Жанр: Боевик
Крысолов 1-2.
...емы... этическая, так сказать,
сторона... Мы с Косталевским считали, что документ предназначен властям.
Точнее - Федеральной службе безопасности, которая курировала проект и в
данном случае олицетворяет власти. А теперь выясняется, что исследования
финансировались частным порядком, и вы, Георгий Саныч, - частный
предприниматель, желающий использовать гипноглифы в личных своих
интересах. С той, вероятно, целью, чтобы влиять на президента и его
окружение, на политиков и облеченных властью лиц. Немного слишком, вы не
находите?
Зубенко обернулся и посмотрел на карту Союза, сверкавшую на стене
полированным деревом. Потом, будто почерпнув в этом зрелище решимость, он
подмигнул остроносому:
- А Дмитрий Григорьич соображает! Аналитик! Голова! Влиять на
президента... Именно так, мой дорогой, - это уже относилось ко мне. - Но
кое в чем вы ошиблись. Я-не частное лицо; как было отмечено ранее, есть
люди, которые руководят и платят. И они, эти люди, тоже власть. Хотите
доказательств? Ну, что ж... - Экс-генерал откинулся на спинку кресла, и
черты его приняли задумчиво-отрешенное выражение. - Я не стану касаться
имен, Дмитрий Григорьевич: многие вам знакомы, а незнакомые лучше не
вспоминать. Давайте используем доводы логики - чистой логики, в которой
вы, бесспорно, профессионал. Представим, что я хочу влиять на
президента... с помощью вот этого, - он показал на конверт, лежавший на
моих коленях. - Но как это можно практически осуществить? Помилуй бог, я
ведь не пью с президентом коньяк и не отдыхаю в Испании! Меня к нему и
близко не подпустят! Я - здесь, а он - тут! - Зубенко хлопнул одной
ладонью по столу и приподнял другую, отмерив изрядное расстояние. - Однако
есть люди, которые рядом с президентом, которым он доверяет, к которым
прислушивается - и будет доверять безоглядно, не так ли? И раз эти люди
близки к президенту - да и не только к нему - значит, они - это власть!
Более реальная, чем все депутаты Думы и чем кабинет министров. Вы следите
за ходом моих размышлений, Дмитрий Григорьевич? Вы понимаете, что мы, - он
подчеркнул это "мы", - такая же власть, как и любая государственная
структура? Или назвать вам пару имен?
Я покачал головой. В именах, пожалуй, не было необходимости, как и в
использовании черного гипноглифа. Главное мне поведали и так, а что
опустили, то не представляло трудов домыслить. В родной тайге российского
истеблишмента я все-таки ориентировался лучше, чем в политических
заокеанских джунглях. Иными словами, людей, упомянутых Бартоном, я большей
частью не знал, а вот о неназванных экс-генералом мог догадаться.
Кто были эти загадочные "мы"? Личности, не раз мелькавшие на телеэкранах,
по разным поводам, в различных ракурсах и позах. Министр Икс, стяжатель и
взяточник; лидер парламентской фракции Игрек, болтун со склонностью к
авантюризму; генерал Зет - мракобес и хам, прямолинейный, как штыковая
атака. Были, конечно, и другие: свора алчных парламентариев, тосковавших
по прежним временам, а в нынешние не обижавших себя зарплатой; партийные
боссы, что набивали карман, попутно горюя о бедах народных; служители
закона с подмоченной репутацией, губернаторы - уголовники и аферисты, мэры
- лихоимцы и разбойники, и, само собой, генералы, кабинетные полководцы,
обожавшие играть в войну, будто гибли в ней не живые люди, а валились с
глухим могильным стуком оловянные солдатики. Все - при погонах и
должностях, в орлах и звездах; иные - ближе к власти, иные - дальше, но
все, подобно нанимателям Бартона, спаяны деловыми интересами и круговой
порукой. Плюс, разумеется, патриотизмом.
Нет, я не нуждался в амулете, чтоб выведать их имена. Они меня, в общем,
не интересовали; проблема заключалась в другом. Собственно, в двух
вопросах: чего добивается Зубенко, и уберусь ли я отсюда на своих двоих.
