Жанр: Триллер
Сердце ангела
Вильям Хортсберг
Сердце ангела
"Falling Angel" 1978, перевод А. Юрчука
Посвящаю Брюсу, Джаде, Эллен и Нику:
"Мальчишки и девчонки вместе... На тротуарах Нью-Йорка"
а также Бобу, который лихо проскакивал на красный свет.
Увы, сколь ужасна мудрость, не приносящая пользы человеку мудрому!
Софокл. "Царь Эдип"
Была пятница тринадцатого, и эхом страшного проклятья хлюпала под ногами
грязь - следы вчерашней метели. Тающая жижа достигала щиколоток. На
противоположной стороне Седьмой авеню, вдоль терракотового фасада здания ТаймсТауэр
маршировали бесконечные, составленные из светящихся лампочек заголовки:
... ВКЛЮЧЕНИЕ ГАВАЙЕВ НА ПРАВАХ ПЯТИДЕСЯТОГО ШТАТА: ПАЛАТА
ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ГОЛОСУЕТ "ЗА" 232 ГОЛОСАМИ "ПРОТИВ" 89. ПОДПИСЬ
ЭЙЗЕНХАУЭРА НА ПРОЕКТЕ ГАРАНТИРОВАНА...
Гавайи, волшебная страна ананасов и красивых девушек, бренчанье укулеле,
солнце и прибой, танец травяных юбок под нежным тропическим бризом...
Я повернулся вместе со стулом и уставился на Таймс-сквер. Парень на рекламе
"Кэмел" пускал толстые кольца дыма, поднимающиеся над ревущим потоком машин.
Этот изящный господин на рекламе, с вечно застывшими буквой "О" губами, был
предвестником весны на Бродвее. Несколькими днями раньше бригада художников,
работая в подвесных люльках, превратила плотное пальто и темную зимнюю шапку
курильщика в хлопчатобумажную куртку и соломенную панаму, - не слишком
поэтично, но намек ясен любому.
Здание, где я находился, было построено на излете прошлого века: пятиэтажная
кирпичная гора, склеенная с помощью сажи и голубиного помета. На крыше
буйствовал "козырек" из рождественских объявлений, рекламируя полеты на Майами
и различные марки пива. На самом углу размещалась табачная лавка, дальше - салон
"Покерино", два прилавка с хот-догами, а посреди квартала - кинотеатр "Риальто".
Вход в него находился между книжным магазином, торгующим непристойными
журналами, и лавкой сюрпризов, витрины которой были заполнены нукающими
резиновыми подушками и алебастровым собачьим дерьмом.
Моя контора находилась на третьем этаже, на одном уровне с "Ольгас
Электролисис", "Тидроп Импорте, Инк." и "Айра Кипнис". Восьмидюймовые золотые
буквы давали мне преимущество над остальными: "ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО
КРОССРОУДС". Это название - вместе со всем делом - я купил у Эрни Кавалере; я
был у него на побегушках, когда впервые приехал в этот город во время Второй
мировой.
Я собирался пойти выпить кофе, но тут зазвонил телефон.
- Мистер Гарри Энджел? - пропела далекая секретарша. - С вами хочет
поговорить Герман Уайнсэп из фирмы "Макинтош, Уайнсэп и Спай".
Я выдавил несколько любезных слов, и она соединила меня с клиентом.
Голос Германа Уайнсэпа был скользким, будто масло для волос, которым
пользуются юнцы. Он представился мне адвокатом, что для меня означало высокий
гонорар: клиент, представляющийся "юристом", всегда стоит гораздо меньше. Мне
настолько понравилась его манера говорить, что я большей частью помалкивал.
- Мистер Энджел, я звоню вам, чтобы узнать, свободны ли вы сейчас. Нельзя ли
поручить вам небольшое дело?
- Это для вашей фирмы?
- Нет. Я представляю интересы одного из наших клиентов. Так вы свободны?
- Это зависит от того, что вы хотите предложить. И желательно поподробней.
- Видите ли, мой клиент предпочел бы поговорить с вами лично. Он приглашает
вас отобедать с ним сегодня. Ровно в час, в ресторане "Три Шестерки".
