Жанр: Триллер
Рассказы
...и ногами нарочито громко затопал по полу у них
над головой. Под его тяжестью половицы пронзительно заскрипели. Но тут
завелся сосед-пьянчуга Бриджер: "Да заткнитесь вы там! Дайте человеку
поспать, чтоб вас черти побрали!"
Саломон подкрался к стене и заколотил по ней. Стояла середина
августа, было душно, парило, и воздух в квартире словно бы загустел; лоб
Саломона блестел от пота, а футболка была в мокрых пятнах.
- Сам туда катись! Кого это ты посылаешь к черту? Вот приду, намылю
жопу твою тощую, ты... - Его внимание привлекло какое-то движение: по
полу, точно надменный черный лимузин, мчался таракан. - Сукин сын! -
взвизгнул Саломон, в два прыжка догнал насекомое и обрушил на него башмак.
Для таракана настал Судный День. Скрипя зубами, Саломон безжалостно давил.
С подбородков капал пот. Хруп - и Саломон размазал внутренности насекомого
по полу.
Уловив уголком глаза еще какое-то движение, он обернулся - сплошная
стена живота - и посмотрел на того, кого считал тараканом другой породы.
- А тебе какого черта надо?
Разумеется, Чико не ответил. Он на четвереньках вполз в комнату и
теперь сидел на корточках, слегка склонив набок непомерно большую голову.
- Эй! - сказал Саломон. - Хочешь поглядеть что-то занятное? - Он
ухмыльнулся, показав гнилые зубы.
Чико тоже осклабился. С мясистого смуглого лица глядели разные глаза;
один был глубоко посаженный, темный, а другой - совершенно белый: мертвый
слепой камушек.
- Взаправду занятное! Хочешь поглядеть? - Саломон, продолжая
ухмыляться, утвердительно качнул головой, и, подражая ему, Чико тоже
ухмыльнулся и кивнул. - Тогда иди сюда. Сюда, сюда. - Он показал пальцем
на желтые, поблескивающие тараканьи внутренности, лежавшие на полу.
Ничего не подозревающий Чико энергично пополз к Саломону. Тот
отступил.
- Вот туточки, - сказал он и притронулся к влажно поблескивающей
кашице носком ботинка. - А на вкус-то чисто конфета! Ням-ням! Ну-ка,
давай, лизни!
Чико уже был над желтым мазком. Он посмотрел на пятно, потом
единственным темным глазом снизу вверх вопросительно взглянул на Саломона.
- Ням-ням! - повторил Саломон и погладил себя по животу.
Чико нагнул голову и высунул язык.
- Чико!
Высокий, нервный женский голос остановил Чико, прежде чем он добрался
до пятна. Чико поднял голову и сел, глядя на мать. Шея под тяжестью головы
незамедлительно начала напрягаться, отчего череп склонился несколько
набок.
- Не делай этого, - сказала женщина Чико и помотала головой. - Нет.
Чико заморгал здоровым глазом. Он поджал губы, беззвучно выговорил
нет и отполз от дохлого таракана.
София вся дрожала. Она сердито сверкала глазами на Саломона, тонкие
руки висели вдоль тела, пальцы были сжаты в кулаки.
- Как ты мог... такое?
Он пожал плечами; ухмылка стала чуть менее широкой, точно рот
Саломона был раной, оставленной очень острым ножом.
- Я просто шутил с ним, вот и все. Я не позволил бы ему сделать это.
- Иди сюда, Чико, - позвала София, и двенадцатилетний мальчик быстро
подполз к матери. Он притулился головой к ее ноге, как могла бы
притулиться собака, и София коснулась курчавых черных волос.
