Жанр: Триллер
Сердце ангела
... поговорил с ее дочерью. Хотя она ничем не смогла мне помочь.
- Может, тебе выбрать для своего очерка кого-то другого?
- Не думаю. Это дело интересует меня все больше. Пепел с сигареты упал мне на
галстук, оставив пятно рядом с суповым, когда я стряхнул его.
- Кажется, вы довольно хорошо знали Эванджедлину Праудфут. Не могли бы вы
рассказать подробнее о ее романе с Джонни Фаворитом?
Пупс Суит грузно слез с табурета и встал на свои маленькие ножки.
- Ничего не могу рассказать тебе, сынок. Я слишком пузатый, чтобы прятаться
под кроватями. Да и работенка уже подоспела.
Он блеснул своей "звездной" улыбкой и направился к оркестровому пятачку. Я
затрусил рядом, словно преданная ищейка.
- Может быть, вы помните кого-то из ее старых друзей? Тех, кто знал Джонни и
Эви, когда они были вместе?
Пупс уселся за рояль и оглядел комнату, отыскивая взглядом своих
припозднившихся музыкантов. Обегая глазами столики, он процедил:
- Пожалуй, потешу себя музыкой. Глядишь, и вспомню что-нибудь.
- Я не спешу. Могу слушать вашу игру хоть всю ночь.
- Посиди хотя бы отделение, сынок. - Пупс поднял резную крышку кабинетного
рояля. На клавишах лежала куриная нога. Он резко захлопнул крышку и заорал:
- Не стой над душой! Сядь где-нибудь. Мне пора играть.
- Что это было?
- Ничего особенного. Забудь.
Забыть? Это была нога курицы, покрывающая целую октаву, - от острого желтого
когтя на чешуйчатом пальце до окровавленного обрубка над суставом. Под пучком
белых перьев находилась завязанная бантиком черная лента. Вот так "ничего
особенного"!
- Что происходит, Пупс?
Гитарист сел на свое место и включил усилитель. Глянув на Пупса, он покрутил
ручку громкости. У него было скверно с фоном.
- Ничего такого, о чем тебе следует знать, - прошипел Пупс. - Я с тобой не
разговариваю. И после отделения тоже. Никогда!
- Кто вас преследует. Пупс?
- Проваливай!
- При чем тут Джонни Фаворит? Пупс заговорил - медленно, чеканя слова, не
обращая внимания на появившегося за его спиной басиста.
- Если ты не уберешься отсюда к чертям собачьим, то пожалеешь, что твоя
беленькая, нежная задница родилась на свет!
Я встретился с беспощадным взглядом басиста и огляделся. Кругом полно народу.
Я вдруг понял, как чувствовал себя Кастер на холме у Литтл Бигхорна.
- Мне стоит только послать словечко...
- Можешь не утруждать себя телеграммами, Пупс.
Я бросил окурок на пол танцплощадки, придавил его кабду ком и пошел к выходу.
Моя машина по-прежнему стояла напротив Седьмой и, до, ждавшись зеленого
света, я направился к ней. Компания на углу уже исчезла, и их место заняла тощая
смуглая женщина в потасканной лисьей горжетке. Она покачивалась взад-вперед на
высоких каблуках, жадно к чему-то принюхиваясь словно заядлая наркоманка после
трехдневной непрерывной подзарядки.
- Эй, мистер? - окликнула она меня. - Составь компанию!..
- Не сегодня, - я прошел мимо.
Сев за руль, я закурил очередную сигарету. Тощая следила за мной еще пару
минут, а затем, пошатываясь, пошла по улице. Было около одиннадцати.
К полуночи у меня кончилось курево. Я прикинул, что Пупс сорвется из клуба не
раньше, чем отработает. Времени навалом. Я прошел полтора квартала вверх по
Седьмой до лавки спиртного и купил две пачки "Лаки" и пинту "Эрли Таймс". На
обратном пути на минуту задержался у "Красного петуха". Внутри гремело
пупсовское попурри из дешевой салунной музыки и Бетховена.
Ночь была холодной, и я то и дело заводил мотор, прогоняя озноб. Я не хотел
нагревать салон. Слишком легко заснуть. Без четверти четыре, когда кончилось
последнее отделение, пепельница на приборной доске была полна, а бутылка "Эрли
Таймс" пуста. Я чувствовал себя прекрасно.