- Ну, по крайней мере, имя-то клиента вы мне скажете? Или мне надо
высматривать парня с красной гвоздикой в петлице?
- У вас карандаш под рукой? Произношу по буквам... Я записал в свой
настольный блокнот: "ЛУИ СИФР" - и спросил, где нужно ставить ударение.
Герман Уайнсэп бесподобно продемонстрировал мне, как правильно произносится
имя, грассируя при этом, как преподаватель-профессионал фирмы "Берлиц". Я
поинтересовался, не иностранец ли клиент.
- У господина Сифра французский паспорт, но где его родина, я не знаю. Во
время обеда он с удовольствием ответит на все ваши вопросы. Я могу сообщить ему,
что вы согласны?
- Я буду там ровно в час.
Перед тем как распрощаться, адвокат одарил меня букетом приторных
комплиментов. Я повесил трубку и закурил одну из своих рождественских "МонтеКристо",
чтобы хоть как-то отметить это событие.
Дом 666 по Пятой авеню являл собой скверный пример сочетания общемировых
архитектурных стандартов и наших собственных изысков в этой области. Он появился
между Пятьдесят второй и Пятьдесят третьей улицами два года назад: миллион
квадратных футов площади под офисы, заключенных в оболочку из алюминиевых
панелей. Он смахивал на сорокаэтажную терку для сыра. В вестибюле, правда, журчал
искусственный водопад, но это особо не спасало.
Поднявшись скоростным лифтом на верхний этаж, я разделся, взял номерок у
девушки-гардеробщицы и застыл, наслаждаясь интерьером ресторана. Метрдотель тем
временем пробежал по мне оценивающим взглядом, словно санитарный инспектор,
определяющий свежесть говядины. Он нашел имя "Сифр" в книге предварительных
заказов (на его дружелюбие это не повлияло) и повел меня сквозь вежливо
бормочущую толпу официантов к маленькому столику у окна. За столиком
располагался человек в сшитом на заказ костюме (синем в мелкую полоску) с кровавокрасной
розой в петлице. На вид ему можно было дать сколько угодно лет - от
сорока пяти до шестидесяти. Высокий лоб, волосы - черные, густые, без пробора
зачесанные назад, и - белые, как мех горностая, - квадратная бородка и
остроконечные усы. Человек был загорелым и элегантным; глаза его светились
далекой, какой-то неземной голубизной. На шелковом бордовом галстуке блестела
крошечная золотая заколка в виде перевернутой звезды.
- Гарри Энджел, - представился я после того, как метрдотель выдвинул для
меня стул. - Адвокат по имени Уайнсэп передал мне, что вы хотите со мной
поговорить.
- Мне нравятся люди, которые сразу берут быка за рога, - произнес он. -
Выпьете?
Я заказал двойной "Манхэттен"; Сифр, постучав по своему бокалу
наманикюренным ногтем, сказал, что последует моему примеру. Я с легкостью
представил себе, как эти ухоженные руки сжимают плеть. Наверно, такие же руки
были у Нерона. И у Джека Потрошителя. И у всех императоров и наемных убийц. Рука
холеная, но беспощадная и жестокая, а изящные пальцы - совершенное орудие зла.
Когда официант отошел, Сифр подался вперед, на губах его застыла улыбка
заговорщика.
- Ненавижу формальности, но... хотелось бы взглянуть на ваше удостоверение
личности, прежде чем мы начнем.
Я вытащил бумажник и показал ему фотокопии нескольких документов, в
частности, разрешение на ношение оружия и водительские права.
Пробежав пальцами по целлулоидным футлярам, он вернул мне бумажник, и
улыбка его потеплела градусов на десять.
- Предпочитаю верить человеку на слово, но мои поверенные настояли на этой
формальности.
- Подстраховаться никогда не мешает.
- Неужели, мистер Энджел? А я полагал, вы любите азартные игры.
- Только по необходимости. - Я пытался уловить в его речи следы акцента, но
она была похожа на полированный металл, гладкий и чистый, будто его полировали
банкнотами с самого рождения. - Не пора ли перейти к делу? Пустые разговоры -
не мой профиль.
