банк лопнул.
Так никто из нас и не получил денег.
- А куда же ты девал десять центов, Джим?
- Сначала я хотел их истратить, а потом увидел сон, и во сне голос
сказал мне, чтоб я их отдал одному негру, зовут его Валаам, а если попросту
- Валаамов осел. Он и вправду придурковатый, надо тебе сказать.
Зато, говорят, он счастливый, а мне, вижу, все что-то не везет. Голос
сказал: "Пускай Валаам пустит десять центов в рост, а прибыль отдаст тебе!"
Ну, Валаам деньги взял, а потом в церкви услыхал от проповедника,
будто кто дает бедному, тот дает богу, и ему за это воздается сторицей.
Он взял и отдал деньги нищему, а сам стал ждать, что из этого выйдет.
- Ну, и что же вышло, Джим?
- Да ничего не вышло. Я никак не мог получить деньги обратно, и Валаам
тоже не получил. Теперь уж я денег в долг никому не дам, разве только
под залог. А проповедник еще говорит, что непременно получишь во сто раз
больше! Мне бы хоть свои десять центов получить обратно, я и то был бы
рад, и то было бы ладно.
- Ну, Джим, это еще не беда, раз ты все равно когда-нибудь разбогатеешь.
- Да я ведь и теперь богатый, коли рассудить. Я ведь сам себе хозяин,
а за меня дают восемьсот долларов. Кабы мне эти деньги, я бы и не просил
больше.
ГЛАВА IX
Мне захотелось еще раз пойти взглянуть на одно место, которое я приметил
посредине острова, когда его осматривал; вот мы с Джимом и отправились
и скоро туда добрались, потому что остров был всего в три мили
длиной и в четверть мили шириной.
Это был довольно длинный и крутой холм, или горка, футов в сорок высотой.
Мы еле-еле вскарабкались на вершину - такие там были крутые склоны
и непролазные кустарники. Мы исходили и излазили все кругом и в конце
концов нашли хорошую, просторную пещеру почти на самом верху, на той
стороне, что ближе к Иллинойсу. Пещера была большая, как две-три комнаты
вместе, и Джим мог стоять в ней выпрямившись. Внутри было прохладно.
Джим решил сейчас же перенести туда наши вещи, но я сказал, что незачем
все время лазить вверх и вниз.
Джим думал, что если мы спрячем челнок в укромном месте и перетаскаем
все пожитки в пещеру, то сможем прятаться здесь, когда кто-нибудь переправится
на остров, и без собак нас нипочем не найдут. А кроме того,
птенцы недаром предсказывали дождь, так неужели я хочу, чтобы все промокло?
Мы вернулись, взяли челнок, подплыли к самой пещере и перетаскали туда
все наши вещи. Потом нашли такое место поблизости, где можно было
спрятать челнок под густыми ивами. Мы сняли несколько рыб с крючков,
опять закинули удочки и пошли готовить обед.
Вход в пещеру оказался достаточно широк, для того чтобы вкатить в нее
бочонок; с одной стороны входа пол немножко приподнимался, и там было
ровное место, очень удобное для очага. Мы развели там огонь и сварили
обед.
Расстелив одеяла прямо на полу, мы уселись на них и пообедали. Все
остальные вещи мы разместили в глубине пещеры так, чтоб они были под рукой.
Скоро потемнело, и начала сверкать молния, загремел гром; значит,
птицы-то оказались правы. Сейчас же полил и дождик, сильный как из ведра,
а такого ветра я еще никогда не видывал. Это была самая настоящая
летняя гроза. Стало так темно, что все кругом казалось черно-синим и
очень красивым; а дождь хлестал так сильно и так часто, что деревья чуть
подальше виднелись смутно и как будто сквозь паутину; а то вдруг налетит
вихрь, пригнет деревья и вывернет листья светлой стороной, наизнанку; а
после того поднимется такой здоровый ветер, что деревья машут ветвями,
как бешеные; а когда тьма сделалась всего черней и гуще, вдруг - фсс! -
и стало светло, как днем; стало видно на сотню шагов дальше прежнего,
стало видно, как гнутся на ветру верхушки деревьев; а через секунду
опять сделалось темно, как в пропасти, и со страшной силой загрохотал
гром, а потом раскатился по небу, все, ниже, ниже, словно пустые бочки
по лестнице, - знаете, когда лестница длинная, а бочки сильно подскакивают.