- Больно уж серьезно ты все воспринимаешь, - сказал Саломон и пинком
отправил раздавленного таракана в угол. Ему нравилось их убивать;
подбирать трупы было делом Софии. - Заткнись! - проревел он в стену
Бриджеру - тот все еще кричал, что в этом гнойнике, в этой чертовой дыре,
ни дна ей, ни покрышки, человеку никогда нельзя выспаться. Бриджер умолк,
зная, когда не следует лезть на рожон и искушать судьбу. В квартире этажом
ниже чета Кардинса тоже хранила молчание, не желая, чтобы потолок рухнул
им на голову. Но в комнате роились иные звуки, долетавшие и из открытого
окна, и из нутра убогого дома: неотступный, сводящий с ума рев уличного
движения на Ист-Ривер-драйв; два голоса, мужской и женский, громко
переругивающиеся на замусоренном бетонном квадрате, который район именовал
"парком"; рев пущенного на полную громкость стереомагнитофона; громкое
хлюпанье и урчание перегруженного водопровода и стрекот вентиляторов,
которые в жаре и духоте были абсолютно бесполезны. Саломон уселся в
любимое кресло с продавленным сиденьем, из-под которого свисали пружины. -
Принеси-ка пивка, - велел он.
- Возьми сам.
- Я сказал... принеси пива. - Он повернул голову и уставился на Софию
глазами, грозившими уничтожить.
София выдержала его взгляд. Миниатюрная, темноволосая, с безжизненным
лицом, она сжала губы и не двинулась с места; она походила на крепкий
тростник, гнущийся под напором надвигающейся бури.
Большие костяшки пальцев Саломона задвигались.
- Если мне придется встать с этого кресла, - спокойно сказал он, - ты
крупно пожалеешь.
Жалеть Софии уже приходилось. Однажды Саломон отвесил ей такую
пощечину, что голова у нее три дня гудела, как колокол Санта-Марии. В
другой раз он отшвырнул ее к стене и переломал бы ей все ребра, не
пригрози Бриджер сходить за полицией. Правда, хуже всего было в тот раз,
когда Саломон пнул Чико и синяк с плеча мальчика не сходил целую неделю. В
нынешний переплет они угодили из-за нее, не из-за Чико, и всякий раз,
когда страдал сын, сердце Софии разрывалось на части.
Саломон положил руки на подлокотники, готовясь подняться с кресла.
София повернулась и сделала те четыре шага, что отделяли комнату от
каморки, служившей кухней. Она открыла тарахтящий холодильник, содержимое
которого представляло собой сборную солянку: разнообразнейшие остатки и
объедки, коробки со всякой съедобной всячиной и бутылки с пивом, самым
дешевым, какое нашел Саломон. Саломон вновь устроился в кресле, полностью
игнорируя Чико, бездумно ползавшего по полу туда-назад. Тараканище
никчемный, думал Саломон. Следовало бы раздавить это отродье. Избавить от
жалкого существования, от страданий. Черт, да разве лучше быть глухим,
немым и полу-слепым? Все равно, рассуждал Саломон, башка у пацана пустая.
Ни капли мозгов. Даже ходить этот кретин и то не может. Только ползает на
карачках, путается под ногами, идиот придурошный. Вот кабы он мог выйти из
дома да подсуетиться где-нибудь насчет деньжат, может, было бы другое
дело, но, насколько понимал Саломон, Чико лишь занимал место, жрал и срал.
"Ты, ноль без палочки", - сказал он и посмотрел на мальчика. Чико, отыскав
свой обычный угол, сидел там и ухмылялся.
- И чего это тебе все кажется таким смешным, едрена мать! - фыркнул
Саломон. - Поработал бы в доках на разгрузке, как я каждый вечер вкалываю,
- небось, поменьше бы лыбился, дебил чертов!
София принесла пиво. Он вырвал бутылку у нее из рук, отвинтил
крышечку, отшвырнул и большими, жадными глотками выхлебал содержимое.
- Скажи ему, чтоб перестал, - велел он Софии.
- Что перестал?
- Ухмыляться. Скажи, чтоб перестал лыбиться и еще - чтоб перестал
глазеть на меня.
- Чико тебе ничего плохого не делает.
