Жанр: Биография
Биография
...о" (кучи камней на перевалах), причем в
древности над обо совершались кровавые жертвоприношения [є84].
Не менее определенно говорит о наличии у монголов двоебожия Марко Поло:
"Они (?) говорят, что есть верховный небесный Бог; ежедневно они возжигают
ему курения и просят у него доброго разумения и здоровья. Есть у них бог,
зовут они его Нагитай и говорят, что то бог земной, бережет он их сынов и
их скот да хлеб" [є85]. В другом месте тот же Марко Поло сообщает: "У
каждого высоко на стене прибита табличка, на которой написано имя,
обозначающее Всевышнего Небесного Бога. Ей поклоняются с кадилом фимиама,
поднимают руки вверх и кладут земные поклоны, чтобы Бог дал хороший ум и
здоровье, а другого не просят. Ниже, на полу, стоит изображение, которое
зовется Натигаем; бог земных вещей, рождающихся по всей земле. Ему придают
жену, детей и поклоняются также. У него просят хорошей погоды, земных
плодов, сыновей и т.п." [є86].
Итак, достовернейший материал вошел в противоречие со столь же достоверным.
Как примирить принцип монотеизма, провозглашенный Мункэ-ханом, с принципом
дуализма, зафиксированным в "Сокровенном сказании" и Марко Поло. Кажется,
что здесь неразрешимая путаница. Но если мы поставим снова основной вопрос:
"Какому Богу веруеши?", то получим неожиданный ответ: монголы верили в Бога
по имени Хормуста.
Сходство наименований монгольского и иранского богов уже привлекало
внимание историков и этнографов [*125]. Шмидт признает это сходство
неслучайным [є87]. Ратцель также фиксирует на нем свое внимание [є88].
Термин "Хормуста" широко известен. Его употребляет Гюк в описании коронации
Чингисхана [є89]. Он помещен в словарях Голстунского и Ковалевского,
упоминается Банзаровым и Блоше" [є90].
Банзаров не сомневается, что Хормуста и Небо - одно и то же. Чингисхана
называли то сыном Неба, то сыном Хормусты, то по-китайски Тянь-цзы.
Буддисты, переводя санскритские и тибетские книги на монгольский язык,
именовали Индру Хормустой, что указывает на укоренение этого термина в
Монголии к началу буддийской пропаганды.
Если бы термин "Хормуста" был занесен в Монголию не из Персии, а из Индии,
вместе с буддизмом, то это имя соответствовало бы Варуне, согласно
индо-иранской мифологии. Тут даже Банзаров уступает очевидности и вопреки
собственным заявлениям об автохтонности "черной веры" замечает: "При лучшем
знакомстве с шаманством монголов найдется в нем, может быть, много общего с
учением Зороастра" [є91]. Но если это хоть отчасти так. то прежде всего
отпадает трактовка Тенгри - Вечного Неба как безличного мирового порядка.
Она и до этого противоречила фактам, а сейчас с ней можно вовсе не
считаться.
Затем получает объяснение культ солнца и луны, отмеченный архимандритом
Палладием. Тэмуджин на горе Бурхан молился лицом к солнцу [є92]. Но
Веселовский, полемизируя против этого замечания, считает, что тут дело не в
солнце, а в южной стороне, к которой будто бы монголы обращались при
совершении религиозных обрядов. В доказательство он приводит факт, взятый
из "Юань-ши" за 1210 г.: "Чингис, узнав о воцарении в Китае Юнцзи, сказал:
"сей слабоумный не может царствовать", - и плюнул к югу (т.е. к Китаю)"
[є93]. Религиозного акта я здесь не вижу, и возражение против поклонения в
сторону солнца отпадает. Но в самом деле культ солнца неясен и ни с чем не
увязывается, если не предположить, что поклонение солнцу было деталью
культа, а не отдельным культом. Солнце - древний Митра - было ипостасью
Вечного Неба - Хормусты, и кажущееся противоречие отпадает. Что же касается
луны, то у монголов она о числе культовых объектов не названа. Я полагаю,
что иноземцы, грамотные, но не очень наблюдательные, поместили ее в пантеон
монголов просто за компанию с солнцем. Но где же здесь Дариман?
