Жанр: Биография
Биография
...лавич Владимирский готовили
восстание против Батыя и пытались втянуть в союз Александра Ярославича,
князя киевского и новгородского [є57]. Но поскольку автор "Слова" не мог
предсказать вторжения Батыя, то естественнее всего предположить, что он
имел в виду вторжение Неврюя 1252 г. [є58], которое за год или два
предвидеть было несложно. И вряд ли возможно, чтобы такой патриот, как
автор "Слова", в том случае, если наша гипотеза правильна и он
действительно был современником этих событий, прошел мимо единственной
крупной попытки русских князей скинуть власть татарского хана. Но для
проверки предположения обратимся к деталям событий и образам князей. Если
мы на правильном пути, то детали и описания "Слова" должны изображать
ситуацию не XII, а XIII в. и под масками князей XII в. должны скрываться
деятели XIII в. Рассмотрим в этом аспекте обращение к князьям.
Прежде всего Святослав киевский, который отнюдь не был грозным и тем более
сильным. Он и на престол-то попал при помощи половцев и литовцев, и владел
он только городом Киевом, тогда как земли княжества находились в обладании
Рюрика Ростиславича. Зато Александр Невский был и грозен и могуч.
Очень интересен и отнюдь не случаен подбор народов, которые "поют славу
Святославлю" после победы над представителем степи Кобяком (стр. 18):
немцы, венецианцы, греки и чехи-моравы. Тут точно очерчена граница ареала
Батыева похода на Запад. Немцы, разбитые при Лигнице, но удержавшие линию
сопротивления у Ольмюца, венецианцы, до владений которых дошли передовые
отряды татар в 1241 г., греки Никейской империи, при Иоанне Ватаце
овладевшие Балканским полуостровом, и, поскольку Болгария пострадала от
возвращения Батыевой армии, также граничившие с разрушенной татарами
территорией, и чехи-моравы, победившие татарский отряд при Ольмюце. Все
четыре перечисленных народа - потенциальные союзники для борьбы с татарами
в 40-х годах XIII в. Не должно смущать исследователя помещение в ряд с
тремя католическими государствами Никейской империи, потому что Фридрих II
Гогенштауфен и Иоанн Ватац стали союзниками, имея общего врага - папу, и
император санкционировал будущий захват Константинополя греками, опять-таки
назло папе, считавшемуся покровителем Латинской империи.
И эти четыре народа осуждают Игоря за его поражение. Казалось бы, какое им
дело, если бы действительно в поле зрения автора была только стычка на
границе. Но если имеется в виду столкновение двух миров - понятно.
Дальше, автор "Слова" считает, что на самой Руси достаточно сил, чтобы
сбросить татарское иго. Вспомним, что того же мнения придерживались Андрей
Ярославич Владимирский и Даниил Романович Галицкий. Автор перечисляет
князей и их силы и опять-таки рисует картину не XII, а XIII в. Во-первых,
владимирский князь, якобы Всеволод, а на самом деле Андрей: у него столько
войска, что он может "Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти" (стр.
21). Звать на юг Всеволода Большое Гнездо, врага Святослава и Игоря, более
чем странно. А звать владимирского князя в 1250 г. к борьбе со степью было
вполне актуально, ибо Андрей действительно выступил против татар и был
разбит Неврюем, очевидно, уже после написания "Слова". Надо думать, что
надежда на успех у Андрея и его сподвижников была.
Дальше идет краткий панегирик смоленским Ростиславичам, союзникам Всеволода
Большое Гнездо в 1182 г., с призывом выступить "за обиду сего времени, за
землю Русскую" (стр. 22). Смоленск не был разрушен татарами во время
нашествия и сохранил свой военный потенциал, и обращаться к смольнянам за
помощью в 1249-1250 гг. было вполне целесообразно, тогда как в XII в. они
были злейшими врагами черниговских Ольговичей.