Иными словами, живьем. Последнее не исключалось: Скуратов раньше говорил,
что я ему не интересен, но ведь зачем-то он меня сюда привез! А
экс-генерал уламывал с таким упорством и настойчивостью! Хотя они могли бы
вызвать стражу и вмиг изъять мой драгоценный документ... Однако не изъяли!
Привезли и теперь уговаривают, хотят, чтоб я отдался, как
невеста-девственница в первую брачную ночь... Значит, что-то им надо! Либо
сейчас, либо в отдаленной перспективе. Откуда им знать, что век у наших
перспектив короткий: до той секунды, пока они не прочитают документ.
Решив, что время пришло, я вытащил пачку листов и дискету и разложил их на
столе.
- Хватит, Георгий Саныч. Вы меня убедили. Предположим, что убедили... Вам
хотелось, чтоб я передал документ по доброму согласию, без принуждения и
страха - и вот я его отдаю. Владейте, распоряжайтесь, и будем считать, что
мой долг перед грядущим поколением исполнен. Но есть еще договоренность с
Косталевским, если вы в курсе... почетный пенсион, грамота с виньетками и
все такое прочее. Не знаю, какой теперь в том смысл, раз Косталевский
трудился не на ФСБ, но все же...
- Он трудился на меня, - внушительно произнес Зубенко. - И раньше, и
теперь. Я ему платил! И я договоренность выполняю. Хотя предпочел бы, чтоб
Александр Николаевич лабораторию не покидал. Может, вы его убедите?
Косталевского не просто заменить...
Последние фразы повисли в воздухе - вместе с листком бумаги, украшенным
подписями и печатями, который протягивал мне генерал. Я принял его из рук
в руки и ознакомился. Все в порядке, все о'кей, все по высшему разряду...
Такие люди подпись приложили! Такие высшие чины! Этот и тот... тот и
этот... и даже!.. Мать моя родная!..
Вероятно, я изменился в лице, так как Зубенко сказал с покровительственным
смешком:
- Читайте, Дмитрий Григорьевич, читайте! Этот документ я привез с собой.
Теперь вы понимаете, что я не обманываю ни вас, ни уважаемого профессора
Косталевского? Мы имеем неплохие контакты - и с ФСБ, и с Министерством
обороны, и - как вы могли убедиться - даже с Российской академией наук.
Все, как я вам объяснял: структура исчезла, люди остались. А люди -
решающий фактор...
Затем они с остроносым углубились в мой меморандум, просматривая его по
диагонали, мельком, как делал Бартон, то есть в безопасном режиме. Листая
страницы, Георгий Саныч с одобрением бормотал: "Кажется, все в
подробностях... прекрасная работа... инициирующий модуль описан в
деталях... частоты... где тут частоты?.. Так, в таблице... ну, формулы
пропустим, это для специалистов... а вот этот график любопытен... оч-чень
любопытен!.." Судя по репликам, экс-генерал был более в курсе разработки,
чем полковник, и не оставалось сомнений, что оба они изучат мой манускрипт
с начала и до конца. Ну а потом - легкая лоботомия, и эти листки с
дискетой отправятся дальше. В столицу. Все дальше и выше... Возможно,
прямиком к министру Икс, политику Игрек и полководцу Зет...
Шуршали страницы, а я, прислонившись затылком к мягкой кожаной спинке
кресла, вспоминал Испанию, теплый вечерний воздух, звездные андалусийские
небеса и гостеприимный отель "Алькатраз". Но на фоне этих красот маячило
мертвое лицо Бори-Боба и слышался его хрипловатый, будто простуженный
после бассейна голос: "Вот она, справедливость... Одни отчизне служили,
кровь проливали, а нынче топают на костылях... Другие жрали-пили и
набивали карман, и теперь им все позволено - и та же выпивка, и бабы, и
брехня о драчках, где задницы их отродясь не бывало. И власть опять же у
них..."
У них!
Знал ли майор Чернозуб, кому он действительно служит? Известно ли это
другим - Леониду и Льву, Лиловой Рубахе и Джеймсу Бонду и прочим моим
топтунам? Или они подчиняются дисциплине и лишних вопросов не задают?