- Еще одно завидное качество. - Сифр извлек из внутреннего кармана золотой
портсигар, отделанный кожей, и достал из него узкую зеленоватую "панателлу" . -
Угощайтесь.
Я отказался, глядя, как Сифр серебряным ножичком отрезает кончик сигары.
- Вам случайно не знакомо имя "Джонни Фаворит"? - спросил он, нагревая
сигару над пламенем газовой зажигалки.
Я покопался в памяти.
- Кажется, так звали певца из довоенного свинг-бэнда?
- Именно. Свежеиспеченная сенсация, как выражается пресса. В сороковом он
пел с оркестром Спайдера Симпсона. Лично я ненавижу джазовую музыку и не могу
вспомнить названия его шлягеров; так или иначе, их было не один и не два. Он
заводил публику в театре "Парамаунт", еще когда о Синатре никто и слыхом не
слыхивал. Вы должны помнить его - ведь "Парамаунт" находился в вашем районе.
- Ну что вы. В сороковом я только-только окончил школу и поступил рекрутом в
полицию. В Мэдисоне, штат Висконсин.
- Так вы уроженец Среднего Запада? А я принял вас за коренного ньюйоркца.
- Здесь с ними туго. За Хьюстон-стрит ни одного не встретите.
- Пожалуй. - Лицо его скрылось в голубом дыму сигары. Запах табака был
восхитительным, и я пожалел о том, что не взял одну - просто попробовать.
- Это город чужаков, - заметил он. - Я тоже чужак.
- Откуда вы?
- Ну, скажем, я просто путешественник. - Сифр взмахом руки разогнал клуб
дыма, блеснув перстнем с изумрудом, к которому не зазорно было бы приложиться и
самому Папе.
- Прекрасно. Итак, - почему вы спросили меня о Джонни Фаворите?
Официант поставил на стол напитки, помешав нашему разговору не более, чем
скользнувшая мимо тень.
- У этого парня был приятный голос. - Сифр поднял бокал на уровень глаз, как
это принято в Европе, и выпил. - Я уже говорил, что не переношу джазовой музыки;
слишком громко и грубо для моего слуха. Но Джонни, стоило ему захотеть, мог петь
нежно, как исполнитель романсов. Я взял его под крыло, когда он только начинал.
Неотесанный, тощий паренек из Бронкса. Сирота. "Фаворит" - это сценический
псевдоним, настоящее имя - Джонатан Либлинг. Вам известно, что с ним стало?
Я не имел о том ни малейшего понятия.
- В сорок третьем Джонни призвали в армию. Благодаря своему таланту, ему
удалось получить назначение в особую музыкально-театральную часть, и в марте,
оказавшись в Тунисе, он присоединился к шоу-труппе. О том, что случилось дальше, у
меня нет подробных сведений. В общем однажды, во время представления, начался
воздушный налет. "Люфтваффе" превратили сцену в решето. Почти все артисты были
убиты, А Джонни, получивший ранения в голову, едва выкарабкался из могилы.
Впрочем, он уже не был прежним Джонни. Я не разбираюсь в медицине и поэтому не
могу описать его состояние. По-моему, это называется "шок после бомбежки".
Я подтвердил, что мне знаком такой термин.
- Вот как? Вы были на фронте, мистер Энджел?
- Несколько месяцев, в самом начале войны. Я оказался среди тех, кому повезло.
- Что ж, с Фаворитом получилось иначе. Его переправили через океан
совершенно невменяемым.
- Очень жаль, - заметил я, - но в чем, собственно, моя задача, вы не могли бы
уточнить?
Сифр загасил сигару в пепельнице и покрутил в пальцах пожелтевший от времени
мундштук из резной слоновой кости - там по спирали крутилась змея с головой
кричащего петуха.
- Будьте терпеливы, мистер Энджел. Постепенно мы доберемся до сути. Итак, не
являясь формально агентом Джонни, я, тем не менее, оказал ему определенную
помощь в самом начале его карьеры. У меня обширные связи. Чтобы узаконить эту
помощь - добавлю, значительную, - мы подписали контракт. Подробнее я
объяснить не могу, поскольку в этом соглашении были пункты, оговаривающие
конфиденциальность.
