Жанр: Триллер
Сердце ангела
...ного белья. В шкафу со специальной полкой для обуви висело
несколько шерстяных костюмов. Сам не зная почему, я пошарил в карманах, но
ничего не обнаружил. В столике у кровати, рядом с Библией, лежал "Веблей-Марк V"
калибра 11,5 мм. Такими револьверами пользовались британские офицеры в первую
мировую войну. Я проверил его: "Веблей" был не заряжен.
В ванной мне повезло. На умывальнике исходил паром стерилизатор. Внутри я
обнаружил штук шесть иголок и три шприца. В аптечке не оказалось ничего
подозрительного - обычный набор из аспирина, сиропа от кашля, зубной пасты и
глазных капель. Я осмотрел несколько пузырьков с пилюлями, но с ними все было в
порядке. Иначе говоря - наркотика там не было.
Но я знал, что где-то он должен быть. Поэтому я снова спустился вниз и осмотрел
старомодный холодильник. Он лежал на одной полке с молоком и яйцами. Морфин:
не менее двадцати бутылочек по 50 кубиков. Достаточно, чтобы на месяц вырубить
дюжину наркоманов.
Глава пятая
Снаружи сгущались сумерки, голые деревья во дворе превратились в смутные
силуэты на фоне кобальтового неба. Я непрерывно курил, оскверняя окурками
девственно чистую пепельницу. Около семи дом высветили лучи фар и погасли. Я
ожидал услышать шаги доктора на крыльце, но не уловил ни звука, пока в замке не
повернулся ключ.
Фаулер включил верхнюю лампу, и прямоугольник света пронзил темноту
гостиной, высвечивая мои ноги до колен. Я затаил дыхание, опасаясь, что он
почувствует запах дыма. Но ошибся. Доктор положил пальто на перила и прошаркал
на кухню. Когда он включил свет, я направился следом, через столовую.
Кажется, доктор Фаулер не заметил моего "дипломата" на столе. Он открыл
дверцу холодильника и наклонился, роясь внутри. Некоторое время я наблюдал за
ним, опершись плечом о резной, изогнутый в виде арки косяк на выходе из столовой, а
потом спросил:
- Самое время для вечерней дозы?
Он резко повернулся, обеими руками прижимая к груди пакет с молоком.
- Как вы сюда попали?
- Через щель в почтовом ящике. Почему бы нам не посидеть и не выпить молока
за приятным, долгим разговором?
- Вы не из НИЗа. Кто вы?
- Меня зовут Энджел. Я частный сыщик.
Я выдвинул из-за стола один из кухонных стульев, и он устало сел, по-прежнему
сжимая пакет, будто молоко было последним его достоянием.
- Проникновение в чужую квартиру - серьезное преступление, - сообщил он.
- Надеюсь, вам ясно, что вы потеряете лицензию, если я вызову полицию?
Я сел на стул верхом и сложил руки на изогнутой спинке.
- Мы оба знаем, что полицию вы не вызовете. Неприятностей не оберешься, если
они отыщут склад наркотика в холодильнике.
- Я врач. Хранить дома фармацевтические средства не противоречит правилам.
- Бросьте, док, я видел, как ваши "машинки" варятся в ванной. Вы давно на игле?
- Я... Я не наркоман! И не потерплю постороннего вмешательства в личную
жизнь! Меня мучает ревматоидный артрит. Когда боль становится нестерпимой, я
изредка применяю слабый обезболивающий наркотик. Теперь будьте любезны
убраться отсюда, или я действительно вызову полицию.
- Валяйте. Могу даже набрать номер. Они с удовольствием подвергнут вас
специальному тесту.
Доктор Фаулер обмяк на стуле; его мешковатый костюм, казалось, вдруг стал ему
слишком велик.
- Чего вы от меня хотите? - Он оттолкнул пакет с молоком в сторону и оперся
подбородком о ладони.
- Того же, из-за чего я приходил в клинику. Информации о Джонатане Либлинге.
- Я рассказал все, что знал.
- Перестаньте валять дурака, док. Ни в какую больницу для ветеранов Либлинга
не переводили. Я звонил в Олбани. Не слишком умно с вашей стороны пытаться
отделаться такой дешевкой. - Вытряхнув сигарету из пачки, я сунул ее в рот, но не
закурил. - Вторая ваша ошибка - в том, что вы сделали запись о переводе на
карточке Либлинга шариковой ручкой. В сорок пятом году о них маловато знали.