Пупс вышел из клуба минут за пять до закрытия. Застегивая тяжелое пальто, он
перекидывался шутками с гитаристом. Проходящее мимо такси резко затормозило на
его пронзительный, в два пальца, свист. Я включил зажигание и завел "шеви".
Движение было редким, и я решил дать им квартала два форы. Их такси
развернулось на Сто тридцать восьмой улице и пошло назад по Седьмой, мимо меня.
Я пропустил их вперед - до лавки спиртного, затем включил фары и отъехал от
тротуара.
Я следовал за ними до Сто пятьдесят второй, такси свернуло влево и остановилось
примерно посреди квартала у одного из домов. Я проехал дальше до Мэйком-плейс,
свернул к центру и, обогнув квартал, вырулил обратно на Седьмую. Такси стояло
почти на углу, у открытой двери, с погашенным индикатором на крыше. На заднем
сиденье никого не было. Пупс взбегал вверх по лестнице, спеша избавиться от своей
куриной лапы. Я выключил передний свет и встал бок о бок рядом с припаркованной у
тротуара машины так, чтобы видеть такси. Вернулся он довольно быстро, с красной
клетчатой сумкой в руках - обычной сумкой для кегельбанных шаров.
У Мэйком-плейс такси свернуло налево и продолжало двигаться к центру по
Восьмой авеню. Я держался в трех кварталах позади, не упуская его из виду всю
дорогу до перекрестка Фредерик Дуглас-серкл, где машина свернула на восток по Сто
десятой и пошла вдоль северной стены Центрального парка до развилки Сент-Николас
и Ленокс-авеню. Проезжая мимо, я увидел Пупса, держащего в руках бумажник в
ожидании сдачи.
Резко свернув влево, я бросил машину на углу Сент-Николас и побежал назад, до
Сто десятой. Я успел как раз вовремя: такси отъезжало, а Пуле Суит, подождан
немного, скользнул в мрачное чрево молчаливого парка.
Глава шестнадцатая
Он держался дорожки вдоль западного края Гарлем-Меер, то появляясь, то исчезая
в конусах света, отбрасываемого уличными фонарями, - как в сцене прощания
Джимми Дюранте с миссис Калабаш. Я шел за ним, прячась в тени, но Пупс ни разу
не оглянулся. Он торопливо шагал вдоль водоема и, наконец, исчез в пролете
Хаддлстонского моста. На Ист-драйв, у нас над головами, проносились редкие
машины.
За мостом находился Лох, самый глухой район Центрального парка. Извилистая
тропинка сбегала вниз, в глубокий овраг, где деревья и кусты росли так густо, что,
казалось, даже солнечный луч не мог бы туда проникнуть. Было темно и ужасно тихо.
На миг мне показалось, что я потерял Пупса, - как вдруг услышал барабаны.
Мелькающие огоньки напоминали светлячков в подлеске. Я осторожно пробрался
между деревьями к поляне и скрючился за большим камнем. Четыре свечи мигали в
блюдцах, поставленных на землю. В их тусклом свете я насчитал пятнадцать человек.
Там было трое барабанщиков, с барабанами разной величины. Самый большой из них
напоминал конгу . По нему колотил рукой и деревянным молотком тощий
седовласый человек.
Девушка в белом платье и тюрбане кружилась в танце между свечами. На ходу она
полными пригоршнями разбрасывала муку, подобно индейцам-рисовалыдикам и?
племени Хопи. пользующихся для этой цели песком. Девушка танцевала вокруг ямы,
выкопанной в утоптанной земле. Вот она повернулась, в ее лицо наконец осветилось
пламенем свечи. Это была Эпифани Праудфут.
Зрители покачивались из стороны в сторону, распевая и хлопая в такт барабану.
Несколько мужчин потряхивали погремушками из долбленых тыкв, а одна женщина
извлекала яростное стаккато из пары железных трещоток. Пупс Суит взмахивал
маракасами словно Ксавьер Кугат, управляющий своим румба-бэндом. Пустая
клетчатая сумка из-под кегельбанных шаров валялась у его ног.