Итак, состояние Джонни казалось безнадежным. Его отправили в клинику для
ветеранов в Нью-Хемпшире. Все шло к тому, что остаток дней ой проведет в
больничной палате. Жертва войны... Но у Джонни были друзья и деньги, много денег.
Хотя он и слыл человеком расточительным, его заработки за два года до ранения
оказались весьма велики - больше, чем способен промотать один человек. Некоторая
сумма была инвестирована, и агент Джонни получил права поверенного.
- Сюжет становится все более запутанным, - заметил я.
- В самом деле, мистер Энджел! - Сифр постучал мундштуком по краю пустого
бокала, извлекая звук, подобный звону далекого хрустального колокольчика. -
Друзья Джонни добились, чтобы его перевели в частную клинику на севере штата.
Там применили какой-то новомодный метод лечения. Результат тот же: Джонни
остался кретином. Только расходы на этот раз были оплачены из его кармана, а не из
государственного...
- Вы знаете имена этих друзей?
- Нет. Надеюсь, вы не думаете, будто моя благотворительность беспредельна.
Напротив, мой непреходящий интерес к Джонни Либлингу касается лишь нашего
соглашения. Ведь я так и не видел Джонни с тех пор, как он ушел на фронт. Вопрос в
следующем: жив он, - или мертв? Раз или два в год мои поверенные связывались с
клиникой и получали заверенное нотариусом подтверждение того, что Джонни все
еще среди живых. Это положение оставалось неизменным до конца прошлой недели.
- И что же случилось в конце прошлой недели?
- Нечто весьма странное. Клиника Джонни находится в пригороде Покипси.
Оказавшись там неподалеку по своим делам, я решил навестить старого приятеля. Мне
захотелось увидеть, что сделали с человеком шестнадцать лет пребывания на
больничной койке. Но в клинике сказали, что по будням приемные часы у них
ограничены. Я решил настоять на своем; появился дежурный врач и сообщил, что
Джонни, мол, проходит специальную терапию и его нельзя беспокоить до следующего
понедельника.
- Похоже, они хотели, чтоб вы убрались.
- Верно. Манеры этого типа не внушали доверия. - Сифр положил свой
мундштук в кармашек жилета и сложил руки на столе. - Я задержался в Покипси до
понедельника и вернулся в клинику точно в часы приема. Доктора я больше не видел,
но, услышав, что мне нужен Джонни, девушка в регистратуре спросила, не
родственник ли я ему. Разумеется, я сказал "нет". Тогда она заявила, что посещать
пациентов разрешено только родственникам.
- А раньше они об этом не сказали?
- Ни слова. Я возмутился. Признаюсь, устроил небольшой скандал, что было
ошибкой. Регистраторша пригрозила вызвать полицию, если я тотчас же не уйду.
- И что вы сделали?
- Я ушел. А что оставалось? Это частная клиника, и я не хотел нарываться на
неприятности. Вот почему мне нужна ваша помощь.
- Вы хотите, чтобы я отправился в клинику?
- Именно. - Сифр выразительно развел руками, словно давая понять, что ему
скрывать нечего. - Во-первых, я хочу знать, жив ли Джонни Фаворит, - это очень
важно. И если жив, то где он находится.
Сунув руку во внутренний карман пиджака, я вытащил маленькую записную
книжку в кожаном переплете и цанговый карандаш.
- По-моему, это проще пареной репы. Будьте добры, адрес и название клиники.
- "Больница памяти Эммы Додд Харвест", она находится к востоку от города, на
Плезэнт Вэлли-роуд.
Я записал название и спросил имя доктора, выпроводившего Сифра.
- Фаулер. Кажется, его звали Альберт или Альфред. Я записал и это.
- Фаворит зарегистрирован под собственным именем?
- Да. Джонатан Либлинг.
- Пожалуй, этого достаточно. - Я спрятал книжку и поднялся. - Как мне
связаться с вами?
- Лучше всего через моего адвоката. - Сифр разгладил усы кончиком
указательного пальца. - Надеюсь, вы не покидаете меня? Я полагал, мы отобедаем
вместе.
- Жаль отказываться от угощения, но если я потороплюсь, то успею в Покипси до
закрытия клиники.
