Жанр: Биография
Биография
...ко-литературный образ; 3)
историко-литературное (Вяземский, Вс. Миллер, Н.Веселовский, Пыпин): общее
в этом направлении - отрицание Трояна как персонажа древнерусской мысли,
заимствование образа из византийских и южнославянских преданий либо о
Троянской войне, либо просто увлечение "старыми словесами, найденными
автором "Слова" в старых болгарских книжках" (Вс. Миллер); 4) историческое
(Дринов, Максимович, Дашкевич и др.): Троян - либо римский император Траян,
либо русские представляет князья, персонифицированные в божество. Эта схема
представляет интерес для истории вопроса, но для того, чтобы разобраться в
самом предмете, она слишком запутанна и аморфна.
Гораздо четче классификация А.Болдура [є33], выделившего три варианта
гипотез, бытующих в настоящее время: 1) Троян - римский император Траян; 2)
Троян - славянское божество; 3) Троян - русские князья ХI-ХII вв.
(триумвират): киевский, черниговский, переяславский. Последний вариант
всерьез рассматривать не стоит.
Критика этих направлений содержится в упомянутой статье А.Болдура,
предлагающего свою оригинальную гипотезу: "Троян" - имя императора Траяна,
перенесенное на легендарного царя Мидаса южными славянами, у которых бытует
сказка, похожая на миф о Мидасе и его ослиных ушах. Не входя в разбор
гипотезы в части, касающейся фольклора балканских славян, следует отметить,
что она отнюдь не проливает света на упоминания Трояна в контексте "Слова о
полку Игореве" ни с учетом исторической обстановки описанного события
(похода и разгрома Игоря), ни без него. Достаточно отметить, что с этой
точки зрения "земля Трояна" - Румыния, тогда как в "Слове" говорится о том,
что "обида вступила на землю Трояню", по поводу контрнабега половцев, когда
был сожжен город Римов и осажден Путивль. А "вечи века Трояновы" неизбежно
воспринимаются как литературная метафора без смысловой нагрузки [є34].
Признавая за статьей А.Болдура историографическое значение, следует
признать итогом научного исследования исторический комментарий Д.С.Лихачева
к изданию "Слова о полку Игореве".
Исчерпывающий разбор Д.С.Лихачева показывает, что под этим именем
подразумевалось божество, которое Д.С.Лихачев считает языческим (стр.
385-386). Оно, конечно, не православное, но подождем с выводом. Кроме
"Слова" Троян упоминается в "Хождении Богородицы по мухам" (XII в.) в таком
контексте:
"...Они (язычники. - Л.Г.) все боги прозваша. Солнце и месяц, землю и воду,
звери гады "тосетнею" (?!) и человеческие имена та оутриа (именно, греч.):
Трояна, Хорса, Велеса, Перуна на боги обратиша, бесом злым вероваша". Текст
загадочен, и понимание его было утрачено еще в древние времена, ибо в
"Слове на откровении святых апостол" (XVI в.) сентенция о языческих
божествах выглядит иначе: "и да быша разумели многие человеци, и в прелесть
велику не внидуть, мняще богы многы: Перуна и Хорса, Дыя и Трояна и иные
мнози, ибо человецы были старейшины: Перун в Еллине, Хоре на Кипре. Троян
бяше царь в Риме" [є35]. Итак, по мнению автора XVI в., язычество - это
обожествление царей, а по мнению автора XII в. - сил природы. Первое
толкование можно отбросить как потому, что Д.С.Лихачев доказал, что Троян
"Слова о полку Игореве" не имеет касательства к императору Траяну, так и
потому, что автор XVI в. проявил непонимание значения им самим подобранных
имен божеств и разделил бога грозы Перуна, т.е. Зевса, от его же имени в
другом падеже "Дыя" [є36]. Но, приняв текст XII в. за основу, мы
сталкиваемся с вопиющим противоречием с теми характеристиками, которые дает
Трояну "Слово о полку Игореве".
