Жанр: Триллер
Рассказы
...неуверенно посмотрела на них, быстро оглянулась на ребятишек
в маскарадных костюмах, потом жестом указала на заднее сиденье.-- Так и
быть, залезайте.
Они благодарно забрались в машину; женщина надавила на педаль газа.
Карен укачивала на коленях всхлипывающую дочку, а голос Дэна, когда он
сказал "теперь порядок; теперь-то все будет хорошо", дрожал. Одетые призраками
детишки с любопытством пялились на них через спинку сиденья.
— В аварию попали, говорите? — спросила женщина и, когда Дэн кивнул,
посмотрела в зеркало заднего вида.-- А где ваша машина? — Один из малышей
тихонько хихикнул.
И в это мгновение что-то сырое и липкое шлепнулось Дэну на щеку и
медленно потекло по ней. Он коснулся этой жидкости и посмотрел на свои
пальцы. Слюни, подумал он. Это похоже на...
Еще одна капля угодила ему на лоб.
Он задрал голову и посмотрел на крышу салона.
У фургона были зубы. Из влажной серой крыши выступали длинные зазубренные
клыки; такие же клыки медленно поднимались из пола. С них капала
густая тягучая слюна.
Дэн услышал истошный крик жены и захохотал — захохотал страшно,
безудержно, и этот смех, который невозможно было обуздать, стремительно отбросил
его за грань безумия.
— Кто не хочет горя знать, отступного должен дать, Дэн,-- промолвило
существо, сидевшее за рулем.
Последней связной мыслью Дэна была та, что уж Дьявол-то само собой
может позволить себе явиться в таком вот сногсшибательном карнавальном костюме.
Клыкастые челюсти захлопнулись и задвигались, словно мельничные
жернова.
А потом фургон, теперь больше похожий на огромного таракана, сполз
с дороги и быстро побежал через поле к темным холмам, где торжествующе визжал
хэллоуиновский ветер.
ЧИКО""5""
— Все — дерьмо,-- объявил Маркус Саломон после очередного изрядного
глотка эликсира мудрости. Он допил пиво и поставил глухо звякнувшую бутылку
на ободранный стол возле своего кресла. Шум выпугнул из-под выступающего
края переполненной пепельницы прятавшегося там таракана, и тот бежал
в поисках более надежного укрытия.-- Матерь Божья! — возопил Саломон,
поскольку таракан — блестящий, черный экземпляр добрых два дюйма длиной -
- перепрыгнул на ручку кресла и заскользил по ней, неистово перебирая лапками.
Саломон ахнул по таракану пивной бутылкой, промазал, таракан пробежал
по креслу вниз, очутился на полу и пулей метнулся к одной из трещин, которые
во множестве тянулись вдоль плинтуса. У Саломона было выпирающее "пивное"
брюхо и целый каскад подбородков, однако проворства он все еще не утратил;
во всяком случае, он оказался шустрее, чем ожидал таракан. Выскользнув
из кресла, Саломон грузно протопал по комнате и придавил таракана ногой,
прежде чем насекомое сумело втиснуться в щелку.
— Гаденыш! — негодующе кипел он.-- Ну, сволочь маленькая! — Он перенес
на ногу всю свою тяжесть, и раздавшееся хруп превратило его презрительную
ухмылку в довольную усмешку.-- Что, взял я тебя за жопу, а? — Он растер
таракана по полу, точно это был окурок, и задрал ногу, чтоб полюбоваться
итогом кровавой расправы. Таракана разорвало почти пополам, брюшко вдавилось
в половицы. Единственная лапка слабо подергивалась.-- Вот тебе, паразит!
— сказал Саломон... но не успел он договорить, как еще один черный таракан,
выскочив из щели под плинтусом, побежал мимо своего мертвого товарища
в противоположном направлении. Яростно взревев (крик этот сотряс тонкие
стены и грязное стекло в открытом окошке, выходящем на пожарную лестницу),
Саломон погнался за ним, тяжело бухая ногами в пол. Второй таракан
оказался проворнее и хитрее первого и попытался забраться под вытертый коричневый
коврик, лежавший за порогом гостиной, там, где начинался ведший в
глубь квартиры узкий коридорчик. Однако Саломон был опытным убийцей;
дважды он промахивался, но на третий раз оглушил таракана, и тот сбился с
курса. Четвертый удар башмака о пол смял насекомое; от пятого таракан лопнул.
Саломон опустил на таракана все свои двести тридцать семь фунтов, растирая
его по доскам. В пол снизу застучали — вероятно, шваброй,-- и чей-то голос
прокричал: "Эй, там, наверху! Хватит шуметь! Весь дом развалите, будь он
неладен!"