МНОГОЛИКОСТЬ ДЬЯВОЛА
Прежде чем двигаться дальше, отметим два крайне важных обстоятельства:
1) злом в разных религиях считается разное; но иногда бывают и совпадения:
например, в христианстве и исламе черт один и тот же, но это не правило, а
исключение из него. легко объяснимое тем, что Мухаммед принял на вооружение
уже готовую общепризнанную христианскую этику, не противоречившую
оригинальным чертам его учения;
2) отождествление понятия зла с собственными неприятностями есть не более
как обывательское мнение, чуждое всем развитым метафизическим концепциям, к
числу которых относятся религии.
Онтологическое зло никогда не приравнивается к субъективным неудачам,
потому что формулировка этого понятия основывается на том или ином
понимании космоса. Так, в зороастризме Ариман - равноправный соперник
Ормузда, владыка полумира; в манихействе злом является материя в любой
форме; в буддизме зло - это страсть, толкающая человека к действиям, а
добро - полный покой в бесстрастии; в раннем христианстве Сатана - персона,
"отец лжи и человекоубийца", а позднее он стал восставшим ангелом,
бунтовщиком, преступником, т.е. в отличие от дуалистических систем дьявол
не изначален. Кроме того, есть много систем, в которых вообще отсутствует
понятие метафизического зла, как личного, так и космического. Здесь понятие
"зло" совпадает с понятием "дурно", под которым разумеется отступление от
закона или племенного обычая. Таковы многие генотеистические культы и
шаманизм, в котором религию подменяет тонко продуманная натурфилософия:
учение о трех мирах и шаманском "древе", пронизывающем их. По последнему
поднимается шаман, чтобы в экстазе проникать в верхний и нижний миры.
В каждом языке - точнее, в каждой системе семантических сигналов - есть
свои условные выражения, метафоры, которые переводить буквально -
бессмысленно. Например, у нас "квадратный корень" вовсе не означает корня
растения, у которого длина равна ширине. Точно так же обстоит дело с
"шаманским древом". Это не предмет, а образ, который, исходя из контекста,
следует перевести на наш философский язык как способность делать
трансцендентное имманентным, своего рода интуицию. А верхний и нижний миры?
Ведь и они фигурируют в нашей натурфилософии под названием макромира и
микромира, тогда как мы сами находимся в мезомире, в переводе на русский
язык - среднем мире. Разумеется, нельзя ставить знак равенства между
шаманистской философией и современной физикой, но еще менее правильно
приравнивать шаманизм к теистическим религиям, включающим понятие божества.
Шаманизм как система мировосприятия насквозь мистичен, но а нем нет места
ни для бога, ни для дьявола.
Но можно ли считать шаманизм религией? И да и нет, в зависимости от того,
как мы условимся о значении термина. Прямое значение слова "религия" - это
связь (подразумевается - с божеством), от латинского глагола religo -
связываю. Следовательно, если в концепции нет божества, то не может быть и
связи и такие системы называть религиями нельзя. С другой стороны,
разнообразие атеистических концепций столь же велико, как и теистических.
Даосизм, буддизм, конфуцианство, джайнизм, подобно шаманизму, обладают
всеми качествами религиозных доктрин, исключая признания Бога-существа. И
все они больше отличаются от атеизма материалистов, нежели от религиозных
систем. Как их назвать?