Столь же уместно обращение к юго-западным князьям, про которых сказано, что
у них "паробцы железные под шеломами латинскими" (стр. 23) и "сулицы
ляцкие" (стр. 24). Но из перечисления исключены Ольговичи черниговские
(стр. 23), потому что они были в 1246 г. казнены Батыем по проискам
владимирских князей [є59], а Черниговское княжество политически разбито.
Самым важным в списке является Ярослав Осмомысл, который высоко сидит "на
златокованном столе, подпер горы Угорскы... затворив ворота Дунаю...
отворяши Киеву врата, стреляеши с отня злата стола сальтани за землями"
(стр. 22). Ему тоже предлагается автором "Слова" застрелить "Кончака,
поганого кощея" (стр. 22).
Если призыв понимать буквально, то это вздор. Ярослав Осмомысл был окружен
людьми, которые были сильнее его, - боярами, лишившими его не только
власти, но и личной жизни. В 1187 г. бояре сожгли любовницу князя,
Настасью, и принудили Ярослава лишить наследства любимого сына (от
Настасьи), а после его смерти, происшедшей тогда же, посадили старшего
сына, пьяницу, на галицкий престол. К низовьям Дуная, где в 1185 г.
возникло сильное влахо-болгарское царство, Галицкое княжество не имело
никакого касательства. Никаких "салтанов" Ярослав не стрелял, а догадка о
его участии в третьем крестовом походе (стр. 444) столь фантастична, что не
заслуживает дальнейшего разбора. Призывать князя, лишенного власти и
влияния и умирающего от нервных травм, к решительным действиям - абсурд, но
если мы под именем Ярослава Осмомысла прочтем "Даниил Галицкий", то все
станет на свое место. Венгры разбиты под Ярославом в 1249 г. Болгария после
смерти Иоанна Асеня (1241) ослабела, и влияние Галицкого княжества
простерлось на юг, может быть, доходя до устьев Дуная, где в Добрудже жили
остатки печенегов - гагаузы, возможно еще сохранившие кое-какие
мусульманские традиции [є60]. Разрушенный Киев был тоже под контролем
Даниила, и наконец его союз с Андреем Владимирским был заключен в 1250 г. и
направлен против татар. Сходится все, кроме имени, без сомнения,
зашифрованного сознательно.
Так же невероятен в данном контексте Кончак. Почему он "поганый раб"? Чей
раб, когда он хан? Почему его называть поганым, если он тесть благоверного
русского князя, а его Сын и наследник крещен и наречен Юрием? Кроме того,
Кончак в недавнем прошлом привел на золотой стол киевский Святослава, а в
1182 г. был союзником Игоря и Святослава против Всеволода Большое Гнездо и
смоленских князей. Допустим, что его так честят за то, что он участвовал в
русской усобице, не будучи христианином, но в ней принимали участие
литовские язычники на той же стороне, и их за это осуждает автор "Слова",
несмотря на свое уважение к великому князю Всеволоду.
Но если мы на место хана Кончака поставим какого-нибудь татарского баскака,
например Куремсу или расшифрованного выше Дармалу, то все станет на место.
Он - раб хана, он- приверженец одиозной религии, и в 1249-1250 гг. его,
несомненно, следовало стрелять, если стать на позицию автора "Слова". Что
же касается литовцев, то с ними можно было повременить, так же как с
немцами, венграми и поляками. Насколько правильна была такая позиция -
другой вопрос, но и его не обходит автор "Слова", хотя его мнение
высказывается сверхосторожно, в связи с темой, не имеющей как будто
никакого отношения к походу Игоря и вообще к половецкой степи.
ПОЛОЦКАЯ ТРАГЕДИЯ
Щитом Руси против ударов с Запада был Полоцк. Автор "Слова", много говоря о
полоцких князьях, с призывом к ним не обращается. Он скорбит о них. Герой
полоцкого раздела "Слова" - Изяслав Василькович - личность загадочная. В
летописи он не упомянут, что было бы возможно, если бы он никак себя не
показал. Но он, по тексту "Слова", отличился не меньше Игоря Святославича:
пал в бою с литовцами, и поражение князя повлекло сдачу города (стр. 95).