Доктор Фаулер застонал и, стиснув голову руками, опустил ее на стол.
- Все кончено. Я так и знал. Сразу понял - после прихода того посетителя.
Пятнадцать лет не было ни одного посетителя, ни одного!
- Похоже, парень пользовался успехом, - заметил я, крутанув колесико своей
"Зиппо", и сунул кончик сигареты в пламя. - Где он сейчас?
- Понятия не имею. - Фаулер выпрямился. Кажется, этот разговор отнял у него
все силы. - Я никогда не видел этого пациента после войны.
- Но, доктор, ведь он куда-то отправился?
- Не знаю. Как-то ночью, давным-давно, за ним пришли какие-то люди. Он сел
вместе с ними в машину, и они уехали. Больше я его не видел.
- В машину? Мне казалось, он был совершенно невменяем.
Доктор моргнул и потер глаза.
- К нам он прибыл в коме. Но уже через месяц встал на ноги и чувствовал себя
неплохо. Лечение дало отличные результаты. Днем мы играли с ним в теннис.
- Значит, он уехал нормальным?
- Нормальным? Это гадкое слово, "нормальный". Абсолютно ни о чем не
говорит. - Нервные пальцы Фаулера сжались в кулаки на выцветшей клеенке. На
левой руке у него блестела золотая "печатка" с пятиконечной звездой. - Что же
касается вашего вопроса... - Либлинг не был похож на нас с вами. Придя в себя и
вновь обретя речь и зрение, он по-прежнему страдал от острой амнезии.
- То есть, от потери памяти?
- Совершенно верно. Он понятия не имел, кто он и откуда появился. Даже
собственное имя ничего для него не значило. Он уверял, будто он - кто-то другой и
когда-нибудь вспомнит все. Я сказал, что он уехал с друзьями, но мне пришлось
поверить этим людям на слово. Джонатан Либлинг не узнал их. Для него они были
чужими.
- Расскажите об этих друзьях поподробней. Кто они? Как их звали?
Доктор закрыл глаза и прижал дрожащие пальцы к вискам.
- Это было так давно. Я постарался выбросить все из памяти.
- Только не пугайте меня еще и своей амнезией, док.
- Их было двое, - медленно произнес он, и слова словно приходили издалека,
просеиваясь сквозь сито сожаления. - Мужчина и женщина. О женщине не могу
сказать ничего: было темно, и она оставалась в машине. В общем, раньше я ее не
видел. Мужчину я знал, встречал его несколько раз. Именно он выполнил все
формальности.
- Как его звали?
- Он назвался Эдвардом Келли. Проверить я не мог. Я записал это имя в свою
черную книжечку.
- А что за формальности? В чем дело?
- Деньги! - Доктор выплюнул это слово, будто кусок гнилого мяса. - У
каждого человека есть своя цена. Я не исключение. Однажды этот парень Келли
пришел ко мне и предложил деньги...
- Сколько?
- Двадцать пять тысяч долларов. Может, сейчас эта сумма не кажется огромной,
но во время войны о большей я и мечтать не смел.
- Ну, и в наши дни с такой суммой можно воплотить кое-какие мечты, -
заметил я. - И что Келли хотел от вас?
- Вы и сами догадываетесь: выпустить Джонатана Либлинга, не оставляя записи
в медкарте. Уничтожить все свидетельства о его выздоровлении. И, самое главное, мне
следовало делать вид, будто он все еще числится пациентом в "Эмме Харвест".
- Именно так вы и делали?
- Это оказалось несложным. У Либлинга не было посетителей, кроме Келли и его
театрального агента... или менеджера, не помню точно.
- А как звали этого агента?
- Фамилия, кажется, Вагнер, имени не помню.
- Он был заодно с Келли?
- Насколько я знаю, нет. Я никогда не видел их вместе, и похоже, он не знал, что
Либлинг исчез. Он звонил раз в год или чаще, чтобы спросить, не пошел ли пациент на
поправку, но сам никогда не приезжал. А потом звонить перестал.