- С души воротит смотреть на его чертову уродскую рожу! - закричал
Саломон. Он увидел, как мелькнуло что-то темное: мимо ноги Чико вдоль
треснувшего плинтуса пробежал таракан. По носу Саломона покатилась
бисеринка пота, но он утерся раньше, чем капля добралась до кончика. -
Печет, - сказал он. - Не выношу жарынь. Голова от нее трещит. - В
последнее время голова у Маркуса Саломона болела чрезвычайно часто. А все
этот дом, подумал он. Грязные стены и окошко на пожарную лестницу. Черные
волосы Софии, в тридцать два года уже пронизанные седыми прядями, и
отчужденная усмешка Чико. Нужна какая-то перемена, смена обстановки, не то
он сойдет с ума. Вообще, какого черта он связался с этой бабой и ее
дебильным чадом? Ответ был достаточно ясен: чтоб было, кому приносить
пиво, стирать шмотки и раздвигать ноги, когда Саломон того хотел. Больше
на нее никто бы не позарился, а тем, кто занимался социальным
обеспечением, довольно было бы поставить примерно одну подпись, чтобы
упечь Чико в приют к другим таким же кретинам. Саломон погладил прохладной
бутылкой лоб. Поглядев в угол, на Чико, он увидел, что мальчишка
по-прежнему улыбается. Так Чико мог сидеть часами. Эта ухмылка; в ней было
что-то такое, что действовало Саломону на нервы. Позади Чико вверх по
стене вдруг пробежал здоровенный черный таракан, и Саломон взорвался,
словно выдернули чеку. - К чертям собачьим! - заорал он и запустил в
таракана полупустой пивной бутылкой.
София завизжала. Бутылка угодила в стену прямо под тараканом, шестью
или семью дюймами выше вздутого черепа Чико (но не разбилась, только
расплескала повсюду пиво), упала и покатилась по полу, а таракан метнулся
вверх по стене и юркнул в щель. Чико сидел совершенно неподвижно и
ухмылялся.
- Сдурел! - закричала София. - Псих ненормальный! - Она опустилась на
колени, прижала сына к себе, и Чико обнял ее худыми смуглыми руками.
- Пусть перестанет пялить на меня зенки! Заставь его! - Саломон
вскочил; толстое брюхо и подбородки тряслись от бешеной злобы - на Чико,
на черных блестящих тараканов, которых, кажется, приходилось убивать снова
и снова, на простеганные трещинами стены и ревущий шум Ист-Ривер-драйв. -
Я ему всю харю набок сверну, мама родная не узнает, вот те крест!
София ухватила Чико за подбородок. Тяжелая голова сопротивлялась, но
Софии все-таки удалось отвернуть лицо Чико от Саломона. Привалившись
головой к плечу матери, мальчик испустил тихий бессильный вздох.
- Пойду прогуляюсь, - объявил Саломон. Ему было досадно - не потому,
что он бросил в Чико бутылкой; потому, что пиво пропало зря. Он покинул
комнату, вышел за дверь и двинулся в конец коридора, к общей уборной.
София покачивала сына в своих объятиях. "Хватит верещать!" - крикнул
кто-то в коридоре. Где-то играло радио, от стены к стене гулял громовой
рэп. Откуда-то наплывал горьковато-сладкий запах: в одной из нежилых,
заброшенных квартир, служивших теперь прибежищем наркоманам и торговцам
наркотиками, химичили с кокаином. Далекий вой полицейской сирены породил
за дверью напротив панический быстрый топот, но сирена мало-помалу
затихла, и топот смолк. Как она дошла до жизни такой, София не знала.