Несмотря на холод, Эпифани была босиком и все плясала и плясала под
пульсирующий ритм барабанов, не жалея муки. Когда все фигуры танца были
завершены, она отпрыгнула назад, подняв призрачно-белые руки над головой и
напоминая вершащего судьбу пророка. Ее танец - похожий на эпилептический
припадок - завел всю толпу.
Тени гротескно метались в неровном пламени свеч. Демонический бой барабанов
поймал танцующих в свои пульсирующие сети. Глаза их закатывались, заклинания с
пеной рвались из глоток. Мужчины и женщины стонали, прижимаясь друг к другу, их
бедра извивались в экстазе, белки глаз блестели на потных лицах подобно опалам.
Я тихонько пробрался поближе, чтобы лучше видеть. Кто-то дул в детский
свисток, и его пронзительные звуки, казалось, протыкали ночь, перекрывая даже
диссонирующий звон железных трещоток. Барабаны ворчали, ревели, изнемогали в
жарком настойчивом ритме, вовлекая тела в лихорадочный транс. Одна из женщин
рухнула на землю и стала извиваться, как змея, - сходство усилилось, когда язык
затрепетал у нее на губах, то появлялась, то исчезая во рту.
Белое платье Эпифани прилипло к телу. Она потянулась к плетеной корзине и
вытащила петуха со связанными ногами. Птица гордо подняла голову, и гребень ее
был кроваво-красен в отблесках пламени. Танцуя, Эпифани водила белым оперением
по своей груди. Кружась среди толпы, она ласкала птицей каждого, по очереди.
Пронзительный петушиный крик заставил замолчать барабаны.
Грациозно приблизившись к круглой ямке, Эпифани наклонилась и, взмахнув
бритвой, перерезала петуху яремную вену. Кровь хлынула в яму. Вызывающий
петушиный крик перешел в захлебывающийся вопль. Бешено забились крылья
умирающей птицы. Танцоры застонали.
Эпифани положила обескровленного петуха рядом с ямкой; какое-то время он еще
дергался, подрагивая связанными ногами, потом крылья его вдруг расправились в
последнем судорожном рывке и медленно сложились. Танцоры стали подходить по
одному, бросая свои приношения в яму. Пригоршни монет, сушеных зерен,
всевозможное печенье, конфеты и фрукты. Одна из женщин вылила на мертвую птицу
бутылку кока-колы.
После этого Эпифани взяла безжизненную птицу и подвесила ее вверх ногами на
ближайшее дерево. Ритуальное действо завершалось. Несколько членов "конгрегации"
стояло около петуха, взявшись за руки, со склоненными головами, - они шептали
молитвы; другие в это время упаковывали свои инструменты. Спустя несколько минут
все растворились в темноте, пожав напоследок друг другу руки - правую, затем
левую - по кругу. Пупс, Эпифани и еще человека три отправились по тропинке к
Гарлем-Меер. Никто не произнес ни слова.
Я следовал за ними, не выходя на тропинку и держась в тени деревьев. У водоема
тропа разделилась. Пупс свернул влево, Эпифани и остальные пошли по правой
дорожке. Мысленно я подбросил монетку, и она выпала на Пупса. Он направился к
выходу на Седьмую авеню. Судя по всему он шел домой, и вряд ли это займет у него
много времени. Я решил добраться туда раньше.
Пригибаясь, я пробрался через кустарник, взял штурмом стену и рванул через Сто
десятую улицу. На углу Сент-Николас я оглянулся и увидел Эпифани в белом платье у
входа в парк. Она была одна.
Я подавил желание переиграть свой план и побежал к "шеви". Улицы были почти
пустыми, и я несся к центру по Сент-Николас, через Седьмую и Восьмую авеню, не
обращая внимания на светофоры. Повернув на Эджкомб, я поехал по Бродхерст вдоль
кромки Колониального парка до Сто пятьдесят первой улицы.
Оставив машину на углу близ Мэйком-плейс, я прошел остаток пути пешком. Это
был гарлемский район "риверхаусов": симпатичные четырехэтажные здания,
располагавшиеся вокруг открытых двориков и торговых рядов. Хотя они строились во
времена Депрессии, в них чувствовался более человечный подход к жилищному
строительству, чем в тех гигантских монолитах, которым отдают предпочтение
муниципалитеты в наше время. Я. нашел здание, куда заходил Пупс, и отыскал номер
его квартиры в ряду латунных почтовых ящиков, вмонтированных в кирпичную стену.