- А как же клиника? Администрация не заподозрила, что у них пропал пациент?
- С какой стати? Я постоянно делал записи в его карточку, неделю за неделей, а
каждый месяц от доверенного Либлинга приходил чек для покрытия расходов. Если по
счетам уплачено, никто не проявляет излишнего любопытства. Я выдумал какую-то
историю, чтобы медсестры не распускали языки. Да у них и без меня достаточно
хлопот с прочими пациентами: В общем никто никогда Джонни не посещал. Все, что
мне нужно было делать, - это заполнять официальный запрос, приходивший раз в
полгода, день в день, от адвокатской конторы в Нью-Йорке.
- "Макинтош, Уайнсэп и Спай"?
- Именно. - Фаулер поднял измученные глаза и встретил мой взгляд. - Деньги
я не себе брал, так и знайте. Тогда еще была жива моя жена, Элис. У нее обнаружили
рак, нужна была операция, которую мы не могли себе позволить. Деньги пошли на эту
операцию и на поездку на Багамы, но она все равно умерла. Меньше, чем через год.
Боль деньгами не откупишь. Будь это все деньги на свете.
- Расскажите еще о Джонатане Либлинге.
- Что вы хотите узнать?
- Что угодно, всякие мелочи. Его привычки, причуды, какую он предпочитал
яичницу. Какого цвета у него были глаза?
- Я уже не помню.
- Расскажите все, что помните. Начните с внешних примет.
- Это невозможно, я понятия не имею, как он выглядел.
- Док, перестаньте меня дурачить. - Я наклонился вперед и пустил струю дыма
в его водянистые глаза.
- Я говорю правду, - доктор закашлялся. - Молодой Либлинг приехал к нам
после радикальной операции по восстановлению лица.
- Пластическая хирургия?
- Да. Лицо у него все время было под бинтами. Я никогда не делал ему перевязку
и поэтому лица ни разу не видел.
- Я знаю, почему они называют это "пластической хирургией", - вздохнул я,
ощупывая собственный, смахивающий на картофелину нос.
Доктор впился в меня профессиональным взглядом.
- Воск?
- Военный сувенир. Года два он выглядел прекрасно. У парня, на которого я
работал, был летний дом на побережье Джерси в Барнегате. Однажды в августе я
заснул на пляже, а когда проснулся - он расплавился изнутри.
- Теперь воск для подобной операции не используют.
- Мне так и сказали. - Я встал и оперся о стол. - Теперь выкладывайте все, что
знаете об Эдварде Келли.
- Это было давно, - протянул доктор, - а люди меняются.
- Как давно, док? Когда Либлинг уехал из клиники? - В сорок третьем или
сорок четвертом. Во время войны. Точнее мне не вспомнить.
- У вас снова приступ амнезии?
- Прошло больше пятнадцати лет, что вам еще нужно?!
- Правду, док. - Я начал терять терпение.
- Я и говорю правду, насколько могу ее припомнить.
- Как выглядел Эдвард Келли? - прорычал я.
- Тогда он был молодым человеком, лет тридцати пяти. В любом случае, сейчас
ему за пятьдесят.
- Док, вы меня задерживаете.
- Я встречался с ним всего три раза.
- Док! - Я хватил его за узел галстука, зажав между указательным и большим
пальцами. Не слишком крепкая хватка, но, когда я поднял руку, Фаулер подскочил с
легкостью пустого кукурузного початка. - Побереги здоровье, док, не заставляй
выбивать из тебя правду.
- Я рассказал все, что знал.
- Почему ты покрываешь Келли?
- Никого я не покрываю! Я почти не знал его, я...
- Не будь ты старым пердуном, я расколол бы тебя, как пустой орех. - Он
попытался было вырваться, но я затянул узел галстука чуть сильнее. - Ну к чему
такие мучения, когда все можно сделать гораздо спокойней? - В налитых кровью
глазах Фаулера застыл неприкрытый ужас. - А ты уже в холодном поту, док. Видно,
ждешь не дождешься, когда я исчезну, чтобы взяться за свои отраву в холодильнике?
- Каждому нужно что-то, помогающее забыть, - прошептал он.