Какого города? Надо думать, Полоцка, в котором в 1239 г. сидел некий
Брячислав, после чего сведения о Полоцком княжестве прекращаются [є61]. Это
имя - Брячислав - упомянуто и в "Слове" [є62]. Так назван брат погибшего
князя, не пришедший своевременно к нему на помощь. И несколько ниже
последнее упоминание земли Полоцкой: "на Немизе [Немане] снопы стелют
головами, молотят чепи харалужными, на тоце живот кладуть, веют душу от
тела. Немизе кровави брезе не болотом бяхуть посеяни, посеяни котьми
русских сынов" (стр. 25). Эта вставка композиционно относится к поражению
Всеслава в 1067 г. князьями Изяславом, Святославом и Всеволодом
Ярославичами (стр. 458). Однако приведенный отрывок в "Слове" поставлен не
до вступления Всеслава на киевский престол и его бегства, а после, т.е.
после 1069 г. Такой перескок не оправдан, если относить резню на Немиге к
временам Всеслава, но если считать упоминание о ней ассоциацией писателя,
думающего о своем времени, то эта вставка должна относиться ко времени
написания "Слова", т.е., по нашим соображениям, к 40-50-м годам XIII в.
А в XIII в. именно такая ситуация и была. Литовцы захватили Полоцкое
княжество и простерли свои губительные набеги до Торжка и Бежецка. В 1245
г. Александр Невский нанес им поражение, но в следующем году, когда Ярослав
Всеволодович с сыновьями поехал в Монголию, власть во Владимире захватил
Михаил Хоробрит Московский и тут же погиб в битве с литовцами. И так же как
к мифическому, никогда не существовавшему, Изяславу Васильковичу, к Михаилу
не пришли на помощь братья, осуждавшие его узурпацию. Трагедию Полоцка
автор "Слова" заключает самым патетическим возгласом: "О стонати Русской
земли, помянувше пръвую годину и пръвых князей!.. Копиа поють!" (стр. 26).
Как это непохоже на 1187 г., когда ни Литва, ни половцы реальной угрозы
Руси не представляли. Тогда нужно было не ждать спасения с Запада, а
умерять аппетиты галицких и ростовских крамольных бояр, владимирских и
новгородских "младших людей" да отдельных особо хищных князей. Но ведь об
этом в "Слове" нет ни звука! Автор "Слова" великолепно понимает, что
язычники-литовцы его времени - активные враги русских князей и
немцев-католиков [є63]
[є63] Он и упоминает литовцев, но походя, чтобы не отвлекать внимания
читателя от главного врага - степных кочевников, т.е., по нашему мнению,
татар. Особенно же он скорбит, что не все князья разделяют его точку
зрения, и в этом он был прав.
Наконец, обратим внимание на загадочный фрагмент "Слова": "поганый сами
победами нарыщуще на Русскую землю, смляху дань по беле от двора" (стр.
18). Д.С.Лихачев правильно отмечает, что половцы дани с русских не брали,
но пытается объяснить противоречие литературным заимствованием из "Повести
временных лет" под 859 г. и рассматривает "дань" в данном контексте как
символ подчинения (стр. 421). Однако и подчинения половцам в XII в. не было
и быть не могло. А вот обложение татарами Южной Руси после 1241 г. имело
место. Согласно закону 1236 г., введенному канцлером Монгольской империи
Елюем Чуцаем, налог с китайцев взимали с очага или жилища, а монголы и
мусульмане платили подушную подать. Это облегчение для китайцев Елюй Чуцай
ввел для того, чтобы восстановить хозяйство территорий, пострадавших от
войны [є64], и, как мы видим, льгота была распространена на русские земли,
находившиеся в аналогичном положении [*134].