Входная дверь не представляла проблемы. Я открыл ее лезвием перочинного ножа
менее, чем за минуту. Пупс жил на третьем этаже. Я поднялся по лестнице и осмотрел
его замок: без моего "дипломата" здесь было не обойтись. Я сел на ступеньки и стал
ждать.
Ждать пришлось недолго. Я услышал, как он, пыхтя, поднимается по лестнице, и
загасил окурок о подошву ботинка. Не заметив меня, он поставил сумку из-под шаров
на пол и полез в карман за ключами. Когда дверь открылась, настало время
действовать.
Он наклонился за своей клетчатой сумкой, и я набросился на него сзади, схватив
одной рукой за воротник, а другой втолкнув его в прихожую. Пошатнувшись, он упал
на колени, и сумка загремела в темноте, словно мешок с гремучими змеями. Я
включил свет и закрыл за собой дверь.
Дыша будто загнанный пес, Пупс поднялся на ноги. Его правая рука исчезла в
кармане пальто и вынырнула оттуда с опасной бритвой. Я слегка напрягся.
- Я не собираюсь бить тебя, старина.
Он пробормотал что-то и неуклюже бросился вперед, размахивая бритвой. Поймав
его руку своей левой, я быстро шагнул к нему и резко ударил коленом в самое
уязвимое место. Пупс с тихим стоном осел на пол. Я слегка крутанул ему кисть,
бритва упала на коврик.
- Глупо, Пупс. - Я поднял бритву, сложил ее и спрятал в карман.
Пупс сел, держась за живот обеими руками, словно боялся, как бы что-нибудь не
отвалилось.
- Что тебе от меня нужно? - простонал он. - Ты не писатель.
- Попал в точку. Так что не трать время на болтовню и расскажи все, что знаешь
о Джонни Фаворите.
- Я ранен. У меня внутри все отбито.
- Поправишься. Хочешь присесть?
Он кивнул. Я подтащил красно-черную сафьяновую оттоманку и помог ему
поднять с пола его тушу. Пупс мычал, все еще держась за живот.
- Послушай, Пупс. Я видел вашу маленькую вечеринку в парке. Номер Эпифани с
петухом. Что это было?
- Обеа, - простонал он. - Буду. Не все же черные - баптисты...
- А причем тут эта девушка, Праудфут?
- Она мамбо, как раньше была ее мать. Сильные духи вещают через это дитя. Она
ходит на собрания хумфо с десяти лет. В тринадцать стала жрицей.
- После того, как заболела Эванджелина Праудфут?
- Ага. Кажется, так.
Я предложил Пупсу сигарету, но он покачал головой.
- Джонни Фаворит увлекался вуду?
- Он путался с мамбо, понимаешь?
- Джонни посещал собрания?
- Само собой. Почти всегда. Он был хунси-босал.
- Как?
- Он был посвящен, но не крещен.
- А как называют того, кто крещен?
- Хунси-канзо.
- Ты тоже хунси-канзо7
- Я был крещен давно, - кивнул Пупс.
- Когда ты видел Джонни Фаворита в последний раз на вашем курином
празднике?
- Я тебе говорил, я не встречал его с начала войны.
- А что означала куриная нога? Та, что лежала на рояле, перевязанная ленточкой?
- Означала, что я слишком много болтаю.
- Насчет Фаворита?
- Вообще. О том, о сем...
- Не слишком убедительно. Пупс. - Я выпустил дым ему в лицо. - Ты не
пробовал играть на рояле с рукой в гипсе?
Пупс попытался было подняться, но, сморщившись от боли, плюхнулся обратно.
- Ты не сделаешь этого.
- Я сделаю все, что нужно. Пупс. Могу запросто сломать тебе палец.
В глазах старого пианиста появился неподдельный страх. Для пущей
убедительности я пощелкал костяшками правой руки.
- Спрашивай все, что хочешь, - выдавил он. - Я и так сказал тебе слишком
много.
- Ты не встречал Джонни Фаворита последние пятнадцать лет?
- Нет.