Приказано следить - следят, велят убить - убивают... Где тут правда? А
главное - где вера и любовь? Все так непросто в мире, а особенно в нашей
стране, веками бредущей из ночи в туман, а из тумана в ночь... Все тут
переплелось, проросло друг в друга и намертво сцепилось - истина и ложь,
алчность и бескорыстное служение, жестокость и доброта, маразм и великий
взлет творческой мысли... И каждый из нас должен найти свою дорогу в этих
дебрях, сообразуясь со своими понятиями о честности и достоинстве; каждый
решает, чему служить, за что бороться - или не бороться вовсе.
Экс-генерал закончил просматривать описание и ткнул пальцем в дискету:
- Что здесь?
- Копия, Георгий Саныч.
- Хм... Предусмотрительно... Надеюсь, себе не оставили?
- Если оставил, сдайте меня в утиль вместе с компьютером.
Зубенко соизволил улыбнуться.
- Может, и сдадим. Главное условие нашего плодотворного сотрудничества,
мой дорогой, - искренность. А также преданность. Не забывайте об этом, и
вас не забудут. В смысле поддержки, защиты и благ земных... - Он
повернулся, спрятал бумаги в сейф и произнес начальственным тоном: - Когда
поступит второй документ? Теоретическое обоснование?
- В самом ближайшем времени, - доложил я. - Например, тринадцатого, в
понедельник.
- Хорошо. Иван Иванович, - кивок в сторону Скуратова, - будет держать
ситуацию под контролем. В наблюдении больше нет необходимости, однако
никаких шуточек и фокусов, Дмитрий Григорьевич! Сидите на месте, никуда не
уезжайте. Двенадцатого, в воскресенье, вам позвонят, условятся о встрече.
Скорей всего здесь. - Он хлопнул ладонью по столу, потом начал
приподниматься как бы для прощального рукопожатия, но вдруг снова сел и
заговорил таким тоном, словно оставалась еще одна, позабытая за важными
делами мелочь. - Увидитесь с Александром Николаевичем, скажите, чтоб
перестал дурить, вышел из подполья и взялся за работу. Все прощено и
забыто, никто его не обидит, и все - а прежде всего я, - он ткнул пальцем
в грудь, - все понимают, что Косталевский - человек незаменимый.
Труднозаменимый, скажем так. И нам бы его заменять не хотелось. Он ученый,
так пусть работает! Он, кажется, вам доверяет, Дмитрий Григорьевич. Так
что вы постарайтесь донести до него мое мнение в самой... гм... лестной
форме. Очень постарайтесь, мой дорогой!
- Слушаюсь! - Я поднялся, щелкнул каблуками и принял в обе руки широкую
экс-генеральскую ладонь. Потом сказал: - Позвольте один вопрос, Георгий
Саныч? Какого черта вы ездили в Испанию? Сами, лично? Там ведь были три
таких орла... верней, орел и два подорлика... Вам-то зачем беспокоиться?
- В серьезных делах стоит побеспокоиться всегда, и всюду нужен хозяйский
глаз и присмотр, - прищурившись, произнес Зубенко. - Взять ту же
Испанию... Помните негра, который к вам в приятели набивался? Того,
которого наш Чернозуб потешил "веселухой"? Помните, вижу... Так вот, он
ведь и номер Чернозуба обшарил и кое-что там нашел... еще один футлярчик,
коричневый... Нашел и увез с собой, своим, значит, специалистам - чтоб
поглядели, разобрались... Ну, пусть глядят! Пусть изучают! Вещица-то
редкостная - парализатор. Вам Александр Николаевич о нем не рассказывал?
Я, в полном ошеломлении, смог лишь помотать головой да припомнить - вроде
бы был момент, когда Косталевский засмущался. Точно, был! Когда
обсуждались возможные потенции - гипноглиф страха, например, и прочая жуть
и ужас. Что же он еще сотворил, почтенный наш профессор?..
Зубенко с остроносым переглянулись. - Значит, не рассказывал...