- А я не хочу, чтобы ты забывал. Хочу, чтобы вспомнил. - Я взял его за руку и
повел прочь из кухни. - Вот почему мы сейчас пойдем наверх, в твою комнату, где
ты полежишь и подумаешь как следует, пока я схожу куда-нибудь перекусить.
- Что еще вам нужно? У Келли были темные полосы и тонкие усы, под стать
Кларку Гейблу.
- Этого маловато, док. - Я силой втащил его по лестнице за воротник твидового
пиджака. - Два часика хорошей ломки поможет тебе освежить память.
- Он всегда дорого одевался, - с мольбой простонал Фаулер. - Строгие
костюмы, ничего яркого.
Я втолкнул его в узкую дверь спартанской спальни и повалил на кровать.
- Подумай как следует, док.
- У него были отличные зубы, очаровательная улыбка. Пожалуйста, не уходите...
Я закрыл за собой дверь и повернул длинный ключ в замке. Такими ключами
пользовалась моя бабушка, запирая свои секреты. Я опустил ключ в карман и,
посвистывая, спустился по лестнице.
В дом доктора Фаулера я вернулся после полуночи. Единственная лампа горела
наверху, в спальне. Этой ночью доку не удастся хорошо выспаться. Но моя совесть
была спокойна. Я прекрасно поужинал в гриль-баре и просмотрел двухсерийный
фильм, не испытывая ни малейшего сострадания. У меня жестокая профессия.
Войдя в парадную дверь, я прошел через темный коридор на кухню. В полумраке
жужжал холодильник. Сняв с верхней полки бутылочку с морфином - для наживки,
- я направился наверх, освещая дорогу фонариком. Дверь в спальню была надежно
заперта.
- Уже иду, док! - возвестил я, нашаривая в кармане ключ. - Я принес вам
конфетку.
Повернув ключ, я открыл дверь. Доктор Альберт Фаулер не произнес ни слова. Он
лежал на своей постели, откинувшись на подушки, по-прежнему в коричневом
костюме в "елочку". Левой рукой он прижимал к груди окантованную рамкой
фотографию женщины. А в правой держал "Веблей-Марк V". Он был убит выстрелом
в правый глаз. Загустевшая кровь наполняла рану, как рубиновые слезы. От удара
правый глаз наполовину вывалился из глазницы, от чего Фаулер стал похож на
пучеглазую тропическую рыбу.
Я коснулся тыльной стороны его ладони. Рука была холодной, словно долго
провисела в витрине мясной лавки. Прежде чем потрогать еще что-нибудь, я поставил
на пол "дипломат", извлек из внутреннего кармана с клапаном пару хирургических
перчаток из латекса и надел их. Во всем происшедшем было что-то не так. Несколько
странный способ покончить с собой выстрелом в глаз. Но, предположим, медики
разбираются в подобных вещах лучше нас. Я пытался представить себе дока, как он
держит "Веблей" рукояткой вверх, откидывает голову на подушку, словно перед
закапыванием глазных капель. Не получалось.
Дверь была заперта, а ключ лежал у меня в кармане. Самоубийство -
единственное логическое объяснение. "Если глаз твой - враг твой..." - бормотал я,
стараясь нащупать выпадавшую из общей картины деталь. Комната выглядела точь-вточь
как и раньше. Расческа и зеркало лежали наготове на комоде, а запас носков и
белья - в ящиках.
Я поднял со столика Библию, и из открытой коробки на коврик посыпались
патроны: внутри книга была пустой. Я оказался такой же "пустышкой", не найдя
патронов раньше. Подняв их с пола и выудив закатившиеся под кровать, я вернул их на
место, в Библию.
Потом я прошелся по всей комнате, вытирая платком все, к чему прикасался во
время предыдущего обыска. Полиции Покипси вряд ли это понравится -
иногородний сыщик толкает на самоубийство выдающегося местного доктора. Я
повторял себе, что полицейские в случае самоубийства не станут искать отпечатки
пальцев, однако продолжал усердно тереть платком.
Почистив дверную ручку и ключ, я закрыл дверь, но не запер. Внизу я опорожнил
пепельницу в карман своего пиджака, отнес ее на кухню и, вымыв, поставил
рядышком с тарелками на подставку. Потом убрал в холодильник морфин и пакет с
молоком и тщательно прошелся платком по всей кухне. Отступил назад, до самого
подвала, протирая за собой перила и ручки. Но со скобой на двери сарая делать было
нечего. Я поставил ее на место и втолкнул шурупы в ноздреватое, точно губка, дерево.