Нет-нет, решила она, неправда. Она отлично знала - как. Обычная история:
нищета, оскорбления и жестокие побои от отца - по крайней мере, мать Софии
называла того человека ее отцом. По ходу сюжета София в четырнадцать лет
становилась дешевой проституткой, промышлявшей в испанском Гарлеме; игла,
кокаин, обчищенные карманы туристов на Сорок второй улице. История из тех,
что, единожды начав разматывать, обратно уже не смотаешь. Софии случалось
оказываться и на распутье, когда требовалось принять решение... но она
неизменно выбирала улицу, погруженную во мрак. Тогда она была молода, ее
тянуло к острым ощущениям. Кто был отцом Чико, она, честно говоря, не
знала: возможно, торговец, который сказал, что он из Олбани и жена к нему
охладела, возможно, толкач с Тридцать восьмой улицы, тот, что носил в носу
булавки, а может быть, один из множества безликих клиентов, тенями
проходивших сквозь одурманенное сознание. Но София знала, что ее грех так
раздул голову младенца еще в утробе и превратил малыша в бессловесного
страдальца. Грех, а еще то, что как-то раз ее спустили с лестницы с
ребенком на руках. Такова жизнь. София боялась Саломона, но боялась и
лишиться Чико. Кроме сына, у нее ничего не было и ничего уже не
предвиделось. Пусть Саломон жестокий, бесчувственный и грубый, зато он не
выкинет их на улицу и не изобьет слишком сильно; уж больно ему нравится ее
пособие по безработице плюс те деньги, которые она получает на содержание
ребенка с задержкой в развитии. София любила Чико; он нуждался в ней и она
не желала отдавать его в холодные, равнодушные руки государственного
учреждения.
София прислонилась головой к голове Чико и прикрыла глаза. Совсем
молоденькой девочкой она часто мечтала о ребенке... и в мечтах дитя
представало безупречным, счастливым, здоровым мальчуганом, полным любви,
благодати и... да, и чудес. Она пригладила Чико волосы и почувствовала на
щеке пальцы сына. София открыла глаза и посмотрела на него, на
единственный темный глаз и на мертвый, белый. Пальцы Чико легкими
касаниями путешествовали по ее лицу; София схватила руку сына и ласково
придержала. Пальцы у него были длинные, тонкие. Руки врача, подумала она.
Целителя. Если бы только... если бы только...
София посмотрела в окно. В знойных серых тучах над Ист-Ривер виднелся
осколок синевы. "Все еще переменится, - зашептала она на ухо Чико. - Не
всегда будет так, как сейчас. Придет Иисус, и все изменится. В одно
мгновенье, когда ты меньше всего ожидаешь. Придет Он в белых одеждах,
Чико, и возложит на тебя руки свои. Он возложит руки свои на нас обоих, и
тогда, о, тогда мы взлетим над этим миром - высоко, так высоко... Ты
веришь мне?"
Чико не сводил с нее здорового глаза, а его ухмылка то появлялась, то
исчезала.
- Ибо обещано, - прошептала она. - Будет сотворено все новое. Всяк
будет здрав телом и всяк обретет свободу. И мы с тобой, Чико. И мы с
тобой.
Открылась и с глухим хлопком закрылась входная дверь. Саломон
спросил:
- О чем шепчемся? Обо мне?
- Нет, - сказала она. - Не о тебе.
- Оно бы лучше. А то как бы я кой-кому не надраил жопу. - Пустая
угроза, оба это знали. Саломон рыгнул - отрыжка походила на дробь басового
барабана - и двинулся через комнату. Перед ним по полу прошмыгнул еще один
таракан. - Едрена мать! Откуда они лезут, сволочи? - Понятное дело, в
стенах этих тварей, должно быть, обреталось видимо-невидимо, но, сколько
Саломон ни убивал, дом кишел ими. Из-под кресла выскочил второй таракан,
крупнее первого. Саломон взревел, вынес ногу вперед и притопнул. Таракан с
перебитой спиной завертелся на месте. Ботинок Саломона опустился вторично,
а когда поднялся, таракан остался лежать, превращенный в нечто желтое,
слизистое, кашицеобразное. - Свихнешься с этими тварями! - пожаловался
Саломон. - Куда ни глянешь, сидит новый!
- Потому что жарко, - объяснила София. - Когда жарко, они всегда
вылазят.
- Ага. - Он утер потную шею и коротко глянул на Чико. Опять эта
ухмылка. - Что смешного? Ну, придурок! Что, черт побери, смешного?
- Не разговаривай с ним так! Он понимает твой тон.
- Черта с два он понимает! - хмыкнул Саломон. - Там, где положено
быть мозгам, у него большая дырка!
София встала. Желудок у нее сводила судорога, зато лицо оживилось,
глаза блестели. Бывая рядом с Чико - касаясь его - она неизменно
чувствовала себя такой сильной, такой... полной надежд.