— Я тебе жопу развалю, рыло обезьянское! — заорал Саломон, адресуясь
к миссис Кардинса, старухе, которая жила этажом ниже. Сразу же раздался
тонкий, взвинченный до бабьего визга голос мистера Кардинсы, в котором звучало
плохо скрываемое бешенство: "Нечего так разговаривать с моей женой!
Да я к тебе легавых вызову, сволочь!"
— Давай-давай, вызывай! — прокричал Саломон и притопнул еще разок.--
Может, им захочется потолковать с твоим племянничком про то, кто же
это в нашем доме всю наркоту продает! Давай, звони! — Это утихомирило супругов
Кардинса, а Саломон обеими ногами нарочито громко затопал по полу у
них над головой. Под его тяжестью половицы пронзительно заскрипели. Но
тут завелся сосед-пьянчуга Бриджер: "Да заткнитесь вы там! Дайте человеку поспать,
чтоб вас черти побрали!"
Саломон подкрался к стене и заколотил по ней. Стояла середина августа,
было душно, парило, и воздух в квартире словно бы загустел; лоб Саломона
блестел от пота, а футболка была в мокрых пятнах.-- Сам туда катись! Кого
это ты посылаешь к черту? Вот приду, намылю жопу твою тощую, ты...-- Его
внимание привлекло какое-то движение: по полу, точно надменный черный лимузин,
мчался таракан.-- Сукин сын! — взвизгнул Саломон, в два прыжка догнал
насекомое и обрушил на него башмак. Для таракана настал Судный День.
Скрипя зубами, Саломон безжалостно давил. С подбородков капал пот. Хруп --
и Саломон размазал внутренности насекомого по полу.
Уловив уголком глаза еще какое-то движение, он обернулся — сплошная
стена живота — и посмотрел на того, кого считал тараканом другой породы.--
А тебе какого черта надо?
Разумеется, Чико не ответил. Он на четвереньках вполз в комнату и теперь
сидел на корточках, слегка склонив набок непомерно большую голову.
— Эй! — сказал Саломон.-- Хочешь поглядеть что-то занятное? — Он ухмыльнулся,
показав гнилые зубы.
Чико тоже осклабился. С мясистого смуглого лица глядели разные глаза;
один был глубоко посаженный, темный, а другой — совершенно белый: мертвый
слепой камушек.
— Взаправду занятное! Хочешь поглядеть? — Саломон, продолжая ухмыляться,
утвердительно качнул головой, и, подражая ему, Чико тоже ухмыльнулся
и кивнул.-- Тогда иди сюда. Сюда, сюда.-- Он показал пальцем на желтые,
поблескивающие тараканьи внутренности, лежавшие на полу.
Ничего не подозревающий Чико энергично пополз к Саломону. Тот отступил.--
Вот туточки,-- сказал он и притронулся к влажно поблескивающей кашице
носком ботинка.-- А на вкус-то чисто конфета! Ням-ням! Ну-ка, давай,
лизни!
Чико уже был над желтым мазком. Он посмотрел на пятно, потом единственным
темным глазом снизу вверх вопросительно взглянул на Саломона.
— Ням-ням! — повторил Саломон и погладил себя по животу.
Чико нагнул голову и высунул язык.
— Чико!
Высокий, нервный женский голос остановил Чико, прежде чем он добрался
до пятна. Чико поднял голову и сел, глядя на мать. Шея под тяжестью
головы незамедлительно начала напрягаться, отчего череп склонился несколько
набок.
— Не делай этого,-- сказала женщина Чико и помотала головой.-- Нет.
Чико заморгал здоровым глазом. Он поджал губы, беззвучно выговорил
нет и отполз от дохлого таракана.
София вся дрожала. Она сердито сверкала глазами на Саломона, тонкие
руки висели вдоль тела, пальцы были сжаты в кулаки.
— Как ты мог... такое?
Он пожал плечами; ухмылка стала чуть менее широкой, точно рот Саломона
был раной, оставленной очень острым ножом.
— Я просто шутил с ним, вот и все. Я не позволил бы ему сделать это.
— Иди сюда, Чико,-- позвала София, и двенадцатилетний мальчик быстро
подполз к матери. Он притулился головой к ее ноге, как могла бы притулиться
собака, и София коснулась курчавых черных волос.
— Больно уж серьезно ты все воспринимаешь,-- сказал Саломон и пинком
отправил раздавленного таракана в угол. Ему нравилось их убивать; подбирать
трупы было делом Софии.-- Заткнись! — проревел он в стену Бриджеру --
тот все еще кричал, что в этом гнойнике, в этой чертовой дыре, ни дна ей, ни
покрышки, человеку никогда нельзя выспаться. Бриджер умолк, зная, когда не
следует лезть на рожон и искушать судьбу. В квартире этажом ниже чета Кардинса
тоже хранила молчание, не желая, чтобы потолок рухнул им на голову.