А сами теистические системы? Родовые культы на древнем Востоке и в Элладе
очень мало общего имеют с мировыми религиями: христианством, исламом и
теистическим ламаизмом. С точки зрения средневековых богословов, язычество
не религия, а собрание суеверий. Да и у самих язычников отношение к идолу,
которого то кормят жертвами, то стегают кнутом, очень непохоже на веру в
Аллаха или Ади-Будду (Предвечного Будду, создателя мира). Если мы всюду
будем применять термин "религия", то невольно объединим под этим понятием
множество предметов несходных и разнотипных.
Поэтому, исключительно для удобства пользования термином, я буду в этой
работе называть религиями только теистические системы, а для всей
совокупности концепций и мировоззрений применю широкий термин -
"верования", поскольку он столь же распространен и понятен без
дополнительных объяснений.
Этот длинный и скучный экскурс был нужен нам только для того, чтобы
отграничить древнемонгольскую религию от шаманизма. Они соседствовали,
сосуществовали, взаимодействовали, но в древнемонгольской религии было то,
чего не могло быть в шаманизме: космическое злое начало.
Банзаров предполагает, что Ариманом монгольского пантеона был Эрлик-хан,
бог подземного мира [є94]. Я не могу согласиться с таким сопоставлением,
хотя действительно в современной бурятской мифологии Эрлик - злое божество
алтайских шаманистов, от которых он попал к бурятам, надо думать, в более
позднюю эпоху. Источники дают нам другое имя: это Итога Плано Карпини,
Этуген - земля "Сокровенного сказания", Натигай Марко Поло. Хотя это звучит
на первый взгляд парадоксально, но детальное изучение вопроса показывает,
что это действительно так, хотя это тоже не Ариман.
Прежде всего надо помнить, что земля в "Сокровенном сказании" то
упоминается рядом с небом, то опускается, но никогда не выступает
самостоятельно. Во-вторых, по словам Плано Карпини, монголы боялись бога
Итоги, т.е. Этугена, и приносили ему жертвы, в том числе даже кровавые.
Причиной болезни Угедей-хана были "духи земли и вод". У бога Натигая просят
мирских благ, противопоставляя его тем самым небесному Богу. Среди этих
благ первое место занимают дети. Это место перекликается с представлениями
современных бурят, согласно которым Хормузта - глава 55 западных (добрых)
тенгриев, а Эрлик-хан - вождь 44 восточных (злых), именуемых также дзаяны,
духов земли, вызывающих оплодотворение.
Любопытно, что альбаст горных таджиков и ягнобцев не только злой дух, но
также дух, без присутствия которого не могут состояться роды. Еще одна
неслучайная аналогия.
Религиозные верования бурят, описание Банзаровым, несомненно являются
трансформацией более древней религии. Эрлик-хан попал к ним из алтайского
культа, где он глава подземного мира, но не враг доброго бога Ульгеня, а
брат и помощник. Когда люди не приносят Ульгеню жертв, он по доброте своей
не может их наказать и обращается с жалобой к Эрлику. Тот быстро насылает
на людей заразу или какую-нибудь другую беду, и тогда надо принести жертву
обоим божествам, ибо они заодно. Никакого сходства с Ариманом Эрлик-хан не
имеет.
Пожалуй, тут гораздо ближе не иранская, а древнетюркская народная религия,
где Земля и Небо воспринимаются как две стороны одного начала, не борющиеся
друг с другом, а взаимопомогающие. Эта концепция восходит к глубокой
древности, к началу нашей эры, т.е. к сяньбийской культурной стихии [є95].
Однако за тысячу лет произошла неизбежная трансформация и поглощение
иноземных идей. Но, по-видимому, иранское влияние, проникавшее в Монголию
через манихеев в VIII-IX вв., не повлияло на существо воззрений предков
монголов, хотя они и усвоили иранскую терминологию. Злое начало понималось
ими не как половина миропорядка - Ариман, а как его противоестественное
нарушение - ложь, предательство. Это не значит, конечно, что сами монголы
были исключительно правдивы. Кто без греха! Но как этическая категория
осуждение предательства - моральный императив [*126].