- А Эванджелина Праудфут? Она не говорила, что видела Джонни?
- Я об этом не слышал. Последний раз она упоминала о нем лет восемь или
десять назад. Я помню это, потому что тогда здесь появился какой-то профессор из
колледжа; он хотел написать книгу о ритуале Обеа. Эванджелина сказала ему, что
белым людям нельзя бывать на хумфо. А я тогда пошутил, что, дескать, если они
умеют петь, тогда другое дело.
- И что она?
- Сейчас скажу. Так вот, она не рассмеялась, но и не рассердилась. Просто
сказала: "Пупс, будь Джонни жив, он был бы могущественным хунганом, но это не
значит, что я должна открывать дверь каждому белому, умеющему шевелить розовым
язычком". Видимо, она думала, что Джонни мертв и похоронен.
- Пупс, так и быть, я рискну поверить тебе. А к чему эта звезда на твоем зубе?
Пупс скривился. Резная звезда блеснула в свете электрической лампы над головой.
- Это... чтобы люди знали, что я ниггер. Не хочу, чтобы они когда-нибудь
ошиблись.
- А почему она перевернута?
- А так красивей.
Я положил одну из своих визиток на телевизор.
- Оставляю тебе карточку со своим телефоном. Услышишь что-нибудь -
позвони.
- Ага. Будто у меня и без этих звонков мало неприятностей.
- Как знать, вдруг тебе понадобится помощь - когда снова получишь заказной
почтой куриную ногу...
Снаружи заря уже окрасила ночное небо, напоминая румянец на щеке девушки из
церковного хора. По пути к машине, я выбросил бритву с перламутровой рукояткой в
мусорный бачок.
Когда я наконец завалился в кровать, солнце сияло вовсю, но я ухитрился проспать
почти до полудня, несмотря на дурные сны. Меня преследовали кошмары поярче, чем
фильмы ужасов из "Вечернего шоу". Эпифани Праудфут резала горло петуху под
рокот барабанов вуду. Танцоры покачивались и стонали, только на этот раз кровь не
иссякала, и алый фонтан из бьющейся в агонии птицы заливал все вокруг, как
тропический ливень, пока танцоры не начали тонуть в кровавом озере. Я увидел, как
тонет Эпифани, и, оставив свое укрытие, бросился бежать, меся каблуками кровавую
жижу.
В панике я несся по пустынным ночным улицам. Кругом стояли пирамиды из
мусорных бачков; из канав на обочинах за мной следили крысы величиной с
бульдогов. Воздух источал гнилостное зловоние. Я бежал и бежал, почему-то
превращаясь из добычи в преследователя и пытаясь догнать далекую фигуру на
бесконечных незнакомых улицах.
Но как бы быстро я ни бежал, догнать ее не удавалось. Когда тротуар кончился,
погоня продолжилась по усеянному мусором и мертвой рыбой песчаному пляжу.
Впереди замаячила огромная, как небоскреб, морская раковина, и человек вбежал в
нее. Я последовал за ним.
Изнутри раковина напоминала радужно-светящийся кафедральный собор с
высоким сводчатым потолком. Наши шаги отдавались эхом в закручивающемся
спиралью проходе. Он все сужался, и вот, наконец, последний изгиб, и я увидел
противника, путь которому преградила огромная, подрагивающая стена из мясистой
плоти моллюска. Выхода отсюда не было.
Я схватил человека за воротник пальто и развернул к себе, одновременно толкая
его назад, в слизь. Это был мой близнец. Будто смотришься в зеркало. Он заключил
меня в объятия и поцеловал в щеку. Губы, глаза, подбородок - каждая черточка -
как у меня. Я обмяк, сраженный жаром его любви, а затем ощутил его зубы. Он впился
зубами в мой рот, а руки его добрались до моего горла.
Я стал вырываться, мы оба упали, и я все пытался нащупать его глаза. Мы
боролись на жестком перламутровом полу. В какой-то момент его хватка ослабла, и я
вцепился руками в голову двойника, утопив большие пальцы в его глазах. Он не издал
ни звука. Мои руки вдруг погрузились в эту голову, и знакомые черты просочились
меж пальцев, как влажное тесто. Лицо его стало бесформенной массой, и когда я
попытался убрать руки, они увязли в нем, как в жирном пудинге. С воплем я
проснулся.