- Вот это здорово, Джим! - сказал я. - Я бы никуда отсюда не ушел.
Дай-ка мне еще кусок рыбы да горячую кукурузную лепешку.
- Ну вот видишь, а без Джима тебе пришлось бы плохо. Сидел бы ты в
лесу без обеда да еще промок бы до костей. Да, да, сынок! Куры уж знают,
когда дождик пойдет, и птицы в лесу тоже.
Дней десять или двенадцать подряд вода в реке все поднималась и поднималась
и наконец вышла из берегов. В низинах остров залило водой на
три-четыре фута, и иллинойсский берег тоже. По эту сторону острова река
стала шире на много миль, а миссурийская сторона как была, так и осталась
в полмили шириной, потому что миссурийский берег - это сплошная
стена утесов.
Днем мы ездили по всему острову на челноке. В глубине леса было очень
прохладно и тенисто, даже когда солнце жарило вовсю. Мы пробирались
кое-как между деревьями, а местами дикий виноград заплел все так густо,
что приходилось подаваться назад и искать другую дорогу. Ну, и на каждом
поваленном дереве сидели кролики, змеи и прочая живность; а после того
как вода постояла день-другой, они от голода сделались такие смирные,
что подъезжай и прямо хоть руками их бери, кому хочется; только, конечно,
не змеи и не черепахиэти соскакивали в воду. На горе, где была наша
пещера, они кишмя кишели. Если бы мы захотели, то могли бы завести себе
сколько угодно ручных зверей.
Как-то вечером мы поймали небольшое звено от плота - хорошие сосновые
доски. Звено было в двенадцать футов шириной и в пятнадцать - шестнадцать
футов длиной, а над водой выдавался дюймов на шесть, на семь прочный
ровный настил. Иной раз мы видели днем, как мимо проплывали бревна,
только не ловили их: при дневном свете мы носу не показывали из пещеры.
В другой раз, перед самым рассветом, мы причалили к верхнему концу
острова - и вдруг видим: с западной стороны плывет к нам целый дом. Дом
был двухэтажный и здорово накренился. Мы подъехали и взобрались на него
- влезли в окно верхнего этажа. Но было еще совсем темно, ничего не видно;
тогда мы вылезли, привязали челнок и сели дожидаться, когда рассветет.
Не успели мы добраться до нижнего конца острова, как начало светать.
Мы заглянули в окно. Мы разглядели кровать, стол, два старых стула, и
еще на полу валялось много разных вещей, а на стене висела одежда. В
дальнем углу лежало что-то вроде человека. Джим окликнул:
- Эй, ты!
Но тот не пошевельнулся. Тогда и я тоже окликнул его. А потом Джим
сказал:
- Он не спит - он мертвый. Ты не ходи, я сам пойду погляжу.
Он влез в окно, подошел к лежащему человеку, нагнулся, поглядел и говорит:
- Это мертвец. Да еще к тому же и голый. Его застрелили сзади. Должно
быть, дня два или три, как он умер. Поди сюда, Гек, только не смотри ему
в лицо - уж очень страшно.
Я совсем не стал на него смотреть. Джим прикрыл его каким-то старым
тряпьем, только это было ни к чему: я и глядеть-то на него не хотел. На
полу валялись старые, замасленные карты, пустые бутылки из под виски и
еще две маски из черною сукна, а все стены были сплошь исписаны самыми
скверными словами и разрисованы углем. На стене висели два заношенных
ситцевых платья, соломенная шляпка, какие-то юбки и рубашки и мужская
одежда. Мы много кое-чего снесли в челнок - могло пригодиться. На полу
валялась старая соломенная шляпа, какие носят мальчишки; я ее тоже захватил.
А еще там лежала бутылка из-под молока, заткнутая тряпкой, чтоб
ребенку сосать. Мы бы взяли бутылку, да только она была разбита. Были
еще обшарпанный старый сундук и чемодан со сломанными застежками, и тот
и другой стояли раскрытые, но ничего стоящего в них не осталось. По тому,
как были разбросаны вещи, видно было, что хозяева убежали второпях и
не могли унести с собой все пожитки.