постеснялся... А это, Дмитрий Григорьевич, такой предмет, который
редуцирует ментальную активность. Проще говоря, отключают мышление. Но не
сразу, не сразу... Кто месяц продержится, кто - целый год, но рано или
поздно тихий кретинизм обеспечен. Профессор наш Александр Николаевич
сделал такую штучку, одну-единственную, в порядке эксперимента. Давно еще,
в самом начале... Вот и пригодилась. Пусть разбираются, пусть!
Он засмеялся, а я, почтительно выдавив: "О!.." - шмыгнул за дверь.
Волосы у меня стояли дыбом, а по спине струился пот. Спускаясь на лифте
(конечно, в сопровождении охранника), я размышлял над тем, успеет ли
Ричард Бартон дать фотографию в "Плейбой" - ту самую, с лунными розами, на
фоне какой-нибудь топ-модели. Может, и успеет, но завести свой садик в
Калифорнии ему, похоже, не судьба.
Ну, тут ничего не поделаешь. Не should have a long spoon that sups with
the devil - кто обедает с дьяволом, должен запастись длинной ложкой.
В этот день я вернулся домой попозже Дарьи, что было событием редкостным и
чрезвычайным. Пережитое и передуманное зашторило лик мой чадрою грусти и
притушило блеск очей; а если говорить без выкрутасов, то был я голоден,
грязен, мрачен и утомлен. Любимая мной, однако, не пренебрегла - обняла,
утешила, приголубила. Пахло от нее розами, и я, прижимаясь колючей щекой к
ее волосам и вдыхая их аромат, вдруг понял, что этот запах отныне будет
ассоциироваться с Дарьей - и сейчас, и после, и во веки веков, в те
далекие-предалекие времена, когда мы будем скрипеть суставами, пить не
вино, а корвалол, и нянчиться с внуками. Должен признаться, что эта
картина меня уже не пугала.
- Что-то я по тебе соскучился, птичка... - Губы мои скользили по шее
Дарьи, спускаясь все ниже и ниже, к ложбинке между маленьких грудей. -
Чего-то мне хочется, а вот чего, не пойму. Может, подскажешь, моя
красавица?
- Есть пирог с капустой, - доложила она. - Еще - салями и салат с
кальмаром. И брусничный морс. Ты любишь брусничный морс, милый?
Потрясающе! Все-таки женщины - догадливые существа, в меру практичные и в
меру романтические, и главная их ценность в том, что они отлично знают,
что нужно оголодавшему мужчине. И не просто нужно, а в первую очередь. За
первой придет вторая, а после - третья, четвертая и так далее, но все - в
свое время и в своем месте, под мудрым женским руководством. Так что я
расслабился и согласился на пирог.
Когда мы расправились с ним, Дарья спросила:
- Что ты так поздно, Димочка? Много дел?
- Много великих дел, - уточнил я. - Великих, но неприятных. Пришлось мир
спасать, солнышко. Сначала - западную демократию, потом - восточную. Хоть
она убога и хромонога, но все-таки наша, российская... И я, подумав, решил
ее тоже спасти. Так, заодно... Как ты считаешь, это патриотический
поступок?
Но она, не ответив, лишь улыбнулась:
- И это - все? Все, чем ты сегодня занимался?
- Не все. Спасение мира было глобальной задачей, а кроме того, я поработал
с моей агентурой из ЦРУ и ФСБ. У них, понимаешь, возникли разногласия по
одному вопросу... очень серьезные разногласия. К счастью, консенсус был
достигнут. Само собой, не без потерь, но все же...
Дарья прижала ладошку к моим губам, а другой рукой дернула за ухо. Голос
ее звучал укоризненно.
- Димочка, милый!.. Ну, когда ты серьезным станешь? Когда, выдумщик мой?
Карр-рамба! Крровь и кррест! Она мне тоже не верила, но я был согласен ее
простить.