Горячий душ успокоил мои нервы. Через двадцать минут, выбритый и одетый, я
ехал к своему гаражу. Оставив там "шеви", я пошел к киоску с провинциальными
газетами, рядом с Таймс-Тауэр. Фото доктора Альберта Фаулера было на первой
странице "Покипси Нью-Йоркер" за понедельник. Заголовок гласил: "ИЗВЕСТНЫЙ
ДОКТОР НАЙДЕН МЕРТВЫМ". Я прочел всю заметку за завтраком в аптеке Уэлана
на углу Парамаунт-Билдинг. Причиной смерти значилось самоубийство, хотя никакой
записки не нашли. Тело обнаружено в понедельник утром двумя коллегами Фаулера,
обеспокоенными тем, что он не явился на работу и не отвечал на звонки. Женщина на
фотографии, которую покойный прижимал к груди, была его женой. О морфине и
пропавшем кольце не упоминалось. Содержимое карманов покойного не приводилось,
поэтому я так и не узнал, сам он снял кольцо или нет.
Я выпил вторую чашку кофе и отправился в контору, чтобы просмотреть почту.
Там был обычный каждодневный хлам и письмо от одного человека из Пенсильвании,
предлагавшего за десять долларов выслать почтой курс лекций по анализу сигаретного
пепла. Я смахнул всю пачку в корзину для мусора и прикинул, чем мне сейчас
заняться. Неплохо было бы съездить на Кони-Айленд и попытаться отыскать Мадам
Зору, гадалку Джонни Фаворита, но я решил, что вначале стоит заглянуть в Гарлем.
Эпифани Праудфут многое утаила от меня прошлым вечером.
Вынув из конторского сейфа свой "дипломат", я начал уже застегивать пальто, но
тут зазвонил телефон. Это был междугородный заказной вызов от Корнелиуса
Симпсона. Я сказал телефонистке, что беру оплату на себя.
- Горничная передала ваше послание, - произнес мужской голос. - Ей
показалось, что у вас было что-то срочное.
- Вы Спайдер Симпсон?
- Да вроде бы.
- Мне хотелось поговорить с вами насчет Джонни Фаворита.
- а о чем именно?
- Ну, скажем, не встречали ли вы его последние пятнадцать лет?
Симпсон рассмеялся.
- В последний раз я видел Джонни сразу после Перл-Харбора.
- А что здесь смешного?
- 1 Ничего. Во всем, что касается Джонни, смешного мало.
- Так почему же вы рассмеялись?
- Я всегда смеюсь, как подумаю о том, сколько денег потерял, когда он надул
меня, - объяснил Симпсон. - Это гораздо приятней, чем плакать. А в чем,
собственно, дело?
- Я готовлю очерк для "Взгляда" о забытых певцах сороковых годов. Джонни
Фаворит стоит первым в списке.
- Не в моем списке, приятель.
- Вот и славно, - согласился я. - Если беседовать только с его поклонниками,
интересной статьи не получится.
- Единственным поклонниками Джонни был чужаки.
- Что вы знаете о его романе с девушкой из Вест-Индии, Эванджелиной
Праудфут?
- Ни черта. В первый раз об этом слышу.
- Вы знали, что он интересовался вуду?
- Втыкать булавки в кукол? Что ж, это на него похоже. Джонни был с причудами.
Всегда влезал во что-то странное.
- Например?
- Да вот, однажды, например, я увидел, как он ловит голубей на крыше нашей
гостиницы. Мы были где-то на гастролях, не помню точно где, и он сидел там с
большой сетью, словно какой-то чокнутый собаколов. Я решил, что ему, быть может,
не понравилась гостиничная жратва, но после шоу заглянул к нему в номер, а он сидит
там - перед ним на столе распотрошенный голубь, - и тыкает ему карандашом в
кишки.
- А зачем это было нужно?
- Вот и я спросил его о том же. А он бросил мне в ответ какое-то забавное слово,
не помню какое, и когда я попросил растолковать его по-английски, он объяснил мне,
что эта штука предсказывает будущее. Дескать, этим занимались жрецы в Древнем
Риме.
- Да, похоже, он крепко влез в черную магию.