Автор "Тайной истории" даже самого Чингисхана осуждает за предательские
убийства своего сводного брата Бектора и богатыря Бури-Боко и восхваляет за
казнь нукеров Джамухи, но кровавые экзекуции над побежденными татарами и
меркитами оставляют его равнодушным. Эта точка зрения вполне логична.
Смерть во время войны - всего лишь закон природы, а убийство доверившегося
- оскорбление естества, следовательно божества. Люди, причастные к
предательству, не должны жить и производить потомков, ибо монголы
признавали коллективную ответственность и наличие наследственных признаков
(мы бы сказали - генофонда). Потому и пострадали татары за выдачу
чжурчжэням на смерть кераитского хана и отравление Есугэй-баатура. По
логике монголов это было правильно.
Необходимо отметить, что в XII-XIII вв. эта точка зрения для большинства
народов была непривычна. Китайцы, тюрки-мусульмане и даже европейцы
практиковали убийство послов и парламентеров. Согласно монгольскому учению,
они совершали этим самый тяжелый грех, и поэтому монголы так жестоко
расправились и с Сунским Китаем, и с хорезмшахом Мухаммедом, и с русскими
князьями на Калке, и с венграми на реке Шаяве.
Но уцелевшие от резни китайцы, иранцы, русские и венгры долго не могли
понять связи между убийством монгольских послов и последовавшим
истреблением их соотечественников. Им казалось, что одно дело, когда они
убивают, а другое - когда они сами становятся жертвами! Поэтому они считали
монголов чудовищами, забывая о том, что каждое следствие имеет причину.
Только самые умные европейцы, например Плано Карпини и Александр Невский,
поняли это. Плано Карпини постарался, чтобы с ним не посылали послов в
Европу, так как боялся, что немцы их убьют, а "у татар сеть обычай никогда
не заключать мира с теми людьми, которые убили их послов" [є96]. Александр
Невский в 1259 г., зная этот обычай, не позволил новгородцам перебить
татарских постов в Новгороде, поставив у дома, где те остановились,
вооруженную охрану. Этим он спас не только татар, но и Новгород. И как это
непохоже на безразличие самих новгородцев к чужой смерти! Ведь когда
Ярослав перебил их парламентеров и тут же, получив известие о смерти своего
отца Владимира Красное Солнышко и убийстве Святополком Окаянным его братьев
Бориса и Глеба, хотел бежать в Швецию, новгородцы, чуя поживу, сказали ему:
"Мертвых нам не кресити" - и, забыв про предательство, пошли сажать его на
престол киевский.
ПОИСК ИСТОЧНИКА ВЕРЫ
Итак, злое начало монголов непохоже ни на Аримана зороастрийцев, ни на
"Беснующийся мрак" манихеев, а от христианской концепции сатаны отличается
тем, что оно безлично. Поскольку мы отметили несомненные реминисценции
иранской культуры, то обратимся к третьей иранской концепции - митраизму,
продержавшемуся в Иране до арабского завоевания. Культ этот пережил длинную
эволюцию, но мы ограничимся характеристикой основного направления его
исторической судьбы.
Зародившись на равнинах Средней Азии среди кочевых племен, митраизм был
воспринят такими же кочевниками, населявшими страну Шаншун, находившуюся в
Северо-Западном Тибете. От шаншунцев эту веру переняли оседлые тибетцы,
обитавшие в долине Брамапутры, называющейся в Тибете Цан-по. Здесь она
стала официальной религией с культом, клиром, проповедью и влиянием на
государственные дела [є97]. Тибетское название этой религии - бон. Из
Тибета бон распространился в Центральную Азию и, выдержав жестокую борьбу с
буддизмом, сохранил свои позиции в Тибете до XX в. Тождество митраизма и
бона установлено нами в специальной работе [є98], а сходство того и другого
с религией древних монголов мы попробуем проиллюстрировать несколькими
примерами [*127].