Разберем тексты. В первом случае последователем Трояна назван Боян (стр.
11, 78), который "рыща в тропу Трояню чресь поля на горы". Это последнее
выражение объяснено Д.С.Лихачевым как "переносясь воображением через
огромные расстояния" (стр.78). Но попробуем понять это буквально, т.е.
считать, что источник веры в Трояна лежит на горах за полями. Поля в данном
случае - половецкая степь, а горы - или Кавказ, или восточная окраина
кипчакской степи Тянь-Шань. Что же, место для обожествленного беса
подходящее!
Во втором случае названа "земля Трояна", в которую после поражения
"вступила обида" (стр. 17). Считается, что это Русская земля, но скорее
здесь Черниговское княжество, которое только и пострадало от контрнабега
половцев. И тут возникает вопрос: а почему покровителем православного
княжества является "злой бес"? Очевидно, что к Трояну у автора "Хождения
Богородицы по мукам" и автора "Слова о полку Игореве" было диаметрально
различное отношение. Почему? Тексты ответа не дают. Обратимся к фактам.
В 60-х годах XI в. в Ярославле появились два кудесника, обличавшие женщин,
преимущественно богатых, что по их вине произошел голод. При этом они
доставали у них из спины либо жито, либо рыбу и забирали имущество убитых
себе. Нехитрый фокус имел успех в народе - вокруг кудесников собралось
около 300 приверженцев. Боярин Ян Вышатич сумел с 12 отроками разогнать
толпу и схватить волхвов. Те потребовали, чтобы их послали на суд князя
Святослава Ярославича Черниговского, ибо они были его смердами. Очевидно,
они надеялись на заступничество Святослава, но этого же боялся боярин Ян
Вышатич и потому отдал их родственникам погубленных женщин. Волхвы были
убиты, а трупы их съел медведь. Имеет ли этот эпизод отношение к божеству
Трояну? С точки зрения автора "Хождения Богородицы" по-разному, да, и
виновником безобразия косвенно назван черниговский князь. Но с позиций
автора "Слова", безусловно, нет, что явствует из дальнейших упоминаний
этого странного божества. Пока отметим, что даже в древней Руси по поводу
Трояна не было единомыслия.
В устах певца подвигов Новгород-северского князя, правнука вышеупомянутого
Святослава Ярославича, в роли "злого беса" выступает враг Трояна "Див",
имя, которым образованные персы именовали божества своих противников -
туранских кочевников. В просторечье это слова звучало "Дэв".
Согласно "Слово о полку Игореве", див сначала предупреждает врагов князя
Игоря о начавшемся походе (стр. 12), потом вместе с разъяренными половцами
вторгается в Русскую землю (стр. 20), т.е. ведет себя, как должен был бы
вести Троян, будь он для черниговца языческим божеством. Но к Трояну у
автора "Слова" не просто симпатия, а уважение, потому что с ним связана
эра, т.е. линейный счет времени, как у мусульман - хиджра. Во-первых,
упомянуты "вечи" (т.е. века) Трояновы, предшествовавшие времени Ярослава
Мудрого (стр. 15); во-вторых, указано, когда они начались, т.е. откуда
ведется отсчет: "На седьмом веке Трояна" Всеслав, полоцкий князь, ударил
древком копья о золотой стол Киевский (стр. 25) - сделал попытку захватить
престол Руси. Это произошло в 1068 г. Это примерно то время, когда Ян
Вышатич расправился с волхвами, смердами черниговского князя. Но вряд ли
был прав автор "Хождения Богородицы по мукам", называя Трояна бесом, или,
точнее, он и автор "Слова" называли одним именем разные предметы.