ПАЛОМНИЧЕСТВО КНЯЗЯ ИГОРЯ
Удальство и легкомыслие Игоря Святославича обошлось Северской земле дорого.
Половцы ответили на набег набегом и "взятошася города Посемьские, и бысть
скорбь и туга люта, якоже николиже не бывала во всем Поссмьи и в Новгороде
Северском, и по всей волости черниговской, князя изыманы и дружина изымана,
избита: города восставахуть и немило бяшеть тогда комуждо свое ближнее, но
мнози тогда отрекахуся от душь своих, жалующе по князех своих", - пишет
автор Ипатьевской летописи [є65]. А автор "Слова" воспринимает события так:
"Солнце светится на небесе - Игорь князь в Русской земли: девицы поют на
Дунаи - вьются голоси чрез море до Киева. Игорь идет по Боричеву к святой
Богородици Пирогощей. Страны ради, гради весели" (стр. 30-31). Разница
очевидна.
Кому верить? Конечно, летописи! Там более что согласно православному обычаю
Игорь мог обращаться с благодарственной молитвой либо непосредственно к
Богу, либо к святому, в честь которого он был назван, либо к св. Георгию,
освободителю пленных. Следовательно, обращение к Богородице имело особый
смысл, понятный современникам "Слова", но не замеченный позднейшими
комментаторами. Напрашивается мысль, что тут выпад против врагов
Богородицы, потому что обращение к ней покрывает все прошлые грехи князя
Игоря. А врагами этими не могли быть ни христианизирующиеся язычники
половцы, ни мусульмане, ставящие на одну доску Ису и Мариам, а только
несториане, называвшие Марию "Христово дицей", т.е. простой женщиной,
родившей человека, а не Бога. Почитание Марии было прямым вызовом
несторианству.
И в XII в. поход Игоря, несмотря на его незначительность. был переломным
моментом в истории борьбы Ольговичей с Мономаховичами. Игорь Святославич
нарушил традицию, установленную его дедом Олегом: дружбу со степью он
заменил компромиссом с Мономаховичами, продолжавшимся до 1204 г. [є66] Но
припутывать Богородицу к междоусобной войне русских князей некстати. Зато,
когда Андрей Владимирский и Даниил Галицкий готовили восстание против
татар, их противником был не сам Батый, а его сын Сартак, тайный
несторианин и явный покровитель несториан, осмеивавший православных -
русских и аланов. Именно в войне с Сартаком на знамени повстанцев не только
могла, но и должна была оказаться Богородица, обращение к которой
расценивалось как участие в восстании. Когда же в 1256 г. Сартак был
отравлен за свои несторианские симпатии, то его дядя, Берке. несмотря на
переход в ислам, начал оказывать покровительство православным и в 1262 г.
начисто порвал с монголо-персидским и монголо-китайским улусами, где еще
торжествовали несториане.
Итак, верхней границей написания "Слова" оказывается 1256 г., т.е. смерть
Сартака и, следовательно, единственно вероятной ситуацией, стимулировавшей
сочинение антикочевнического и антинесторианского направления, остается
ситуация 1249-1252- гг. - трехлетия, когда Русь готовилась к восстанию,
подавленному Сартаком Батыевичем и воеводой Неврюем.
ПОЭТ И КНЯЗЬ
А вот теперь настало время поставить вопрос о жанре изучаемого
произведения. Это необходимо для того, чтобы узнать, в каком смысле мы
можем использовать его как источник информации об эпохе, нас интересующей.
Но проблема жанра всецело относится к филологии, и решающее слово
принадлежит представителю этой отрасли знаний.
В статье, приложенной к цитированному изданию "Слова о полку Игореве",
Д.С.Лихачев пишет: "Слово" - горячая речь патриота-народолюбца (стр.