Среди многих гимнов Митре в Авесте есть важный текст. Ахурамазда обратился
к Спитаме-Заратуштре, говоря: "Поистине, когда я сотворил Митру, владыку
обширных пастбищ, о Спитама, я сотворил его столь же достойным
жертвоприношений и молитв, как и я сам, Ахурамазда. Злодей, который солжет
Митре (или нарушит договор), навлечет смерть на всю страну, причинит миру
такое же зло, как сто грешников. О Спитама, не нарушай договора, ни с
верующими, ни с неверующими, так как Митра и для верных и для неверных"
[є99].
Древний Митра - гений небесного света, почитался наравне с Ахурамаздой, и
Дарий Гистасп отвел одинаково почетные места эмблемам Ормузда и Митры на
стенах своей усыпальницы [є100] (486 г. до н.э.). Иногда Митра считается
божеством, совмещающим мужской и женский пол. На некоторых митраистских
памятниках встречаются символы бога и богини. На многих барельефах Митра
закалывает быка или барана, что указывает на связь культа с
жертвоприношениями, но главные культовые действия совершались тайно. Ксеркс
специальным указом запретил почитание дэвов в своей империи, но Митра и
Анахита были исключены из числа гонимых богов и упомянуты в надписи
Артаксеркса как союзники Ахурамазды.
Однако культ Митры в Иране был вытеснен почитанием Амешаспент, и
впоследствии Митра выступает как самостоятельное божество, находящееся
посредине, между Ормуздом и Ариманом [є101]. Значение культа Митры в Иране
заметно снизилось, а расхождения его с зороастризмом обострились. Зато в
Малой Азии культ Митры расцвел. Ему поклонялся Митридат Эвпатор, его чтили
киликийские пираты, у которых культ Митры заимствовали римские солдаты, а
потом солдатские императоры [є102], например Аврелиан, Диоклетиан, Юлиан
Отступник, а в Иране - Бахрам Чубин, "поклоняющийся Михру мятежник", как
его назвал христианский автор VII в. [є103].
Западный митраизм, поклонение "Непобедимому солнцу", не выдержал
соперничества с христианством и исламом и бесследно исчез. Зато на Востоке
он сохранился у эфталитов, где поборником его выступил царь Михиракула,
борец против буддизма [є104]. Царство эфталитов в начале VI в. включало в
себя Дардистан в Западном Тибете [є105]. Поэтому культурное общение между
эфталитами и страной Шаншун было легким и даже неизбежным.
Согласно основному тезису митраизма, Небо вместе со своей супругой Землей
правит всеми другими богами, порожденными этим основным двуединым
божеством. Не этот ли культ мы находим у тибетцев и монголов до принятия
ими буддизма? Дальше. Земля-производительница, terra Mater, оплодотворенная
водой, занимает важное место и в ритуалах и в учении [є106].
Но не только культовые детали и не столько они определяют близость учений
митраизма и бона. Восточный митраизм, сохранивший архаичные черты, не
сделался, подобно западному, религией победы или военного успеха, а остался
учением борьбы за правду и верность. Он не превратился в "Непобедимое
солнце", а сохранил свою космическую природу, где солнце было только "глаз
Митры", а сам он - божество-жрец Белый свет. Врагом восточного Митры, как и
бонского Белого света, были ложь, обман и предательство, причем под
последним понималось злоупотребление доверием [є107]. Именно эта
догматическая и одновременно психологическая черта роднит митраизм с
религией бон и ответвлениями бона у древних монголов.