- В клинике нет приемных часов для посторонних. Вас не пустят.
- Зато пустят коллегу-медика. На этом держится любое мое прикрытие. Если я
буду ждать до понедельника, это обойдется вам дороже. Я беру пятьдесят долларов в
день плюс издержки.
- Что же, для хорошей работы сумма невелика.
- Работа будет выполнена на пять с плюсом. Я позвоню Уайнсэпу, как только
что-нибудь прояснится.
- Прекрасно. Рад был познакомиться с вами, мистер Энджел.
Провожаемый насмешливым взглядом метрдотеля, я забрал из гардероба пальто и
"дипломат" и вышел из ресторана.
Мой "шеви", купленный шесть лет назад, стоял в "Ипподром Гэридж" на Сорок
четвертой улице, рядом с Шестой авеню. От этого легендарного театра осталось лишь
название. Когда-то в "Иппе" танцевала Павлова, а местным оркестром дирижировал
Джон Филип Суса. Теперь здесь воняло выхлопными газами, а единственная музыка,
доступная уху, доносилась из маленького приемника в конторе, в редких паузах
между пулеметной испанской скороговоркой диктора-пуэрториканца.
К двум часам дня я уже катил по Вест-Сайдскому шоссе. "Великий Исход" машин
из города, знаменующий наступление уик-энда еще не начался, и движение по
Сомилл Ривер-парквэй было небольшим. Остановившись у супермаркета, я купил себе
пинту "бурбона", чтобы не скучать в дороге. К тому времени, как я добрался до
Пикскилла, от пинты осталась половина, и я убрал бутылку в "бардачок", дабы не
скучать и на обратном пути.
Я ехал по объятой тишиной, заснеженной сельской местности. Стоял чудесный
денек, и жаль было нарушать его хит-парадом аденоидных голосов вещавших по радио
недоумков. После серой городской слякоти все вокруг казалось белым и чистым -
пейзаж в духе бабушки пророка Моисея.
В начале четвертого я добрался до окраин Покипси и свернул на Плезэнт Вэллироуд.
Миновав поселок и проехав еще миль пять, я увидел окруженное стеной
поместье с фигурными коваными воротами и большими бронзовыми буквами на
кирпичной стене: "БОЛЬНИЦА ПАМЯТИ ЭММЫ ДОДД ХАРВЕСТ". Свернув на
посыпанную щебенкой подъездную дорожку, я с полмили петлял в зарослях
болиголова, прежде чем передо мной возникло шестиэтажное здание из красного
кирпича, построенное в георгианском стиле, и снаружи скорее смахивающее на
студенческое общежитие, чем на клинику.
Однако внутри каждая деталь соответствовала вывеске - привычно-зеленоватые
стены и серый линолеум, достаточно чистый, чтобы на нем можно было оперировать.
У одной из стен, в нише, размещался покрытый стеклом регистрационный стол.
Напротив висел большой портрет маслом, изображающий бульдожье лицо
титулованной вдовицы. Даже не глядя на пластину, привинченную к позолоченной
раме, можно было догадаться, что это - Эмма Додд Харвест.
По сияющему чистотой коридору прошествовал санитар в белом, толкая перед
собой инвалидную коляску, и исчез за углом.
Я ненавижу больницы - слишком уж долго я провалялся на казенной койке,
поправляясь после фронтовых ранений. В непременной стерильности подобных
заведений есть нечто пугающее. Приглушенный шорох резиновых подошв по
яркоосвещенным коридорам, воняющим лизолом. Безликие санитары в
накрахмаленных белых халатах. Монотонность режима, придающая особое значение
любому событию, даже выносу ночной посудины. При одной даже мысли о
пребывании в палате у меня перехватило горло. Внутри клиники ничем не отличались
от тюрем.
Девушка за регистрационным столом была юной и простоватой. Она носила белую
униформу с черной бирочкой "Р.Флис". В глубине ниши находился кабинет; сквозь
приоткрытую дверь виднелись шкафчики с картотекой.
- Могу я чем-нибудь помочь вам? - Голос мисс Флис был сладок, как дыхание
ангела. Отблески ламп дневного света лежали на толстых линзах ее очков без оправы.