249)... Однако было бы ошибочным считать, что перед нами типичное
ораторское произведение (стр. 251)... Если это речь, то она близка к песне;
если это песнь, то она близка к речи. К сожалению, ближе определить жанр
"Слова" не удается (стр. 252)".
Это действительно жаль, потому что, несмотря на то, что приведенные цитаты
весьма изящны, они не снимают недоумений, с которых мы начали это
исследование. Ведь и речь, и песнь, и поэма всегда бывают либо вымыслом,
либо простой передачей сведений; либо прославлением и поношением, либо
убеждением и т.д. Если наш анализ источника на фоне исторической
конъюнктуры середины XIII в. правилен, то "Слово о полку Игореве" не
героический эпос, а политический памфлет. Это соображение не противоречит
определениям Д.С.Лихачева, а касается стороны вопроса, оставленной им без
внимания.
Но мог ли этот вид литературы существовать в XIII в.? А почему бы нет! Он
расцветал в древней Греции и Риме, примеров чему столь много, что не стоит
их перечислять. Использовался в средневековой Персии, где Низам улмульк дал
тенденциозное изложение движения Маздака, явно с дидактическими целями.
Наконец, "Тайная история монголов" - памятник того же жанра, уцелевший
среди многих, похищенных от нас жестоким Хроносом. Почему же русские должны
считаться менее одаренными, чем современные им восточные народы? Поскольку
есть потребность в жанре и есть талантливые авторы - жанр возникает и
находит читателя. А после разгрома 1237-1241 гг. такая потребность была, и
Русская земля талантами не оскудела.
Страшное и неожиданное поражение заставило всех мыслящих русских людей
задуматься над судьбами своей страны. А вопрос стоял о том, кто хуже:
татары или немцы? [є67]
Как мы уже видели, автор "Слова" настроен прозападнически. Следовательно,
пущенная им литературная стрела направлена в грудь благоверного князя
Александра Ярославича Невского, друга Батыя, побратима Сартака и врага
рыцарей Тевтонского ордена. Но образа этого князя в тексте нашего памятника
нет. Есть другое: отдельные черты, характеризующие деятельность Александра
Невского, а отнюдь не его личность. Почему так - вполне понятно. "Слово"
писалось с расчетом на широкий резонанс и, следовательно, должно было дойти
и до Александра Невского, а он был крут. Затем, обаяние личности
Александра, поразившее даже самого Батыя, меньше всего могло стать объектом
нападок. Автор "Слова" осуждает не персону князя, а его протатарскую
политику. Осуждение же проскальзывает всюду. Опора на степняков осуждена в
оценке Олега Гориславича, быстрота в передвижениях и ссоры с новгородцами -
в характеристике Всеслава, которому "суда божиа не минути" (стр. 26), и,
самое главное, индикатор враждебною направления - намеки на дружбу с
иноверцами, недругами Богородицы, покровительницы Киева. Но что общего у
несторианства с Александром Невским, да притом такого, что было очевидно
дружинникам XIII в. без объяснений?
Готовясь к борьбе с Андреем Ярославичем, опиравшимся на католическую
Европу, Александр Ярославич поехал за помощью в Орду, но не к самому Батыю,
а к его сыну Сартаку [є68], покровителю несториан. И победа в 1252 г. была
одержана при помощи войск Сартака. Дружба Александра с Сартаком была хорошо
известна, и поэтому противоположная партия намекала, и не без оснований, на
склонность князя к несторианству, но в плане политическом, а не
религиозном.
Но если наша гипотеза правильна, то наследник Олега, князь Игорь, как
литературный герой, а не исторический персонаж, должен был выступать на
борьбу с православными, а не только с язычниками-половцами. Действительно,
див предупреждает все те страны, которым угрожают полки Игоря (стр. 79):
"Землю незнаемую" - половецкую степь, Волгу - область христианских хазар,
Поморье т.е. берег Черного моря, где в XII в. жили православные готы,
Посулие, т.е. берега Сулы, где стоял Переяславль, цитадель русского
грекофильства, Сурож, Херсонес и Тьмутаракань - греческие торговые города.