И наконец, последний вопрос: почему митраизм так не ладил с буддизмом, хотя
довольно спокойно позволил поглотить себя христианству и исламу? Общее в
буддизме и боне (митраизме) - указание верующим делать добрые дела и
стремиться к самоусовершенствованию, но понимание добра и цели, ради
которой следует совершенствоваться, диаметрально противоположны. Буддисты
считают добром либо "неделание", либо пропаганду своего учения, которое в
конечном счете ведет к тому же "неделанию" ради полного исчезновения из
жизни. Митраисты, наоборот, предписывают борьбу за правду и справедливость,
т.е. военные подвиги, а во время войны отшельники рассматриваются как
дезертиры. С точки зрения буддиста, мир - обитель мучений, из которой надо
бежать; прекращение процесса восстановления жизни, т.е. безбрачие, -
обязательное условие спасения. В митраизме Митра - "хозяин обширных полей",
которым он дает плодородие. Он дает прирост поголовью стад; он дает также
тем, кто честен, здоровье, изобилие и богатство. Он тот, кто раздает не
только материальные, но и духовные блага [є108].
Короче говоря, митраизм - жизнеутверждающая система. Но если так, то
проповедь борьбы с жизнью, утверждение, что прекрасный мир, окружающий нас,
- майя (иллюзия), что полное безделие - самое подходящее занятие для
талантливого человека и что лучшее средство для торжества добра - это
непротивление злу, - все это представлялось митраистам-бонцам чудовищной
ложью, а с ложью надо было бороться. Так предписывал их закон. Вот почему
буддизм встретил такое яростное сопротивление в Тибете и Монголии, а
победил он, да и то не полностью, только тогда, когда внутренние войны
унесли в бездну самую деятельную часть народности, а у оставшихся уже не
было ни сил, ни желания противостоять новому учению, которое сулило мир и
призывало выйти из этого жестокого мира страданий. Тогда в Азии и
восторжествовала "Желтая вера".
БОН
В настоящее время бон исповедуется в Сиккиме, отчасти в бутане, в
юго-западных провинциях Китая - Сычуани и Юннани, южнокитайскими
народностями мяо, поло, лису и другими, а также в Западном Тибете.
Материалы по бонской религии весьма скудны. Это записки моравского
миссионера Франке [є109] и дипломатического агента Белла [є110] и, наконец,
подлинная бонская рукопись, доставленная Сарат Чандра Дасом и частично
переведенная на немецкий язык Лауфером [є111]. Наиболее полные современные
исследования по бону содержатся в работах Гофмана [є112] и Стейна [є113].
Сведения, которые даются по бону в европейских работах, противоречивы и
туманны. Что же касается описания бона в тибетских источниках, составленных
буддистами, то тут приходится считаться с возможностью заведомой
фальсификации фактов.
Божество, почитаемое бонцами, носит название Кунту За-нпо (кун ту бзанг
по), буквально "Всеблагой". Но так как ничто не может, по мнению бонцев,
появиться на свет без отца и матери, то рядом с этим божеством существует
богиня, выступающая то как нежная "Великая мать милосердия и любви", то как
гневная "Славная царица трех миров", управляющая всем миром, включая Китай,
Тибет, Шаншун и Ли (Хотан) [є114]. Эта богиня почитается даже больше, чем
ее муж, так как ее сила связана с землей, вследствие чего она в Западном
Тибете называется Земля-мать [є115].
Согласно бонской космологии, мир устроен из трех сфер: небесная область
богов - белого цвета, земная область людей - красного цвета и нижний мир
водяных духов - синего цвета. Мистическое мировое дерево прорастает все три
вселенные и является путем, по которому миры сносятся между собой. По одной
из бонских версий, в мире, в котором не было ни формы, ни реальности,
появился чудесный человек между бытием и небытием, который стал называться
"Сотворенный, владыка сущего". В мире тогда не было времен года, сами собой
росли леса, но не было животных. Затем возникли свет белый и свет черный,
после чего появляется черный человек, олицетворение зла, создатель раздоров
и войн. Но появляется также и белый человек, окруженный светом, которого
называют "Тот, кто любит все сущее". Он дает тепло солнцу, приказывает
звездам, дает законы и т.п. [є116].