А теперь сопоставим черты "Трояна" с теми данными, которые нам известны о
центральноазиатских несторианах. Допустим, что "Троян" - буквальный перевод
понятия "Троица", но не с греческого языка и не русским переводчиком, а
человеком, на родном языке которого отсутствовала категория грамматического
рода. То есть это перевод термина "Уч Ыдук", сделанный тюрком на русский
язык [*131]. Можно думать, что переводчик не стремился подчеркнуть
тождество "Трояна" с "Троицей". Эти понятия для него совпадали не
полностью, хотя он понимал, что и то и другое относится к христианству. Но
рознь и вражда между несторианством и халкедонитством в XII-XIII вв. были
столь велики, что русские князья в 1223 г. убили татарских послов-несториан
[є37], после чего несторианские священники отказывали православным в
причастии, хотя католиков к евхаристии допускали.
Начало "эры Трояна" падает на эпоху, когда учение Нестория было осуждено на
Эфесском соборе 431 г. и снова проклято там же в 449 г. ("Эфесский
разбой"). Окончательно анафема упорствовавшим несторианам была произнесена
на Халкедонском соборе 451 г. От репрессий они могли избавиться лишь путем
отречения от своего учителя, в борьбе с которым православные и монофизиты
были единодушны. В 482 г. император Зенон издал эдикт Энотикон, содержащий
уступки монофизитам и подтверждение анафемы несторианам, которые были
вынуждены эмигрировать в Персию [є38]. В промежутке между Эфесским и
Халкедонским соборами лежит дата, от которой шел отсчет "веков Трояна".
Такая дата могла иметь значение только для несториан.
Обратимся к выражению "земля Трояна" (стр. 17). Черниговское княжество
обособилось от Русской земли после того, как Олег Святославич, князь-изгой,
выгнал из Чернигова Владимира Мономаха и обеспечил своей семье право на
княжение. При этом он вступил в конфликт не только с князьями
Мономаховичами, но и с киевской митрополией [є39]. Для того чтобы
удержаться на престоле, ему нужна была не только военная, но и
идеологическая опора. В аналогичном положении полоцкие князья находили
опору в языческих традициях, но это было невозможно на юге, так как
Киевское и Черниговское княжества были христианизованы [є40]. В этой связи
положение Олега Святославича оказалось предельно трудным: его схватили
православные хазары, держали в тюрьме православные греки, ограбили и гнали
из родного дома православные князья Изяслав и Всеволод, хотел судить
митрополит киевский: ему ли было не искать другого варианта христианской
веры? И тут его друг ("Олега коганя хоть", стр. 30) Боян нашел путь "чрес
поля на горы" (стр. 11) туда, где жили полноценные христиане и враги врагов
Олега. Самое естественное предположить, что черниговский князь этой
возможностью не пренебрег, и это обусловило вражду киевлян к его детям
Всеволоду и Игорю. Открытого раскола, видимо, не произошло. Дело
ограничилось попустительством восточным купцам и, может быть, даже монахам,
симпатией к ним, как мы бы сказали - ориентацией на несторианство. Поэтому
сведения об уклоне второго по значению на Руси князя в ересь не попали в
официальные документы, но ход событий в таком аспекте получает объяснение,
равно как и приведенные выше темные фрагменты "Слова".
А теперь сравним черты "Дива" [є41] с описанием монгольской черной веры в
восприятии русского человека XIII в. "Чингиза-конова мечтаныа скернайа его
кровопротыа многиа... приходящая цесари князи, и вельможе, солнце и лоуне
(т.е. небу) и земли дьяволу и оумершим во аде отцомь их и дедом матерямь
(онгонам) водяще около коуста поклонятися им; о скверная прелесть их!"
[є42]
Так как мы уже познакомились с монгольскими божествами XIII в., то нам
легко идентифицировать их. Понятия, разнящиеся между собой, разделены
предлогом "и", но в выражении "земли дьяволу" "и" нет. Очевидно, по
современной орфографии должно было бы стоять "земле-дьяволу". А русские
люди XIII в. о дьяволе имели достаточное представление и не путали его
никогда и ни с кем. В "Слове" - это "див", а отнюдь не "Троян".