Эпилог
Двенадцатого, в воскресенье, мне никто не звонил; не позвонили в
понедельник и в другие дни, будто Хорошев Дмитрий Григорьич, со всеми
чадами и домочадцами, не исключая попугая, переселился в иное измерение,
где не было ни КГБ, ни ФСБ, ни генерала Зубенко, ни остроносого полковника
Скуратова. Зато через пару месяцев, когда в серых петербургских небесах
затанцевали первые снежинки, я обнаружил в "Плейбое" красотку на полный
разворот, с лунными розами в самом интимном месте. То была весточка от
Бартона; значит, он еще оставался жив, в здравом уме и полной ментальной
дееспособности, хоть неизвестно, надолго ли. Впрочем, зулус, парень
бывалый и тертый, мог поостеречься и не заглядывать в коричневый футляр,
подброшенный экс-генералом; тогда его шансы на садик в Калифорнии
становились вполне реальными.
Итак, ловушки захлопнулись, и все постепенно устаканилось. Все, кому надо
забыть, забыли; все, кому надо помнить, помнят. Министр Икс, политик Игрек
и полководец Зет, как все их заокеанские коллеги, сидят по кабинетам,
подогревают народ на митингах и выступают в парламенте с патриотическими
речами, то есть трудятся на благо родины, не жалея языков и сил. Не знаю,
честен ли их труд, и как его воспримут потомки, но о глобальных переменах
ситуации вроде бы пока не слышно. Скажем, чтобы продвинуть в президенты
генерала Зет... И то хорошо! Beneflcium latronis non occidere, как
говорили латиняне: благодеяние разбойника - не убить.
Георгий Саныч Зубенко пашет на ниве металлов и сплавов, торгует, жиреет и
богатеет; недавно распространился слух, что он займется в скором времени
благотворительностью и через год-другой, заработав надлежащий имидж, сядет
в губернаторское кресло в одном из хлебных регионов. Остроносый Иван
Иванович, вместе со всей своей бравой командой, занят полезным делом -
ловит шпионов, наркодельцов и террористов на необъятных российских
просторах. Судя по всему, ловить их не переловить! Они - как сказочный
дракон: вместо отрубленной головы сразу вырастают три новых, гарантируя
Скуратова от безработицы.
Жанна, вдова Сергея, отплакала свое и утешилась, выяснив, что, кроме
квартиры-люкс, ей принадлежит сберкнижка в финском "Окобанке". Гнев ее
родичей тут же пошел на убыль, и Жанна из позора семьи сделалась вдруг
кормилицей и поилицей целого клана голодных горцев; ну а кто кормит и
поит, тот и заказывает музыку. Пока что она не сняла вдовий траур, но
Саид-ата уже вступил в переговоры с лучшими семьями петербургских
магометан, а Жанна кокетничает с претендентами, капризничает и выбирает.
Конечно, теперь и речи нет, чтобы обрить капризницу наголо или подвесить
за уши к люстре.
Ловушки захлопнулись, и я тоже попался в назначенный мне капкан. Живу я по
прежнему адресу, однако в просторных апартаментах: четыре комнаты,
прихожая, две кухни плюс один нахальный попугай. Я бы спровадил его в
кастрюлю, да только супруга не разрешает, а мне ее огорчать не хочется -
как и держать ответ перед братцем Колей, который все еще странствует в
южных морях. За год счастливого супружества я дочитал словарь (последний
термин - "яшма", пестрый поделочный камень), связался с банком "Хоттингер
и Ги" (сто тысяч долларов мне, к сожалению, улыбнулись) и даже научил
Петрушу произносить "мерр-си". Правда, как говорилось выше, от
сухогрузного жаргона он не избавился и временами вместо "мерр-си" вопит
"мерр-твяк!.." и "мерр-зость!..", так что я загоняю его в туалет, чтоб не
шокировал моих клиентов. Видимо, черный гипноглиф власти не действует на
птиц, или же наш Петруша - кадр с особым менталитетом, пернатый монстр и
охальник, не поддающийся колдовству.
Но люди гипноглифу покорны. Люди повинуются ему и могут умереть или
уснуть, забыть и вспомнить, выдать тайну, лечь под нож, предать, убить,
сойти с ума, метаться в беспричинном страхе, впасть в ярость или млеть от
счастья... Но главное все-таки - забыть! Забыть то, что должно быть
забыто. Я знаю. Проверял! Один лишь раз, после тех опытов с моими
топтунами, с Бартоном и мормонышем... Меня подвигли на сей эксперимент
последние слова Зубенко - о той вещице, что редуцирует ментальную
активность, об амулете-парализаторе. Я посовещался сам с собой, потом взял
в союзники дьявола и сделал то, что сделал.