- Чико - мой сын, - в ее голосе звучала спокойная сила. - Если ты
хочешь, чтобы мы ушли, мы уйдем. Только скажи, и мы уберемся отсюда.
- Да уж. Рассказывай!
- Нам уже приходилось жить на улице. - Сердце Софии тяжело
колотилось, но слова, вскипая, переливались через край. - Можно и еще
пожить.
- Ага, готов поспорить, что люди из соцобеспечения будут в восторге!
- Утрясется, - сказала София, и сердце у нее в груди подпрыгнуло;
впервые за очень долгое время она действительно поверила в это. - Вот
увидишь. Все утрясется.
- Угу. Покажи мне еще одно чудо, и я сделаю тебя святой. - Он гулко
захохотал, но смех звучал принужденно. София не пятилась от него. Она
стояла, вскинув подбородок и распрямив спину. Иногда она становилась
такой, но ненадолго. По полу, чуть ли не под ногой у Саломона, пробежал
еще один таракан. Саломон притопнул, но проворства таракану было не
занимать.
- Я не шучу, - сказала София. - Мой сын - человек. Я хочу, чтобы ты
начал обращаться с ним по-человечески.
- Да-да-да. - Саломон отмахнулся. Он не любил говорить с Софией,
когда в ее голосе чувствовалась сила; он тогда невольно казался себе
слабым. И вообще, для скандала было слишком жарко. - Мне надо собираться
на работу, - сказал он и, начиная стаскивать волглую футболку, двинулся в
коридор. Мысленно он уже переключился на бесконечные ряды ящиков, сходящих
с ленты конвейера, и на грохочущие грузовики, подъезжающие, чтобы увезти
их. Саломон знал, что будет заниматься этим до конца своих дней. Все
дерьмо, сказал он себе. Даже сама жизнь.
София стояла в комнате, Чико скорчился в своем углу. Ее сердце
по-прежнему сильно билось. Она ожидала удара и приготовилась принять его.
Возможно, это еще впереди... или нет? Она посмотрела на Чико; лицо
мальчика дышало покоем, голову он склонил набок, точно слышал музыку,
которую Софии никогда не услышать. Она поглядела в окно, на тучи над
рекой. Немного же в небе синевы. Но, может быть, завтра... Саломон уходил
на работу. Ему понадобится обед. София вышла в кухню соорудить ему из
лежащих в холодильнике остатков сэндвич.
Чико еще немного посидел в углу. Потом уставился на что-то на полу и
пополз туда. Голова все время норовила клюнуть носом пол, и Чико пережил
трудный момент, когда ее тяжесть грозила опрокинуть его.
- Горчицу класть? - крикнула София.
Чико подобрал дохлого таракана, которого недавно раздавил Саломон. Он
подержал его на ладони, внимательно рассматривая здоровым глазом. Потом
сжал пальцы и ухмыльнулся.
- Что? - переспросил Саломон.
Рука Чико подрагивала - совсем чуть-чуть.
Он раскрыл ладонь, и таракан, быстро перебирая лапками, пробежал по
его пальцам, упал на пол и метнулся в щель под плинтусом.
- Горчицу! - повторила София. - На сэндвич!
Чико подполз к следующему дохлому таракану. Взял его, зажал в ладони.
Ухмыльнулся, блестя глазами. Таракан протиснулся у него между пальцев,
стрелой метнулся прочь. Исчез в стене.
- Да, - решил Саломон. Он подавленно вздохнул. - Все равно.
Сквозь выходящее на пожарную лестницу окошко с Ист-Ривер-драйв несся
неумолчный шум уличного движения. Во всю мочь орал стереомагнитофон. В
трубах хлюпало и стонало, стрекотали бесполезные в такую жару вентиляторы,
и тараканы возвращались в свои щели.