Итак, мы подошли к решению. Несторианство было в XIII в. известно на Руси
настолько хорошо, что читатели "Слова" не нуждались в подробных
разъяснениях, а улавливали мысль автора по намекам. Вместе с тем оно идет в
паре с божеством "черной веры", т.е. беглыми мазками воспроизводится
идеологическая ситуация Золотой Орды во время Батыя. При Берке она уже
изменилась коренным образом. Очевидно, автор "Слова" в теологических
вопросах разбирался. Но поскольку нам тоже известна догматика и космология
" черной веры", то мы можем попытаться истолковать еще один поэтический
образ "Слова" - "мысленно древо".
МЫСЛЕННО ДРЕВО
Как мы видели выше, "дерево" в черной вере - это образ "способности
общения" с верхним и нижним мирами или "имманентность инобытия". В "Слове"
оно упоминается дважды: по нему растекался мыслию вещий Боян, когда
собирался сочинять стихи. Иными словами, это - вдохновение, но не только.
Тут упоминаются два плана бытия: верхний, где надо летать "шизым орлом под
облакы", и средний, где можно передвигаться "серым вълком по земли" (стр.
9). Нижний мир опущен, ибо Бояну чертовщина ни к чему. Само передвижение по
вертикали производится "мыслию" (стр. 9) или "скача славию по мыслену
древу, летая умом под облакы" (стр. II), т.е. никак не реальным путем.
Славия - птица, в понимании Д.С. Лихачева - соловей. Однако вспомним, что в
шаманской символике птица - это душа [є43]. Надо думать, что в XIII в.
символ был тот же.
Итак, автор "Слова", приписывая Бояну способность творить, интерпретирует
механизм процесса на манер, принятый в Восточной Сибири и Монголии. Вряд ли
тут случайное совпадение. Скорее сам автор и его читатели были хорошо
знакомы с дальневосточными символами, которые они могли узнать только у
монголов [є44].
Но если все наши замечания или даже хотя бы одно из них правильны, то,
значит, автор "Слова", говоря об одном, имел в виду совсем другое. Морочил
ли он при этом своих читателей-современников? Вряд ли. "Мысль изреченная
есть, конечно, ложь", но в каком смысле? Сознательный обман, или, как
теперь принято говорить, дезинформация, - это далеко не то, что поэтические
формы иносказания. Скорее всего современники понимали своего поэта, а мы,
привыкшие к буквализму, упускаем что-то важное. Это, впрочем, естественно,
ибо текст "Слова" был писан не для нас, воспитанных на таких почтенных
законодателях стиля, как Брокгауз и Ефрон [є45].
Что же теперь делать? Пожалуй, самое правильное перестать говорить о словах
и перейти к анализу событий XII-XIII в., как упомянутых в "Слове о полку
Игореве", так и оставшихся вне его.
КАЯЛА И КАЛКА
Итак, наши изыскания привели к тому, что вероятнее датировать "Слово о
полку Игореве" XIII в., но приоритет в этой области принадлежит
Д.Н.Альшицу, который привел доказательства того, что "Слово" написано позже
1202 г. [є46]. Кроме того, можно думать, что автор его был знаком с
Ипатьевской летописью, составленной в 1200 г. [є47]. При этом Д.Н.Альшиц
высказал предположение, что "Слово о полку Игореве" было написано после
первого поражения русских князей на Калке, т.е. после 1223 г., "исходя из
того, что битвы на Каяле и Калке по ходу событий весьма похожи". С этим
следует согласиться, но верхняя дата Д.Н.Альшица - 1237 г., "после которого
этот страстный призыв к единению был бы уже бессмысленным", - не может быть
принята, так как она мешает ответить на справедливый вопрос,
сформулированный М.Д.Приселковым: "Историку нельзя не остановиться на том
факте, что только один из эпизодов полуторавековой борьбы Руси с половецкой
степью, неудачный поход Игоря в 1185 г., почему-то привлек к себе такое
напряженное внимание современников... почему раздался этот призыв?