Грех? Возможно. Но в результате научные интересы профессора Косталевского
разительно переменились: теперь он исследует мозг приматов, держит при
кафедре обезьяний питомник и разъезжает по конференциям с прелестной юной
самочкой шимпанзе. Она не так умна, как попугай Петруша, но все-таки умеет
говорить целых пятнадцать слов - и, заметьте, никакого сухогрузного
жаргона! Если ей нужен банан, она говорит "пна", а если груша - "ша".
Очень отчетливо и разборчиво.
Так что профессор счастлив и ни о чем не тревожится, чего не могу сказать
о себе. Моя ловушка - не мой дом и даже не брачные узы; капкан, в который
я попал, неощутим, невидим и не скреплен стенами и печатями, но он
существует, он так же реален, как человеческие чувства, как моральный
долг, любовь и ненависть, горе и радость - и, разумеется, страх.
Да, я боюсь! Боюсь, что Косталевский - не последний гений в нашем мире,
боюсь, что найдутся другие, умные, но не столь щепетильные и благородные,
как он, боюсь, что деловые интересы возобладают над совестью и разумом - и
тогда всем нам крышка, всем нам придется плясать под дудочки новых
гамельнских крысоловов. А временами мне кажется, что открытие
Косталевского уже где-то повторили, что кто-то тайно владеет им,
использует его, подталкивая всех нас к пропасти; что мир вот-вот сойдет с
катушек, и генералы станут самолично резать инородцев, прокуроры - бегать
по шлюхам, шлюхи - ловить президентов на живца, а президенты - прятать в
подвалах своих дворцов обогащенный уран и контейнеры с ядовитыми газами.
И тогда я достаю тот дьявольский соблазн, амулет власти, черную
обсидиановую спираль с мерцающими в глубине серебристыми искрами, и гляжу
на нее в смутной надежде, что все эти страхи мне примерещились, что мне не
надо никого спасать, не надо никуда бежать, поскольку ничего чудовищного,
жуткого в мире еще не случилось. Пока не случилось. Но если случится, если
кто-то когда-то перешагнет запретный рубеж, я до него доберусь. Доберусь
вместе с черным гипноглифом власти!
В конце концов, у меня тоже имеется свой деловой интерес.
OCR: Charmant, сентябрь 2000 г.
1 Witch - ведьма (англ.). Бартон прав: в мире полно колдунов и ведьм,
только мы, из страха или по недомыслию, не хотим признавать этот факт.
(Здесь и далее примеч. Дмитрия Хорошева.)
2 В массе, иными словами - интегрально.
3 There is a time to speak and a time to be silent - есть время говорить и
время соблюдать молчание (английская поговорка).
4 Этот термин я изобрел с ходу, от английского "listen in" - подслушивать.
Что же касается Интернета, то он - волшебное словцо, которого все
лихоимцы-чиновники, законники-беззаконники и политические проститутки
боятся с каждым днем все сильней и сильней.
5 Первый медицинский институт, ныне - Санкт-Петербургский Медицинский
университет им И.П.Павлова (примечание издателя).
6 Я должен заметить, что Машенька, Мария или Марьям - не слишком
подходящее имя для девочки по мнению правоверных, ибо значит оно
"горькая". Марзия гораздо лучше: это эпитет Фатимы, дочери пророка
Мухаммеда, который переводится с арабского самым ласковым образом -
"приятная", "любимая".
КРЫСОЛОВ II
ШУТКИ БОГАЧА
Михаил АХМАНОВ
Английская пословица гласит: шутки богача всегда смешны - тем более, если
изволит шутить миллиардер, владелец
райского острова в южных морях. Но для Алексея Каргина, бывшего офицера
спецназа, эти шутки чуть не обернулись
трагедией. Герой же романа "Крысолов" волею судеб впутался в историю, став
обладателем секрета, за которым охотятся ЦРУ,
ФСБ и российские мафиози.