Любой добросовестный полицейский сразу заметит следы взлома.
Возвращение в город предоставило мне уйму времени для раздумий. Мне не
нравилась мысль, что я замучил старика до смерти. Во мне проснулись печаль и
сожаление. Запирать его вместе с револьвером было грубой ошибкой. Тем хуже для
меня, потому что док многого не успел рассказать.
Я попытался мысленно запечатлеть эту сцену, как на фотоснимке: доктор Фаулер,
вытянувшийся на кровати с дырой в глазу и с мозгами на покрывале. На столике,
рядом с Библией, горит электрическая лампа. Фотография в рамке, снятая с комода,
крепко зажата в его холодеющих пальцах. Указательный палец другой руки на курке
револьвера.
Я рассматривал эту сцену бессчетное количество раз, но в ней по-прежнему чегото
не хватало, одного кусочка из головоломки. Но какого? И где ему место? Опереться
мне было не на что, кроме собственной интуиции. Эта ускользающая деталь
тревожила меня, будто заноза. Может, дело в том, что я не хочу примириться с
собственной виной? Нет. Я был уверен, что смерть доктора Альберта Фаулера - не
самоубийство. Он был убит.
Утро понедельника выдалось ясным и холодным. Остатки снежной бури были
давно вывезены за город и сброшены в гавань. Поплавав в бассейне Молодежной
христианской лиги напротив "Челси", где я жил, я съездил в "Ипподром Гэридж",
поставил там свой "шеви" и пешком пошел в контору. Около Таймс-Тауэр я
остановился и в киоске, торгующем провинциальной прессой, купил вчерашнюю
"Покипси Нью-Йоркер". О докторе Альберте Фаулере ни слова.
В начале одиннадцатого я отпер дверь внутреннего кабинета своей конторы.
Напротив, через улицу, мелькали обычные плохие новости: "... НОВОЕ НАПАДЕНИЕ
ИРАКА НА СИРИЮ ВЫЗВАЛО... ПОГРАНИЧНИК РАНЕН В СТЫЧКЕ С БАНДОЙ
НАРУШИТЕЛЕЙ ИЗ ТРИДЦАТИ ЧЕЛОВЕК..." Я позвонил в юридическую фирму
Германа Уайнсэпа на Уолл-Стрит, и вышколенная секретарша тут же соединила меня.
- Чем могу служить, мистер Энджел? - спросил поверенный. Голос его наводил
на мысль о хорошо смазанной дверной петле.
- Я звонил вам на этих выходных, но горничная сказала, что вы уехали в СэгХарбор.
- Да, вот уж где я могу расслабиться. Ни одного телефона!.. Выяснилось чтонибудь
важное?
- Есть кое-какая информация для господина Сифра. Но я не смог отыскать его в
телефонной книге.
- Вы позвонили как раз вовремя. Мистер Сифр в эту минуту сидит напротив.
Передаю ему трубку.
Послышался приглушенный разговор, как бывает, когда кто-то прикрывает трубку
ладонью, затем я услышал мурлыкающий голос Сифра.
- Как любезно, что вы позвонили, сэр, - произнес он. - С нетерпением ожидаю
от вас новостей.
Я рассказал ему большую часть того, что удалось узнать в Покипси, умолчав о
смерти доктора Фаулера. Закончив, я услышал лишь тяжелое дыхание в трубке. Я
ждал.
- Невероятно! - пробормотал наконец Сифр сквозь зубы.
- Есть три варианта, - пояснил я. - Келли и девушка затеяли устранить
Фаворита и увезли его с собой: в этом случае он давно исчез. Возможно, они работали
на кого-то другого - но результат тот же. И, наконец, Фаворит симулировал амнезию
и сам инсценировал все это. Как бы то ни было, дело смахивает на "совершенное
исчезновение".
- Я хочу, чтобы вы нашли его, - сказал Сифр. - Независимо от того, сколько
времени это займет и во сколько обойдется. Мне нужен этот человек.
- Сомнительное предприятие, господин Сифр. Пятнадцать дет - большой срок.