- Еще как можете. Мое имя Эндрю Конрой, я занимаюсь исследованиями для
Национального института здоровья. - Открыв на стеклянной крышке стола свой
черный "дипломат" из телячьей кожи, я показал ей поддельное удостоверение в
прозрачном чехольчике, которое всегда ношу в запасном бумажнике. Я вставил его в
прозрачный футляр еще спускаясь вниз на лифте, в доме 666 по Пятой авеню, заменив
прежнюю карточку.
Мисс Флис с подозрением изучала меня: ее водянистые глаза скользили туда-сюда
за толстыми линзами, будто тропические рыбки в аквариуме. Я понимал, что ей не
понравился мой мятый костюм и пятна от супа на галстуке, но все же дорогой
"дипломат" выручил меня.
- Кого именно вы хотели бы увидеть, мистер Конрой? - едва заметно
улыбнулась она.
- Возможно, вы сами ответите на этот вопрос. - Я сунул запасной бумажник в
карман и оперся о крышку стола. - Институт сейчас занимается изучением случаев
неизлечимо больных, перенесших травматический шок. Моя работа состоит в сборе
информации о пациентах, находящихся в частных клиниках. Думаю, у вас есть
пациент, отвечающий этим условиям.
- Позвольте узнать его имя?
- Джонатан Либлинг. Любая информация, которой вы поделитесь, будет строго
конфиденциальна. По сути, в официальном докладе не будет никаких имен.
- Подождите минутку. - Простоватая регистраторша с ангельским голосом
удалилась во внутренний кабинет и вытащила нижний ящик одного из шкафов с
картотекой. Требуемое она нашла довольно быстро. Вернувшись с раскрытой
картонной папкой, мисс Флис положила ее на стол.
- Когда-то у нас находился такой пациент. Но, как видите, несколько лет назад
Джонатана Либлинга перевели в одну из клиник для ветеранов войны, в Олбани. Вот
его медкарты.
Перевод в Олбани был надлежащим образом отмечен в формуляре, рядом стола
дата: 5.12.45 г. Я вынул записную книжку и принялся заносить в нее кое-какие данные
из формуляра.
- Вы не знаете, кто из врачей им занимался?
Она потянулась к папке.
- Доктор Фаулер. - В подтверждение своих слов девушка легонько постучала
пальцем по бланку.
- Он все еще работает здесь, в клинике?
- Ну конечно. Как раз сейчас он на дежурстве. Хотите с ним поговорить?
- Если это удобно.
Она снова скривила губы в улыбке.
- Я узнаю, не занят ли он. - Девушка шагнула к коммутатору и тихо заговорила
в маленький микрофон. Ее усиленный динамиком голос донесся откуда-то из дальних
коридоров.
- Пожалуйста, доктора Фаулера в регистратуру... Доктора Фаулера просят пройти
в регистратуру.
- Вы работали здесь в прошлые выходные? - спросил я.
- Нет, меня не было несколько дней. Моя сестра выходила замуж.
- Раздобыли где-нибудь букет?
- Мне не настолько везет...
Доктор Фаулер возник словно из ниоткуда, подойдя по-кошачьему бесшумно в
своих туфлях на каучуковой подошве. Он был высокий, далеко за шесть футов, и
шагал сутулясь, что делало его чуть похожим на горбуна. Мятый коричневый костюм
в "елочку" висел на нем, как на вешалке. На вид - лет семьдесят. Остатки волос на
голове напоминали цветом олово.
Мисс Флис представила меня как мистера Конроя; я поведал ему кое-что о своей
"работе" в НИЗе , после чего добавил:
- Я буду вам очень признателен, если вы поделитесь со мной данными,
касающимися Джонатана Либлинга.
Фаулер поднял картонную папку. Его пальцы дрожали. Конечно, это могло быть и
параличное дрожание, но у меня были свои мысли на этот счет.
- Давняя история, - произнес он. - До войны он работал на эстраде. Печальный
случай. На физическом плане нервные нарушения не подтвердились, однако лечение
положительных результатов не дало. Держать его здесь и дальше показалось нам
излишним - расходы огромные, сами понимаете, - поэтому мы перевели Либлинга
в Олбани. Ветерану полагается койка на всю оставшуюся жизнь.