Небо было знойным, мутным, подернутым желтовато-серой пеленой; казалось,
оно давит на плечи Каргина неподъемным
грузом, пригибая к пыльной, такой же желтовато-серой земле. Будто и не небо
вовсе, а плоский каменный монолит, крышка
огромного гроба, подпертая тут и там изломанными конусами гор. Горы выглядели
мрачными, бесплодными, совсем
непохожими на Альпы в уборе из льдов и снегов или никарагуанские нагорья,
заросшие влажным тропическим лесом.
Чужое небо, чужие горы...
Яма. Глубокая, трехметровая, с валом небрежно откинутого каменистого
грунта. На дне - люди, молодые парни в защитных
гимнастерках. Двое мертвых, пятеро живых. Вернее, полуживых: ворочаются, стонут,
скребут обрубками пальцев по стенкам
ямы, крутят головами; лица в засохших кровяных потеках, на месте глаз - багровые
впадины, щеки изрезаны ножом, в
провалах ртов - беззубые десны, вспухшие языки.
У земляного вала - мужчины. Смуглые, горбоносые, в странных круглых шапках,
с карабинами и автоматами,
притороченными за спиной. В руках - кетмени. Их стальные блестящие лезвия ходят
вверх-вниз, засыпая лежащих в яме
ровным слоем земли и камней. Слой вначале тонок, и Каргину удается различить
очертания мертвых тел под ним и тех
пятерых, которые еще ворочаются и мычат в бессильной попытке отсрочить
неизбежное. Но кетмени в неспешном ритме
взлетают вверх и падают вниз, глухо стучат комья почвы, яма мелеет на глазах,
сливается с бурым горным склоном, исчезает...
Мужчины, выпрямившись, стирают пот, переговариваются резкими гортанными
голосами, спускают штаны, мочатся. Каргин,
невидимый призрак, грозит им кулаком, скрипит зубами, потом запрокидывает
голову, смотрит в небо - там, на сером
облачном покрывале, расплывается багряный круг. Чужое небо, злое...
Кто-то тронул его за плечо, и он очнулся. - Please, sir, fasten your
belt... Миловидное личико хрупкой чернокожей стюардессы
маячило перед ним; правую щеку, заставляя щуриться, грело солнце. Каргин
моргнул, потом, как было ведено, нашарил
пряжку, застегнул ремень, повозился в кресле, косясь в иллюминатор: небеса за
бортом самолета сияли чистой бирюзой, плыли
в них белые полупрозрачные перышки облаков, и где-то вдали, на востоке, вставал
над хребтом Сьерра-Невада золотистый и
ласковый солнечный диск. Мерно гудели моторы, "боинг"с буйволиным упорством
таранил воздух, зевали проснувшиеся
пассажиры, стюардессы голубыми тенями скользили в проходах, склонялись над
дремлющими, улыбались, щебетали. Ночь
закончилась, а вместе с ней подходил к концу рейс Нью-Йорк - Сан-Франциско.
"Плохой сон, афганский", - подумал Каргин, разминая затекшую шею. В Афгане
ему не довелось повоевать, а в других
местах - скажем, в Боснии или Руанде - он не видел, как людей живыми закапывают
в землю. В Боснии стреляли, в Руанде
жгли, в Заире душили стальной проволокой, а в Никарагуа контрас втыкали мачете
под ребра и резали наискось живот, как в
фильмах про японских самураев. Об этом эпизоде, об израненных пленных,
закопанных живьем, ему рассказывал отец.
Случилось это в начале восьмидесятых, когда старший Каргин, уже генерал-майор и
командир бригады, собирался к новому и
последнему месту службы - на родину, в Краснодар. Младший в те годы осваивал
воинскую науку в Рязанском училище ВДВ
и, по молодости лет, мечтал о ратных подвигах и благородной миссии воинаинтернационалиста.
Правда, недолго: месяцев
через восемь его отправили стажироваться на Кубу,а после - в Никарагуа,
...Закладка в соц.сетях