След остыл. Лучшее, что вы можете сделать - обратиться в Бюро розыска пропавших.
- Никакой полиции. Дело сугубо личное. Я не хочу, чтобы оно получало огласку,
привлекая к себе толпу назойливых гражданских служащих. - Брезгливость,
прозвучавшая в голосе Сифра, сделала бы честь любому патрицию.
- Я предлагаю это потому, что у них есть достаточное количество людей для
такой работы, - возразил я. - Фаворит может быть в любом уголке страны, или даже
заграницей. Я работаю в одиночку и не могу добиться тех же результатов, что и
организация с международными информационными связями.
Кислота в голосе Сифра стала еще более концентрированной.
- Короче говоря, мистер Энджел: беретесь вы за эту работу или нет? Если вы не
заинтересованы, я найму кого-нибудь другого.
- Ну конечно, заинтересован, господин Сифр, но с моей стороны было бы
нечестно не поставить вас как клиента в известность о возможных сложностях работы.
- Почему Сифр делает из меня мальчишку?
- Разумеется, я ценю вашу откровенность и понимаю огромные трудности
нашего предприятия. - Сифр помолчал, и я услышал щелчок зажигалки и вдох -
видимо, он закурил очередную дорогую "панателлу". Потом он продолжил, и голос
его несколько смягчился - наверное, под воздействием ароматного табака. - Я хочу,
чтобы вы немедленно включились в работу. Тактика на ваше усмотрение. Делайте то,
что считаете лучшим. Впрочем, главное в этом деле - конфиденциальность.
- Я могу быть скрытен, как исповедник, - если постараюсь.
- Не сомневаюсь, мистер Энджел. Я распоряжусь, чтобы мой поверенный
выписал вам чек на пятьсот долларов аванса. Чек придет по почте сегодня же. Если
понадобится больше, свяжитесь, пожалуйста, с Уайнсэпом.
Я сказал, что пять сотен определенно хватит, и мы распрощались. Меня охватило
страстное желание приложиться к бутылке, чтобы отпраздновать соглашение, но я
пересилил себя и вместо выпивки закурил сигару. Пить натощак - скверная
привычка.
Вначале я позвонил Уолту Риглеру, знакомому репортеру из "Таймс".
- Что ты можешь рассказать мне о Джонни Фаворите? - спросил я после
обычной, ничего не значащей болтовни.
- Джонни Фаворит? Шутишь! А почему бы тебе не спросить, как звали других
ребят, что пели с Бингом Кросби в "Эй-Пи Джипсис"?
- Нет, серьезно, можешь что-нибудь откопать про него?
- Я уверен, что в нашем "морге" ведут досье. Дай мне пять-десять минут, и я
приготовлю весь материал.
- Благодарю, дружище. Я знал, что могу на тебя положиться.
Он проворчал: "Пока", и мы повесили трубки. Разбирая утреннюю почту -
большей частью счета и уведомления - я докурил сигару и закрыл контору. Обычно я
спускаюсь по пожарной лестнице - это быстрее, чем служебный, тесный как гроб,
лифт - но на этот раз я не спешил и нажал кнопку, слушая, как стучит на
арифмометре в соседнем кабинете Айра Кипнис.
Здание Таймс-Билдинг на Сорок третьей улице находилось сразу за углом. Я
вошел туда, чувствуя себя преуспевающим бизнесменом и, обменявшись хмурыми
взглядами со статуей Адольфа Окса в мраморном вестибюле, поднялся на третий этаж,
в "комнату новостей". Назвав старику за регистрационным столом фамилию Уолтера,
я немного подождал, и вскоре из глубины комнаты вышел Уолтер - без пиджака и с
ослабленным узлом галстука, точно репортер из какого-нибудь фильма.
Мы пожали друг другу руки, и он провел меня в комнату, где в сигаретном тумане
стучала сотня пишущих машинок.
- С тех пор, как в прошлом месяце умер Майк Бергер, это место стало чертовски
мрачным. - Он кивнул в сторону пустого стола в первом ряду, на котором в стакане
воды, стоявшем на зачехленной машинке, багровела роза.