Нам достались: старый жестяной фонарь, большой нож без ручки, новенький
карманный ножик фирмы Барлоу (такой ножик ни в одной лавке не
купишь дешевле, чем за полдоллара), много сальных свечей, жестяной подсвечник,
фляжка, жестяная кружка, рваное ватное одеяло, дамская сумочка с
иголками, булавками, нитками, куском воска, пуговицами и прочей чепухой,
топорик и гвозди, удочка потолще моего мизинца, с большущими крючками,
свернутая в трубку оленья шкура, собачий ошейник, подкова, пузырьки
из-под лекарств, без ярлыков; а когда мы собрались уже уходить, я нашел
довольно приличную скребницу, а Джим - старый смычок от скрипки и деревянную
ногу. Ремни вот только оторвались, а так совсем хорошая нога,
разве только что мне она была длинна, а Джиму коротка. А другую ногу мы
так и не нашли, сколько не искали.
Так что, вообще говоря, улов был неплохой. Когда мы собрались отчаливать
от дома, совсем уже рассвело. Мы были на четверть мили ниже острова;
я велел Джиму лечь на дно челнока и прикрыл его ватным одеялом, - а
то, если б он сидел, издали было бы видно, что это негр. Я стал править
к иллинойсскому берегу с таким расчетом, чтобы нас отнесло на полмили
вниз по течению, потом держался под самым берегом, в полосе стоячей воды.
Мы вернулись на остров без всяких приключений, никого не повстречав.
После завтрака мне пришла охота поговорить про мертвеца и про то, как
его убили, только Джим не захотел. Он сказал, что этим можно накликать
беду, а кроме того, как бы мертвец не повадился к нам таскаться по ночам,
- ведь человек, который не похоронен, скорей станет везде шляться,
чем тот, который устроен и лежит себе спокойно на своем месте. Это, пожалуй,
было верно, так что я спорить не стал, только все думал об этом:
мне любопытно было знать, кто же это его застрелил и для чего.
Мы хорошенько осмотрели одежду, которая нам досталась, и нашли восемь
долларов серебром, зашитые в подкладку старого пальто из попоны. Джим
сказал, что эти люди, наверное, украли пальто: ведь если б они знали про
зашитые деньги, так не оставили бы его здесь. Я ответил, что, верно, они
же убили и хозяина, только Джим не хотел про это разговаривать.
Я ему сказал:
- Вот ты думаешь, что это не к добру, а что ты говорил позавчера,
когда я принес змеиную кожу, которую нашел на верху горы? Ты говорил,
будто хуже нет приметы, как взять в руки змеиную кожу. А что плохого
случилось? Мы вот сколько всего набрали, да еще восемь долларов в придачу!
Хотел бы я, чтоб у нас каждый день бывала такая беда, Джим!
- Ничего не значит, сынок, ничего не значит. Ты не оченьто расходись.
Беда еще впереди. Попомни мои слова: она еще впереди.
Так оно и вышло. Этот разговор был у нас во вторник, а в пятницу после
обеда мы лежали на травке у обрыва; у нас вышел весь табак, и я пошел
в пещеру за табаком и наткнулся там на гремучую змею. Я ее убил, свернул
кольцом и положил Джиму на одеяло: думаю, вот будет потеха, когда Джим
найдет у себя на постели змею! Но, конечно, к вечеру я про нее совсем
позабыл. Джим бросился на одеяло, пока я разводил огонь, а там оказалась
подружка убитой змеи и укусила Джима.
Джим вскочил да как заорет! И первое, что мы увидели при свете, была
эта гадина: она свернулась кольцом и уже приготовилась опять броситься
на Джима. Я ее в одну минуту укокошил палкой, а Джим схватил папашину
бутыль с виски и давай хлестать.
Он был босиком, и змея укусила его в пятку. А все оттого, что я, дурак,
позабыл: если где-нибудь оставить мертвую змею, подружка обязательно
туда приползет и обовьется вокруг нее. Джим велел мне отрубить
змеиную голову и выбросить, а потом снять со змеи кожу и поджарить кусочек
мяса. Я так и сделал. Он съел и сказал, что это его должно вылечить.
И еще он велел мне снять с нее кольца и привязать ему к руке. Потом я
потихоньку вышел из пещеры и забросил обеих змей подальше в кусты: мне
вовсе не хотелось, чтобы Джим узнал, что все это из-за меня вышло.
Джим все потягивал да потягивал из бутылки, и время от времени на него
что-то находило: он вдруг начинал вертеться и орать, как полоумный, а
потом опомнится - и снова примется за бутыль.
Ступня у него здорово распухла, и вся нога выше ступни тоже; а потом
мало-помалу начало действовать виски. Ну, думаю, теперь дело пойдет на
поправку. Хотя, по мне, лучше змеиный укус, чем папашина бутыль.