Очевидно, рассказ о военном эпизоде 1185 года... в свое время затронул
какие-то значительные и волнующие темы тогдашней жизни. Вскрыть эти темы -
главная задача историка" [є48].
Начнем спорить: "бессмысленным" призыв к борьбе со степняками был не после,
а до 1237 г. Половцы находились в союзе с русскими, а монголы были связаны
войной на Дальнем Востоке, которая закончилась в мае 1234 г., и войной на
Ближнем Востоке, затянувшейся до 1261 г. До тех пор пока дальневосточная
война связывала монгольские войска, для Руси никакой опасности не было, а
предвидеть победу монголов никто не мог. Кроме того, русские не имели
представления о делах дальневосточных до того, как стали ездить на поклон в
Каракорум. У автора начала XIII в. было еще меньше поводов опасаться
степняков, чем у автора XII в., потому что вопрос о походе на Запад был
решен на специальном курилтае летом 1235 г.
Зато в 40-х годах призыв к единению князей против восточных соседей был
вполне актуален. Две кампании, выигранные монголами в 1237-1238 и 1240 гг.,
ненамного уменьшили русский военный потенциал [є49]. Например, в Великой
Руси пострадали города Рязань, Владимир и маленькие Суздаль, Торжок и
Козельск. Прочие города сдались на капитуляцию и были пощажены. Деревенское
население разбежалось по лесам и переждало, пока пройдут враги, а ведь
число монголов - 300 тыс. - обычное для восточных авторов десятикратное
преувеличение. Столько войск во всей Монголии не было, а Русь для монголов
была третьестепенным (после Китая и Ирана) фронтом. Сама переброска столь
большого числа людей из Монголии на Волгу за один только год технически
неосуществима. Для 300 тыс. всадников требовалось не меньше миллиона коней,
которые не могли идти одной линией. Если же предположить, что они двигались
эшелонами, то для второго эшелона не нашлось бы подножного корма.
Пополняться же в приаральских степях монголы не могли, так как, во-первых,
так население редкое, во-вторых, оно было враждебно монголам и, в-третьих,
еще в 1229 г. под давлением монголов бежало с Яика на Волгу [*132]. Половцы
и аланы оттянули на себя около четверти монгольской армии - отряд Мункэ,
присоединившийся к Батыю лишь в 1240 г. под стенами Киева. Кроме того, не
все русские княжества подвергались разгрому. Смоленск, Полоцк, Луцк и все
русские княжества подвергались разгрому, затронуты монголами, Новгородская
республика тоже. Короче говоря, сил для продолжения войны было сколько
угодно, важно было только уговорить князей, которые почему-то на уговоры
поддавались плохо.
Наконец, хотя ход событий битв на Каяле и Калке действительно совпадает, но
есть разница. Игорь не убивал половецких послов, что сделали князья в 1223
г. При этом очень существенно, что были убиты первые послы,
христиане-несториане, а затем послы-язычники были отпущены без вреда. Это
обстоятельство в XIII в. было, несомненно, известно, во всяком случае,
читателям "Слова о полку Игореве". Если мы принимаем предлагаемую
Д.Н.Альшицем концепцию иносказания, то следует учитывать и умолчание,
которое подразумевалось как намек. Если автор, говоря о 1185 г.,
подразумевал первую акцию русских против монголов и призывал к дальнейшей
борьбе с ними, значит, убийство несториан он считал правильным, и здесь
таится тот скрытый смысл, который был ясен только политикам и воинам XIII
в. А в то время это был, пожалуй, самый больной вопрос, потому что монголы
объясняли войну против Руси как месть за убийство их послов. И по тем же
причинам была предана мечу Венгрия, но не осторожная Никейская империя, где
монгольских послов принимали с почетом.