Роберт МАК-КАММОН
ОН ПОСТУЧИТСЯ В ВАШУ ДВЕРЬ
1
В самом сердце Юга в канун Дня Всех Святых, Хэллоуин, обычно бывает
тепло, можно ходить без пиджака. Но когда солнце начинает садиться, в
воздухе возникает некое предвестие зимы. Лужицы тени сгущаются,
вытягиваются, а холмы Алабамы превращаются в мрачные черно-оранжевые
гобелены.
Добравшись домой с цементного завода в Барримор-Кроссинг, Дэн
Берджесс обнаружил, что Карен с Джейми трудятся над подносом с домашними
конфетами в форме крохотных тыквочек. Любопытной, как белочка, трехлетней
Джейми не терпелось попробовать леденцы. "Это для ряженых, киска", - в
третий или четвертый раз терпеливо объясняла ей Карен. И мать, и дочь были
светловолосы; впрочем, Джейми унаследовала от Дэна карие глаза. У Карен
глаза были голубыми, точно алабамское озеро погожим днем.
Подкравшись сзади, Дэн обнял жену и, заглядывая ей через плечо,
посмотрел на конфеты. Его охватило то чувство удовлетворения, которое
заставляет жизнь казаться восхитительно полной. Дэн был высоким, с худым,
обветренным от постоянной работы под открытым небом лицом, кудрявыми
темно-каштановыми волосами и нуждающейся в стрижке бородой.
- Ну, девчата, тут у вас здорово хэллоуинисто! - протянул он и, когда
Джейми потянулась к нему, подхватил ее на руки.
- Тыкочки! - ликующе сообщила Джейми.
- Надеюсь, вечером к нам заглянут какие-нибудь ряженые, - сказал Дэн.
- Точно-то не сказать, больно уж мы далеко от города. - Снятый ими
сельский домик на две спальни, отделенный от главного шоссе парой акров
холмистой, поросшей лесом земли, входил в ту часть Барримор-Кроссинг,
которая называлась Эссекс. Деловой район Барримор-Кроссинг лежал четырьмя
милями восточнее, а обитатели Эссекса, община, насчитывавшая около
тридцати пяти человек, жили в таких же домах, как у Дэна - уютных,
удобных, со всех сторон окруженных лесом, в котором запросто можно было
встретить оленя, перепелку, опоссума или лису. Сидя по вечерам на парадном
крылечке, Дэн видел на холмах далекие огоньки - лампочки над дверями
других эссекских домов. Здесь все дышало миром и покоем. Тихое местечко. И
еще (Дэн твердо это знал) счастливое. Они переехали сюда из Бирмингема в
феврале, когда закрылся сталепрокатный завод, и с тех самых пор им все
время везло.
- Может, кто и забредет, - Карен принялась делать тыквочкам глаза из
крупинок серебристого сахара. - Миссис Кросли сказала, что всякий раз
является компания ребятишек из города. Если нам нечем будет откупиться,
очень может быть, что они закидают наш дом яйцами!
- Халя-ин! - Джейми возбужденно тыкала пальчиком в конфеты, отчаянно
извиваясь, чтобы ее спустили с рук.
- Ох, чуть не забыла! - Карен слизнула с пальца серебристую крупинку,
прошла через кухню к висевшей у телефона пробковой доске, куда они
прикалывали записки, и сняла оттуда одну из бумажек, державшуюся на
воткнутой в пробку кнопке с синей пластиковой шляпкой. - В четыре часа
звонил мистер Хатэвэй. - Она подала Дэну записку, и Дэн поставил Джейми на
пол. - Он хочет, чтобы ты приехал к нему домой на какое-то собрание.
- На собрание? - Дэн посмотрел на записку. Там говорилось: "Рой
Хатэвэй. У него дома, в 6:30". Хатэвэй был тем самым агентом по торговле
недвижимостью, который сдал им этот дом. Он жил по другую сторону шоссе,
там, где долина, изогнувшись, уходила в холмы. - В Хэллоуин? Он не сказал,
зачем?
- Не-а. Правда, сказал, что это важно. Он сказал, что тебя ждут и что
это не телефонный разговор.