Джим пролежал четыре дня и четыре ночи. После того опухоль спала, и
он выздоровел. Я решил, что ни за какие коврижки больше не дотронусь до
змеиной кожи, - ведь вон что из этого получается. Джим сказал, что в
следующий раз я ему, надо полагать, поверю: брать в руки змеиную кожу -
это уж такая дурная примета, что хуже не бывает; может, это еще и не конец.
Он говорил, что во сто крат лучше увидеть молодой месяц через левое
плечо, чем дотронуться до змеиной кожи. Ну, я и сам теперь начал так думать,
хотя раньше всегда считал, что нет ничего глупее и неосторожней,
как глядеть на молодой месяц через левое плечо. Старый Хэнк Банкер один
раз поглядел вот так да еще и похвастался. И что же? Не прошло двух лет,
как он в пьяном виде свалился с дроболитной башни и расшибся, можно сказать,
в лепешку; его всунули между двух дверей вместо гроба и, говорят,
так и похоронили; сам я этого не видел, а слыхал от отца. Но, уж конечно,
вышло это оттого, что он глядел на месяц через левое плечо, как дурак.
Так вот дни проходили за днями, и река опять спала и вошла в берега.
Мы тогда первым делом насадили на большой крючок ободранного кролика,
закинули лесу в воду и поймали сома ростом с человека; длиной он был в
шесть футов и два дюйма, а весил фунтов двести. Мы, конечно, даже вытащить
его не могли: он бы нас зашвырнул в Иллинойс. Мы просто сидели и
смотрели, как он рвался и метался, пока не подох. В желудке у него мы
нашли медную пуговицу, круглый шар и много всякой дряни. Мы разрубили
шар топором, и в нем оказалась катушка. Джим сказал, что, должно быть,
она пролежала у него в желудке очень долго, если успела так обрасти и
превратиться в шар. По-моему, крупней этой рыбы никогда не ловили в Миссисипи.
Джим сказал, что такого большого сома он еще не видывал. В городе
он продал бы его за хорошие деньги. Такую рыбу там на рынке продают
на фунты, и многие покупают: мясо у сома белое, как снег, его хорошо жарить.
На другое утро мне что-то стало скучно и захотелось какнибудь развлечься.
Я сказал Джиму, что, пожалуй, переправлюсь за реку и разузнаю,
что там делается. Джиму эта мысль пришлась по вкусу; он посоветовал
только, чтоб я подождал до темноты, а в городе держал бы ухо востро. Подумав
еще немножко, он сказал - не взять ли мне что-нибудь из старья и
не переодеться ли девочкой. Это тоже была хорошая мысль. Мы укоротили
одно ситцевое платье, я закатал штаны до колен и влез в него. Джим застегнул
сзади все крючки, и оно пришлось мне как раз впору. Я надел соломенный
капор, завязал ленты под подбородком, и тогда заглянуть мне в лицо
стало не так-то просто - все равно что в печную трубу. Джим сказал,
что теперь меня вряд ли кто узнает даже днем. Я практиковался целый
день, чтобы привыкнуть к женскому платью, и понемножку стал себя
чувствовать в нем довольно удобно. Только Джим сказал, что у девочек походка
не такая; а еще он сказал, чтоб я бросил привычку задирать платье
и засовывать руки в карманы. Я послушался, и дело пошло на лад.
Как только стемнело, я поехал в челноке вверх по течению, держась иллинойсского
берега.
Я переправился в город немного ниже пристани, и течением меня снесло
к окраине. Привязав челнок, я пошел по берегу. В маленькой хибарке, где
очень давно никто не жил, теперь горел свет, и мне захотелось узнать,
кто это там поселился. Я подкрался поближе и заглянул в окно. Женщина
лет сорока сидела за простым сосновым столом и вязала при свече. Лицо
было незнакомое; она, должно быть, недавно сюда приехала, потому что
всех городских я знал. На этот раз мне повезло, потому что я уже начинал
трусить: зачем, думаю, я пошел? Ведь по голосу могут узнать, кто я такой.
А если эта женщина хоть два дня прожила в таком маленьком городишке,
она, конечно, сможет рассказать все, что мне нужно. Я постучал в
дверь, дав себе слово ни на минуту не забывать, что я девчонка.
- Войдите, - сказала женщина; и я вошел. - Садись на этот стул.