Головокружительный поход Батыя от Аральского моря до Адриатического отдал
во власть монголов всю Восточную Европу, и можно было думать, что с
православием все кончено. Но обстоятельства сложились так, что события
потекли по иному руслу.
Во время похода Батый рассорился со своими двоюродными братьями, Гуюком,
сыном самого верховного хана Угедея, и Бури, сыном великого хранителя Ясы
Чагатая. Отцы стали на сторону Батыя и наказали опалой своих зарвавшихся
сынков, но когда умер в 1241 г. Угедей и власть попала в руки матери Гуюка,
ханши Туракины, дружины Гуюка и Бури были отозваны - и бедняга Батый
оказался властителем огромной страны, имея всего 4 тыс. верных воинов при
сверхнатянутых отношениях с центральным правительством. О насильственном
удержании завоеванных территорий не могло быть и речи. Возвращение в
Монголию означало более или менее жестокую смерть. И тут Батый, человек
неглупый и дальновидный, начал политику заигрывания со своими подданными, в
частности с русскими князьями Ярославом Всеволодовичем и его сыном
Александром. Их земли не были обложены данью [є50].
Но и Гуюку было не сладко. Против него выступили монгольские ветераны,
сподвижники его деда, и несториане, связанные с детьми Толуя. Хотя в 1246
г. Гуюка провозгласили великим ханом, но настоящей опоры у него не было.
Гуюк попытался найти ее там же, где и его враг Батый, - среди православного
населения завоеванных стран. Он пригласил к себе "священников из Шама
(Сирии), Рума (Византии), Осов и Руси" [є51] [*133] и провозгласил
программу, угодную православным, - поход на католическую Европу [є52].
Гуюку не повезло. Вызванный для переговоров князь Ярослав Всеволодович бы
отравлен ханшей Туракиной, особой глупой и властной. Туракина просто не
соображала, что она делает. Она поверила доносу боярина Федора Яруновича,
находящегося в свите владимирского князя и интриговавшего против него в
своих личных интересах. Сочувствие детей погибшего князя перекачнулось на
сторону Батыя, и этот последний получил обеспеченный тыл и военную помощь,
благодаря чему смог выступить в поход на великого хана. Заигрывания Гуюка с
несторианами тоже оказались неудачными. В начале 1248 г. Гуюк внезапно
умер, не то от излишеств, не то от отравы. Батый, получивший перевес сил,
возвел на престол сына Толуя, Мункэ, вождя несторианской партии, а
сторонники Гуюка были казнены в 1251 г.
Сразу же изменилась внешняя политика монгольского улуса. Наступление на
католическую Европу было отменено, а взамен начат был "желтый крестовый
поход" [є53], в результате которого пал Багдад (1258). Батый, сделавшийся
фактическим главой империи, укрепил свое положение, привязал к себе новых
подданных и создал условия для превращения Золотой Орды в самостоятельное
ханство, что и произошло после смерти Мункэ, когда новая волна смут
разорвала на части империю Чингисидов. Несторианство, связанное с
царевичами линии Толуя, оказалось за пределами Золотой Орды.
После завоевания Руси Батыем и ссоры Батыя с наследником престола, а потом
великим ханом Гуюком (1241 г.) русскими делами в Золотой Орде заведовал
Сартак, сын Батыя. Христианские симпатии Сартака были широко известны) и
даже есть данные, что он был крещен, разумеется по несторианскому обряду
[є54]. Однако к католикам и православным Сартак не благоволил, делая
исключение лишь для своего личного друга - Александра Ярославича Невского.
В этих условиях прямые нападки русского писателя на несторианство были
опасны, а вместе с тем предмет был настолько общеизвестен, что читатель
понимал, о чем идет речь, с полуслова. Например, достаточно было героя
повествования, князя Игоря, заставить совершить паломничество к иконе
Богородицы Пирогощей, чтобы читатель понял, что этот герой вовсе не друг
тех крещеных татар, которые называли Марию "Христородицей", и тем самым
определялось отношение к самим татарам. Хотя цензуры в XIII в. не было, но
агитация против правительства и тогда была небезопасна, а намек позволял
автору высказать свою мысль и остаться живым.