- В самую точку, приятель, - рассмеялся Спайдер Симпсон. - А не будь это
потрохами голубя, так было бы черт знает чем другим - чайными листьями, гаданием
по ладони или йогой. Он носил тяжелое золотое кольцо с древнееврейскими
письменами. Хотя, насколько я знаю, он не был евреем.
- А кем он был?
- Будь я проклят, если знаю. Может, розенкрейцером . Он носил в своем
чемодане череп.
- Человеческий череп?
- Ну, когда-то он, конечно, принадлежал человеку. Джонни сказал, что череп из
могилы какого-то парня, который убил десятерых. Божился, что он придает ему силы.
- Похоже, он вас разыгрывал.
- Может быть. Бывало, перед представлением, он часами сидел, уставившись на
него. Если это шутка, то она как-то уж слишком хороша.
- А вы знали Маргарет Круземарк? - продолжал я.
- Маргарет как-ее?
- Невесту Джонни Фаворита?
- Ах да, дебютантка из высшего общества. Я встречал ее пару раз. А в чем дело?
- Как она выглядела?
- Очень хорошенькая. Не болтливая. Знаете, есть девушки, которые в основном
говорят глазами.
- Я где-то слышал, что она предсказывала судьбу.
- Может быть. Но мне она не предсказывала.
- Почему они расстались?
- Понятия не имею.
- Вы не могли бы дать мне имена каких-нибудь старых друзей Джонни? Людей,
которые могли бы помочь мне с очерком?
- Слушай, друг, кроме костяной головы в чемодане, у Джонни не было ни
единого друга на свете.
- А как насчет Эдварда Келли?
- Никогда о нем не слышал, - заметил Симпсон. - Я знавал пианиста по имени
Келли, но это было задолго до Джонни.
- Что ж, спасибо за информацию, - поблагодарил я. - Вы очень помогли.
- Не за что.
Мы повесили трубки.
Я лавировал между выбоинами по Вест-Сайдской автостраде до самой Сто
двадцать пятой улицы, а затем проехал по гарлемскому Риальто мимо гостиницы
"Тереза" и Аполло-театра до Ленокс-авеню. Неоновая вывеска в витрине аптеки
Праудфут не горела. Зеленый раздвижной щит за входной дверью был опущен до
самого пола, а к стеклу скотчем прикреплена картонная табличка "СЕГОДНЯ
ЗАКРЫТО". Да, закрыто неплохо...
В следующем квартале, в закусочной, я нашел телефон и посмотрел в справочнике
номер. Эпифани Праудфут в нем не числилась, только номер аптеки. Там никто не
отвечал. Полистав справочник, я обнаружил номер Эдисона Суита и набрал первые
четыре цифры, но тут мне в голову пришло, что неожиданное посещение будет иметь
больший эффект. Через десять минут, я уже ставил машину на Сто пятьдесят второй
улице, напротив его дома.
У входа молодая домохозяйка с тяжелой хозяйственной сумкой и двумя вопящими
у ее ног малышами пыталась отыскать ключи. Я вызвался ей помочь и подержал
сумку, пока она открывала дверь. Она жила на первом этаже и, слабо улыбаясь,
поблагодарила меня, когда я вернул ей сумку с покупками. Малыши прижимались к
ней, шмыгая сопливыми носами, и не сводили с меня широко раскрытых карих глаз.
Я поднялся по лестнице на третий этаж. На площадке никого не было; взглянув на
замок Пупса, я вдруг понял, что дверь не заперта, и толкнул ее ногой, распахивая
настежь. Ярко-красный мазок растекся по противоположной стене, как будто там
развлекался абстракционист. Это, конечно, могло быть краской, но навряд ли.
Осторожно прикрыв дверь, я надавил на нее спиной, чтобы замок защелкнулся.
В комнате царил кавардак, мебель была в беспорядке раскидана на измятом ковре.
Кто-то здорово постарался. Полка с цветочными горшками валялась в углу.
Металлический карниз прогнулся, и шторы спустились, как чулки шлюхи после
недельного запоя. Посреди этого развала стоял нетронутый телевизор. Он был
включен, и на экране медсестра из "мыльной оперы" рассуждала о супружеской
неверности. Ей внимал пра
...Поділитися у соцмережах