Я сел. Она оглядела меня с ног до головы своими маленькими блестящими
глазками и спросила:
- Как же тебя зовут?
- Сара Уильямс.
- А где ты живешь? Здесь где-нибудь поблизости?
- Нет, в Гукервилле, это за семь миль отсюда, вниз по реке. Я всю дорогу
шла пешком и очень устала.
- И проголодалась тоже, я думаю. Сейчас поищу чегонибудь.
- Нет, не надо. Я так проголодалась, что зашла на ферму, в двух милях
отсюда, и сейчас мне есть не хочется. Вот почему я так поздно. Моя мать
лежит больная, денег у нас нет, и ничего нет; я и пошла к моему дяде,
Абнеру Муру. Мать сказала: он живет на том конце города. Я тут никогда
еще не бывала. Вы его знаете?
- Нет, я еще не всех знаю. Мы тут и двух недель не прожили. До того
конца города не так-то близко. Оставайся у нас ночевать. Да сними шляпу.
- Нет, я лучше немного отдохну, - сказал я, - а потом пойду дальше. Я
темноты не боюсь.
Она сказала, что одну меня не отпустит, а вот придет ее муж часика
через полтора, тогда он меня проводит. Потом она начала рассказывать про
своего мужа, про тех родственников, которые живут вверх по реке, и про
тех, которые живут вниз по реке, и что раньше они с мужем жили гораздо
лучше, и что напрасно они переехали в наш город, надо было просто не обращать
ни на что внимания, и так далее, и так далее; я уж начал думать,
не напрасно ли я надеялся у нее разузнать, что делается в нашем городе,
но в конце концов дело все-таки дошло до моего отца и до того, как меня
убили, - тут уж, думаю, пускай ее болтает. Она рассказала мне и про то,
как мы с Томом Сойером нашли двенадцать тысяч (только по ее словам выходило
двадцать), про моего папашу, и про то, что он человек пропащий, и
что я тоже пропащий, наконец добралась и до того, как меня убили. Я
спросил:
- А кто же это сделал? Мы про это убийство слыхали в Гукервилле,
только вот не знаем, кто убил Гека Финна.
- Ну, по-моему, и у нас тут найдется много таких, которые хотели бы
узнать, кто его убил. Некоторые думали, что сам старик Финн убил.
- Да что вы?
- Сначала почти все так думали. А он так и не узнает никогда, что его
чуть-чуть не линчевали. Только к ночи передумали и решили, что убил беглый
негр по имени Джим.
- Да ведь он...
Я остановился. Решил, что лучше будет помолчать. А она все говорила и
говорила и даже не заметила, что я что-то сказал.
- Этот негр сбежал в ту самую ночь, когда убили Гека Финна. Так что
за него обещают награду - триста долларов. И за старика Финна тоже назначили
награду - двести долларов. Он, видите ли, явился в город утром,
рассказал про убийство и вместе со всеми ездил искать тело, а после того
взял да и скрылся. Его в тот же вечер собирались линчевать, только он,
видите ли, удрал. Ну, а на другой день оказалось, что и негр тоже удрал:
его никто не видел после десяти часов вечера в ту ночь, когда было совершено
убийство, - так что стали думать на него. А на другой день, когда
весь город только об этом и говорил, вдруг возвращается старый Финн,
идет прямо к судье Тэтчеру и поднимает шум: требует, чтобы тот дал денег
и устроил облаву на этого негра по всему Иллинойсу. Судья дал немного, и
старик в тот же вечер попался пьяным и до полуночи шлялся по улицам с
какими-то двумя подозрительными личностями, а потом скрылся вместе с ними.
Ну вот, с тех пор он не возвращался, и у нас тут думают, что он и не
вернется, пока все это не уляжется. Небось сам убил, а подстроил все
так, чтобы думали на бандитов; а там, глядишь, зацапает себе Гековы денежки,
и по судам таскаться не надо будет. Люди говорят: "Где ому убить,
он даже и на это не годится!" А я думаю: ох, и хитер же! Если он еще год
не вернется, то ничего ему за это не будет. Доказать-то ведь, понятное
дело, ничего нельзя; все тогда успокоится, и он заберет себе Гековы денежки
без всяких хлопот.
- Да, пожалуй. Кто ж ему помешает!.. А теперь уже больше никто не думает,
что это негр убил?
- Да нет, думают еще. Мн
...Закладка в соц.сетях