Такое положение продолжалось до смерти Сартака в 1256 г., после чего
Берке-хан перешел в ислам, но позволил основать в Сарае епархию в 1261 г. и
благоволил православным, опираясь на них в войне с персидскими ильханами,
покровителями несторианства. Несторианская тема для русского читателя стала
неактуальной.
Вот основания, по которым следует считать XIII в. эпохой, когда интерес к
несторианству был наиболее острым и, следовательно, отзвуки его в
литературе соседних народов должны были появляться. Они и встречаются у
католических, мусульманских и армянских авторов, там, где эти упоминания не
могли вызвать осложнений с властью. На Руси они завуалированы, и отыскать
их можно лишь путем сложной дедукции.
Следовательно, для русского политического мыслителя несторианская проблема
стала актуальной лишь после включения Руси в монгольский улус, и тогда же
стало небезопасно поносить религию, пусть не господствующую, но
влиятельную. Тогда и возникла необходимость в иносказании и Калка могла
превратиться в Каялу, а татары - в половцев [є55]. О послах же лучше было
помалкивать - как потому, что монголы считали посла гостем, следовательно,
особой неприкосновенной, и никогда не прощали предательского убийства
посла, так и потому, что напоминать ханским советникам о религиозной
ненависти к ним было рискованно. Об этой вражде мы имеем сведения из
зарубежных источников. Венгерские миссионеры указывают со слов
беглецов-русских, покинувших Киев после разгрома его Батыем и
эмигрировавших в Саксонию, что в татарском войске было много
"злочестивейших христиан", т.е. несториан [є56]. В "Слове" этот вопрос
завуалирован, хотя есть намеки на то, что его автору несторианское
исповедание было известно. Но ведь "Слово" - литературное произведение, а
не историческое.
ЯДРО И СКОРЛУПА
Но если так, то в "Слове" следует искать не прямое описание событий, а
образное, путем намека, аллегории, сравнения, подводящее читателя к выводам
автора. Этот принцип, широко распространенный в новой литературе, применяли
и в средние века - например, в "Песне о Роланде" вместо басков поставлены
мавры. Такая подмена не шокировала читателя, который улавливал коллизию,
воплощенную в сюжете, и воспринимал намеки, делая при этом необходимый
корректив. Любопытно, что современные сектанты именно так читают и
воспринимают Ветхий завет. Их совсем не интересуют ассирияне, филистимляне
или халдеи, но сюжетные коллизии они применяют к своему личному состоянию и
делают из прочитанного любые выводы (как правило, ложные). Несомненно, что
читатели "Слова" были более образованны и умели отделить буквальное от
аллегорического, но, значит, в тексте произведения сочеталось и то и
другое.
Следовательно, в "Слове" мы должны отчленить сюжетное ядро, отражающее
действительное положение, интересовавшее автора и читателя, от оболочки
образов, которые, как во всяком историческом романе или поэме, не что иное,
как вуаль. Однако и в образах есть своя закономерность, подсказанная
жанром, и они наряду с сюжетной коллизией позволяют найти ту единственную
дату, когда составление такого произведения было актуально.
Призыв, о котором говорилось выше, был адресован главным образом к трем
князьям: галицкому, владимирскому и киевскому; во вторую очередь
призывались юго-западные князья, но отнюдь не призывались князья Северской
земли И новгородцы и проявилось особое отношение к Полоцку, о чем будет
сказано ниже. Посмотрим, когда была политическая ситуация, отвечавшая
приведенному условию. Только в 1249-1252 гг., ни раньше, ни позже!
В эти годы Даниил Галицкий и Андрей Ярос
...Поділитися у соцмережах