Ни прикаспийские хазары, ни черноморские готы и греки никакого вреда Руси
не делали, и поэтому версия, что поход Игоря был направлен против них,
имеет совершенно иной смысл, нежели принято считать. Для XII в. он был
бессмысленным, а для XIII в. - невозможным, так как между Русью и Черным
морем находились войска Сартака Батыевича. Очевидно, и здесь не
историческое описание событий, а иносказание.
В самом деле, ситуация середины XIII в. и в приведенном отрывке дана четко.
Остатки разбитых, но непокоренных половцев, убежавшие от монголов в
Венгрию, составили бы лучшие конные части войска, которое можно было
двинуть на Золотую Орду. Они были бы надежнейшими союзниками русских, если
бы те восстали против монголов. Поэтому див предупреждает не народы, а
земли, занятые во время писания памятника народами, лояльными к Орде, но
православными, очевидно бродниками и византийцами. Религиозный момент
налицо, но половцы здесь не более чем литературная метафора.
В предлагаемом аспекте находит объяснение концовка "Слова". Как самое
большое достижение излагается поездка Игоря на богомолье в Киев "к
Богородице Пирогощей" (стр. 31). Это чистая дидактика: вот, мол, Ольгович,
внук врага киевской митрополии, друга Бояна, "рыскавшего в тропу Трояню"
(стр. 11), и тот примирился с Пресвятой Девой Марией, и тогда вся Русская
земля возрадовалась. И тебе бы, князь Александр, сделать то же самое - и
конец бы поганым! В этом смысл всего гениального произведения, которое
стоило писать до того, как Александр решился порвать с Андреем и обратиться
за помощью к татарам, т.е. до 1252 г.
Прав ли был автор "Слова" и его друзья Андрей Владимирский и Даниил
Галицкий? В чем-то да, а в чем-то нет! Отколоться от Орды совокупными
усилиями всех князей было, видимо, можно, но ведь это значило попасть под
ярмо феодально-католической Европы. Тогда бы вся Русская земля разделила
участь Белоруссии и Галиции. Александр Невский видел дальше своих братьев и
идеолога их политической линии, автора "Слова о полку Игореве". Он не
поддался на красивые слова: "лучше потяту быти, неже полонену быти" (стр.
10) и на гневные обличения: "А князья сами на себе крамолу коваху, а
поганый сами победами нарыщуша на Русскую землю, емляху дань по беле от
двора" (стр. 18, 421). Дань от двора в 50-х годах татары брали [є69], но
уже в 1262 г. по инициативе того же Александра Невского сборщики дани,
присланные центральным правительством хана Хубилая, были перебиты русским
населением [є70].
Самое интересное здесь то, что золотоордынский хан Берке не только не начал
карательных мероприятий, но использовал мятеж в свою пользу: он отделился
от Центральной Орды и превратил свою область в самостоятельное государство,
в котором русский элемент играл не последнюю роль. После 1262 г. были
порваны связи Золотой Орды с восточной линией потомков Толуя,
обосновавшейся в Пекине и принявшей в 1271 г. китайское название - Юань. По
существу, это было освобождение Восточной Европы от монгольского ига, хотя
оно совершилось под знаменем ханов, потомков старшего Чингисида, Джучи,
убитого по приказу отца за то, что он первый выдвинул программу примирения
с побежденными [є71]. И не случайно, что тут же началась война Золотой Орды
против персидских монголов, активных несториан, продолжавших чингисовскую
политику завоеваний. Правительство хана Берке в 1262-1263 гг. еще
колебалось, продолжать ли линию монгольских традиций или, уступая силе
обстоятельств, возглавить народы, согласившиеся связать свою судьбу с
Ордой. Можно думать, что последняя поездка Александра в Сарай, когда он
отвел беду от народа, была именно тем подвигом, который определил выбор
хана. Это было первое освобождение России [*135] от монголов - величайшая
заслуга Александра Невского.