- Так значит, сейчас его можно найти в Олбани?
- Вероятно. Если он еще жив.
- Что ж, доктор, не смею вас задерживать.
- Пустое. Жаль, что я не смог оказаться более полезным.
- Нет-нет, вы очень помогли.
Действительно, - очень. Достаточно было заглянуть ему в глаза, чтобы понять
это.
Я вернулся в Покипси и остановился у первого попавшегося гриль-бара. Вначале я
позвонил в больницу для ветеранов в Олбани. Это потребовало времени, но там лишь
подтвердили то, что я и так знал: к ним никогда не переводился пациент по имени
Джонатан Либлинг - ни в 1945 году, ни позже. Я поблагодарил, оставил трубку
болтаться на проводе и, отыскав в телефонной книге номер доктора Фаулера,
позвонил ему. Ответа не было. Я выслушал дюжину гудков и повесил трубку.
Потом, быстренько пропустив стопку спиртного, я спросил у бармена, как
проехать к дому 419 по Саут Киттридж-стрит. Он нарисовал на салфетке примерный
план и с наигранным безразличием заметил, что этот район городка считается самым
богатым. Картографические усилия бармена окупились выложенными мной чаевыми.
Саут Киттридж, приятная, окаймленная деревьями улица, находилась в
нескольких кварталах от кампуса . Дом доктора оказался деревянной викторианской
постройкой в готическом стиле, с круглой башенкой на углу и множеством резных
завитушек под скатом крыши, напоминающих кружева на воротнике старой леди.
Постройку огибал широкий портик с дорическими колоннами, а высокие живые
изгороди из сирени окаймляли Дворик.
Я медленно проехал мимо, приглядываясь к дому, и поставил свой "шеви" за
углом, перед церковью, обнесенной стеной из тесаного камня. На фасаде висела
табличка с объявлением о субботней проповеди: "СПАСЕНИЕ В НАС САМИХ". Я
взял свой черный "дипломат" и пешком вернулся к дому 419 по Саут Киттридж-стрит,
- ни дать ни взять страховой агент в погоне за комиссионными.
В парадную дверь был врезан овал из матового стекла, за которым смутно
виднелась обшитая панелями прихожая и лестница с ковровой дорожкой, ведущая на
второй этаж. Я позвонил дважды, подождал. Никого. Я снова позвонил. Подергал
ручку двери. Заперто. Замку было по меньшей мере лет сорок, а отмычку я с собой не
захватил.
Я обошел дом, "проверяя" каждое окно, но безуспешно. Сзади находилась дверь в
подвал. Она была заперта на висячий замок, но некрашенная деревянная рама казалась
старой и хлипкой. Я извлек из "дипломата" фомку и отогнул скобу.
Ступени вниз. Паутина. Мрак. Если бы не узкий луч моего фонарика, я бы сломал
себе там шею. Посреди подвала, словно языческий идол, возвышалась угольная печь. Я
отыскал лестницу черного хода и полез наверх.
Дверь оказалась открытой; я вышел на кухню. Во времена Гувера она, должно
быть, являла собой чудо современной техники: там была газовая плита на длинных
гнутых ножках и холодильник с цилиндрическим мотором наверху, выглядевшим как
старая коробка.
Если доктор живет здесь один, то ему нельзя отказать в аккуратности. Тарелки
вымыты и стопкой сложены на подставке. Покрытый линолеумом пол натерт. Я
оставил "дипломат" на застеленном клеенкой кухонном столе и осмотрел весь дом.
Столовая и гостиная выглядели так, будто ими никогда не пользовались.
Громоздкую мебель, расставленную словно напоказ, как в мебельной лавке, толстым
слоем покрывала пыль. На втором этаже находились три спальни. Шкафы в двух из
них были пусты. Доктор Фаулер жил в самой маленькой спальне, с единственной
железной кроватью и простым дубовым комодом.
Я осмотрел его, но не нашел ничего, кроме обычного комплекта рубашек, платков
и хлопчатобумаж
...Поділитися у соцмережах