Дэн негромко хмыкнул. Ему нравился Рой Хатэвэй, который буквально на
ушах стоял, чтобы найти им этот дом. Дэн взглянул на свои новые часы - их
он получил бесплатно, оказавшись тысячным покупателем пикапа в
бирмингемском автомагазине. Почти половина шестого. Он успеет принять душ
и съесть сэндвич с ветчиной, а потом поедет посмотрит, что же такого
важного хотел ему сказать Рой.
- Ладно, - сказал он. - Я выясню, чего он хочет.
- Когда вернешься, кто-то тут будет клоуном, - сказала Карен, лукаво
поглядывая на Джейми.
- Я! Я буду кловуном, папа!
Дэн усмехнулся, глядя на дочурку, и, переполняемый чувствами,
отправился в душ.
Быстро темнело. Дэн ехал на своем белом пикапе по петляющему
проселку, который вел к дому Хатэвэя. Фары выхватили из темноты оленя,
стрелой метнувшегося через дорогу перед грузовиком. На западе, за кряжем
холмов, закатное солнце выкрасило небо в ярко-апельсиновый цвет.
Собрание, с тревогой думал Дэн. В чем дело, почему нельзя было
подождать? Он гадал, не имеет ли это отношения к последнему взносу
арендной платы. Нет-нет; времена чеков, которые не могли быть оплачены
банком, и пылающих гневом домохозяев прошли. Денег на счету лежало более
чем достаточно. В августе Дэн получил письмо, в котором говорилось, что
они выиграли пять тысяч долларов на конкурсе, который провел барриморский
магазин "Пищевой Гигант". Карен даже не помнила, заполняла ли входной
квиток. Дэн смог полностью расплатиться за новый грузовик-пикап и купить
Карен предмет ее вожделений, цветной телевизор. С тех пор, как в апреле он
получил повышение на цементном заводе и из загрузчика гравия стал
бригадиром, он зарабатывал больше, чем когда-либо. Поэтому проблема
заключалась не в деньгах. Тогда в чем же?
Он любил Эссекс. Свежий воздух, пение птиц, стелющийся по земле
утренний туман, который подобно кружеву льнет к деревьям в осеннем
уборе... После бирмингемского смога и жесткого ритма жизни большого
города, после травмы, связанной с потерей работы и существованием на
пособие, тихий Эссекс был истинным благословением; он врачевал душу.
Дэн верил в удачу. Оглядываясь на прошлое, можно было сказать, что,
когда он потерял работу на заводе, ему повезло, ведь иначе он никогда не
обрел бы Эссекс. Как-то майским днем, заглянув в барриморский магазин
скобяных изделий, где торговали и охотничьим снаряжением, Дэн восхитился
выставленной в витрине двустволкой - дробовиком "Ремингтон". Подошел
управляющий; они битый час проговорили о ружьях и охоте. Когда Дэн уже
уходил, управляющий отпер витрину и сказал: "Дэн, я хочу, чтоб ты испытал
эту малышку. Ну же, бери! Модель новая, и людям из "Ремингтона" хочется
знать, как она придется нашему брату, понравится или нет. Возьми-ка ее с
собой. Отдашь парой диких индюшек, да еще, коли ружье понравится,
расскажешь остальным, где купить такое же, слышишь?"
Поразительно, думал Дэн. Они с Карен жили в каком-то фантастическом
сне. Повышение на заводе свалилось, как снег на голову. Отношение к Дэну
было уважительным. Карен с Джейми такими счастливыми и радостными он еще
никогда не видел. Только в прошлом месяце женщина, с которой Карен
познакомилась в баптистской церкви, отдала им богатый урожай овощей со
своего огорода - хватит до самой зимы. Единственное, что можно было бы с
большой натяжкой назвать неприятностью, припомнил Дэн, это то, как он
выставил себя дураком в конторе у Роя Хатэвэя. Он тогда порезал палец
острым кусочком пластмассы, отколовшимся от ручки, которой он подписывал
договор об аренде, и залил весь бланк кровью. Дэн понимал, помнить такое
глупо, однако инцидент засел в памяти, поскольку Дэн тогда понадеялся, что
это не дурное предзнаменование. Теперь-то
...Закладка в соц.сетях