Тибетцы знают много сортов демонов, весьма разнящихся между собой. Это лха,
небожители, добрые духи белого цвета, большей частью мужчины. Они
животворны, хотя бог войны Далха (Дграл-ха) яростен и силен, как величайший
бес. Мелкие духи этого сорта используются как защитники ламаизма. Землю
населяет злые духи цан (бцан), мужчины красного цвета. Обычно это мстящий
дух жреца, недовольного своей смертью. Обитают они преимущественно в
окрестностях храмов. Главные враги людей - демоны дуд (бдуд, мара), в
большинстве мужчины черного цвета и очень злобные. Самые злые из них - де
(дре) или лхаде (лха 'дре), мужчины и женщины. Прочие духи значительно
уступают по силе и размаху вышеописанным. Перечисляются бесы звезд - дон
(гдон), пестрые, причиняющие болезни; демоны-людоеды - синпо (срин по) и
многие другие.
Аналогичная система демонологии, хотя и не столь развитая, отмечена по всей
Северной Евразии. Это роднит между собой мировоззрение азиатских
кочевников, несмотря на то, что они исповедуют разные религии: ведь демоны
не являются объектом поклонения, от них нужно только защищаться. Поскольку
это обстоятельство не учитывалось многими этнографами, ставившими знак
равенства между верованием и религией, то молчаливо бытовала концепция,
согласно которой бон - это тибетская разновидность шаманизма. Тут опять
произошло смешение двух понятий: шаманизм - практика экстаза с
натурфилософской основой, а бон - религия. Оба эти понятия несоизмеримы.
ВЕРА, НО НЕ РЕЛИГИЯ
Кроме вышеизложенных верований, которые мы смело можем считать религиозными
представлениями, в сознании монгола XIII в. гнездилось много других, не
имеющих прямой связи с догматикой и традицией. К числу их относятся вера в
колдовство, гадание и приметы.
Часто эти явления помещают в область религии, но я оснований к тому не
вижу. Религия ставит своей целью общение с богом и объяснение отношений
человека к богу. Колдовство, т.е. магия, основано на принципах: 1) в мире
все взаимосвязано и 2) сходное порождает сходное [є117]. Наличие бога для
колдуна не обязательно, так же как и духовных сил.
Равным образом, когда человек гадает, безразлично, употребляет ли он для
этого баранью лопатку, бобы или карты, он не призывает никакой
сверхъестественной силы.
Приметы же - самый яркий пример того, что не всякое убеждение связано с
религией. Всем известна дурная примета: прикурить третьему от спички - к
смерти или большой беде. Она годилась во время англо-бурской войны, когда
бурские снайперы безошибочно били по огоньку спички, если он задерживался
хоть на мгновение. Но эта примета весьма распространена во всей Европе,
хотя и никак не увязывается с мировоззрением как материалистическим, так и
христианским. Но ведь и языческим это верование не назовешь. Тут нет ни
поэтического мифа, ни фантастической демонологии, ни проникновенного, хотя
и неправильного, осмысления сил космоса и хаоса. Здесь просто дурно понятая
закономерность на принципе post hoc, ergo propter hoc [*128], которую с
любой точки зрения надо назвать суеверием. А суеверие характерно для всех
эпох.
У монголов под страхом смерти запрещалось летом купаться или мыть одежду.
Веселовский пытался это антигигиеническое законодательство истолковать как
проявление шаманистского почитания воды [є118] (?!). Но мне думается, что
тут мы имеем дело с приметой. Рашид ад-дин объясняет это запрещение тем.
что купанье, по монгольским верованиям, вызывает грозу [є119]. Гроза в
степи - большое несчастье, так как молния поражает вертикально стоящие
предметы, т.е. людей и скот. Два-три совпадения могли создать примету,
которая потом бытовала долго и упорно. Но к религии
...Поділитися у соцмережах