Я последовал за Уолтером мимо грохочущих механизмов к его столу посредине
комнаты. На проволочном подносе для входящих бумаг лежала толстая картонная
папка. Я раскрыл ее, глянул на пожелтевшие газетные вырезки и спросил:
- Не возражаешь, если я прихвачу кое-что из этого с собой?
- Контора говорит: "нет". - Уолт просунул указательный палец под воротник
шерстяного пиджака, висевшего на спинке крутящегося стула. - Я отправляюсь
завтракать. Если что-нибудь пропадет, моя совесть будет чиста. И имей в виду - в
нижнем ящике, - он проникновенно взглянул на меня, - пустые конверты.
- Спасибо, Уолтер. Если когда-нибудь я смогу тебе чем-то помочь...
- Ну да, как же! Для парня, читающего только "Джорнэл Америкэн", ты неплохо
устроился - идеальное место для расследований.
Я смотрел, как он тащится между рядами столов, обмениваясь остротами с
другими репортерами. Вот он махнул кому-то рукой... Я уселся за его стол и открыл
папку с материалами о Джонни Фаворите.
Большинство старых вырезок принадлежали не "Таймс", а другим ежедневным
газетам и кое-каким журналам. В основном они касались выступлений Фаворита с
оркестром Спайдера Симпсона. Некоторые рассказывали о нем подробнее, их я прочел
внимательно.
Джонни рос сиротой. Его нашел полицейский - младенец лежал в картонной
коробке, к казенному роддомовскому одеялу была прикреплена записка с именем и
датой рождения: "2 июня 1920". Первые месяцы он провел в больнице для
найденышей да Восточной Шестьдесят восьмой улице. Воспитывался Джонни в
Бронксовском приюте. В шестнадцать лет начал работать при ресторане посыльным,
сменил несколько мест работы. Через год он уже играл на пианино и пел в
придорожных закусочных на севере штата.
"Открыл" его Спайдер Симпсон в тридцать восьмом. Вскоре Джонни успешно
выступал с оркестром из пятнадцати музыкантов. В сороковом году, во время
недельной аренды "Парамаунта", театр ломился от зрителей, и рекорд посещаемости
не был побит вплоть до времен бешеного увлечения Синатрой, в сорок четвертом. В
1941 году тираж его пластинок перевалил за миллион, а вероятный доход превысил
семьсот пятьдесят тысяч долларов. В газетах было несколько историй о его ранении в
Тунисе; одна газетенка даже ухитрилась сообщить о предполагаемой смерти артиста,
но на этом все кончалось. Материалов о его госпитализации или возвращении в
Штаты не было.
Я просмотрел весь материал и собрал маленькую стопку того, что мне хотелось
захватить с собой. Два фото, на одном из них - Фаворит во фраке, с блестящими
напомаженными волосами, словно застывшая черная волна. Сзади на карточке было
отштамповано имя агента и адрес: "УОРРЕН ВАГНЕР, ТЕАТРАЛЬНЫЙ
ПРЕДСТАВИТЕЛЬ, 1619, БРОДВЕЙ (БРИЛЛ-БИЛДИНГ). УИНДХЭМ 9-3500".
На другом снимке я увидел оркестр Спайдера Симпсона, каким он был в 1940.
Джонни стоял, сложив руки на груди, будто мальчик из хора. Имена оркестрантов
были отпечатаны сбоку от каждого, прямо на снимке.
Я позаимствовал еще три вырезки, заинтересовавшие меня тем, что не подходили
к общей подборке. На первой было фото из "Лайф", сделанное в Гарлеме в баре Дики
Уэллса, на котором Джонни стоял, облокотившись на кабинетный рояль, с бокалом в
руке. Он пел в сопровождении негритянского пианиста по имени Эдисон "Пупс"
Суит. Еще я взял вырезку из "Даун-бита", относящуюся к суевериям различных
певцов. История гласила, будто Джонни, каждый раз выступая в городе, посещал на
Кони-Айленд цыганку, предсказывавшую будущее по ладони, ее звали Мадам Зора.
Последней вырезкой был памфлет в колонке Уинчелла, датированный 20 ноября
1942, в котором объявлялось, что Джонни Фаворит разрывает свою двухлетнюю
помолвку с Маргарет Круземарк, дочерью миллионера Этан
...Поділитися у соцмережах