Итак, толковый князь оказался более прозорлив, нежели талантливый поэт. Но
автору "Слова" нельзя отказать ни в искренности, ни в патриотизме, ни в
призыве к единению, с той лишь оговоркой, что к единению призывала и
противоположная сторона. У читателя может возникнуть вопрос: а почему почти
за два века напряженного изучения памятника никто не наткнулся на
предложенную здесь мысль, которая и теперь многим филологам представляется
парадоксальным домыслом? Неужели автор этой книги ученее и способнее
блестящей плеяды славистов?!
Да нет! Дело не в личных способностях, а в подходе. Литературоведы
использовали, и бесспорно блестяще, все возможности индуктивного метода, а
они ограниченны. Конечно, не будь готовой подборки сведений, которую мы
называем "прямой информацией", применение дедуктивного метода было бы
неосуществимо, но в этом-то и цель данной работы, чтобы найти способ
совмещения индукции и дедукции, равно необходимых в высоком ремесле
историка.
14.Пространственно-временная схема
РАЗГОВОР С ФИЛОЛОГОМ
Что такое история? Наука? Да, бесспорно! Искусство? Конечно. ибо древние
греки среди девяти муз чтили Клио. Философия? В этом нет сомнений для всех
знакомых с монистическим методом. Но помимо этого история - ремесло, потому
что для плодотворных занятий историк должен "набить руку" на ряде чисто
технических приемов и способов обработки трудно поддающегося материала. В
этом он подобен скульптору или художнику, которые тоже возводят ремесло в
ранг мастерства.
В художественных и музыкальных училищах учитывается один момент, которым, к
сожалению, часто пренебрегают на гуманитарных факультетах, - легкость
овладения техническими приемами. Считается, что научить рисовать или играть
на рояле можно любого, но если учение дается трудно, то лучше рекомендовать
студенту подыскать себе другое занятие. Это правильно, потому что если
трудны азы, то будут недоступны шедевры, которые только и нужны людям.
Итак, задача в том, чтобы постижение истории было делом легким.
Эта простая мысль казалась мне долгое время бесспорной, но мне пришлось
убедиться в обратном. Вскоре после опубликования части предыдущей главы как
статьи [є72] я встретился с филологом и вступил с ним в длинный разговор.
Среди многих тем возникла одна, имеющая прямое отношение к излагаемому
здесь тезису. Филолог сказал, что его занимает сам процесс работы, а не
результат, и что венцом исследования он считает хорошо составленную
библиографию. По-своему он не грешил против логики, но ставил другую задачу
- преодоление трудностей и накопление знаний как самоцель. Исходя из своего
принципа, он считал высшим достижением добавление в сокровищницу Науки
нового текста, фактической детали или варианта перевода.
Боюсь, что я был резок, когда назвал этот подход спортивным
коллекционерством, а "сокровищницу" - антиквариатом. Из этого подхода
выпадало то, что я считал самым важным поиск истины. Само собирание
материала бывает полезно только до какой-то черты, за которой накопленная
информация становится необозримой и, следовательно, теряет смысл для
познания.
Простые способы систематизации: по алфавиту, по векам, по странам и т.п. -
не дают ничего в смысле понимания, так же как простое арифметическое
сложение столбиком не заменяет интеграла. Но если поискать, то выход есть -
это соподчиненность сведений и иерархичность информации. В результате такой
работы возникает эмпирическое обобщение, которое В.И.Вернадский приравнивал
по достоверности к реально наблюденному факту [є73]. По его мнению,
возвести здание нашего знания и понимания ввысь можно только путем
преемственности, продолжая работу, начатую великими учеными прошлого, но
для этого совсем не нужно повторять проделанной ими работы. Гораздо
целесообразнее ставить новые задачи, потому
...Поділитися у соцмережах