Но в комнате роились иные звуки, долетавшие и из открытого окна, и из нутра
убогого дома: неотступный, сводящий с ума рев уличного движения на Ист-Ривер-драйв;
два голоса, мужской и женский, громко переругивающиеся на замусоренном
бетонном квадрате, который район именовал "парком"; рев пущенного
на полную громкость стереомагнитофона; громкое хлюпанье и урчание перегруженного
водопровода и стрекот вентиляторов, которые в жаре и духоте были
абсолютно бесполезны. Саломон уселся в любимое кресло с продавленным
сиденьем, из-под которого свисали пружины.-- Принеси-ка пивка,-- велел он.
— Возьми сам.
— Я сказал... принеси пива.-- Он повернул голову и уставился на Софию
глазами, грозившими уничтожить.
София выдержала его взгляд. Миниатюрная, темноволосая, с безжизненным
лицом, она сжала губы и не двинулась с места; она походила на крепкий
тростник, гнущийся под напором надвигающейся бури.
Большие костяшки пальцев Саломона задвигались.
— Если мне придется встать с этого кресла,-- спокойно сказал он,-- ты
крупно пожалеешь.
Жалеть Софии уже приходилось. Однажды Саломон отвесил ей такую
пощечину, что голова у нее три дня гудела, как колокол Санта-Марии. В другой
раз он отшвырнул ее к стене и переломал бы ей все ребра, не пригрози
Бриджер сходить за полицией. Правда, хуже всего было в тот раз, когда Саломон
пнул Чико и синяк с плеча мальчика не сходил целую неделю. В нынешний
переплет они угодили из-за нее, не из-за Чико, и всякий раз, когда страдал сын,
сердце Софии разрывалось на части.
Саломон положил руки на подлокотники, готовясь подняться с кресла.
София повернулась и сделала те четыре шага, что отделяли комнату от
каморки, служившей кухней. Она открыла тарахтящий холодильник, содержимое
которого представляло собой сборную солянку: разнообразнейшие остатки
и объедки, коробки со всякой съедобной всячиной и бутылки с пивом, самым
дешевым, какое нашел Саломон. Саломон вновь устроился в кресле, полностью
игнорируя Чико, бездумно ползавшего по полу туда-назад. Тараканище никчемный,
думал Саломон. Следовало бы раздавить это отродье. Избавить от
жалкого существования, от страданий. Черт, да разве лучше быть глухим, немым
и полу-слепым? Все равно, рассуждал Саломон, башка у пацана пустая. Ни
капли мозгов. Даже ходить этот кретин и то не может. Только ползает на карачках,
путается под ногами, идиот придурошный. Вот кабы он мог выйти из
дома да подсуетиться где-нибудь насчет деньжат, может, было бы другое дело,
но, насколько понимал Саломон, Чико лишь занимал место, жрал и срал. "Ты,
ноль без палочки",-- сказал он и посмотрел на мальчика. Чико, отыскав свой
обычный угол, сидел там и ухмылялся.
— И чего это тебе все кажется таким смешным, едрена мать! — фыркнул
Саломон.-- Поработал бы в доках на разгрузке, как я каждый вечер вкалываю,-
- небось, поменьше бы лыбился, дебил чертов!
София принесла пиво. Он вырвал бутылку у нее из рук, отвинтил крышечку,
отшвырнул и большими, жадными глотками выхлебал содержимое.--
Скажи ему, чтоб перестал,-- велел он Софии.
— Что перестал?
— Ухмыляться. Скажи, чтоб перестал лыбиться и еще — чтоб перестал
глазеть на меня.
— Чико тебе ничего плохого не делает.
— С души воротит смотреть на его чертову уродскую рожу! — закричал
Саломон. Он увидел, как мелькнуло что-то темное: мимо ноги Чико вдоль треснувшего
плинтуса пробежал таракан. По носу Саломона покатилась бисеринка
пота, но он утерся раньше, чем капля добралась до кончика.-- Печет,-- сказал
он.-- Не выношу жарынь. Голова от нее трещит.-- В последнее время голова у
Маркуса Саломона болела чрезвычайно часто. А все этот дом, подумал он.
Грязные стены и окошко на пожарную лестницу. Черные волосы Софии, в
тридцать два года уже пронизанные седыми прядями, и отчужденная усмешка
Чико. Нужна какая-то перемена, смена обстановки, не то он сойдет с ума. Вообще,
какого черта он связался с этой бабой и ее дебильным чадом? Ответ был достаточно
ясен: чтоб было, кому приносить пиво, стирать шмотки и раздвигать
ноги, когда Саломон того хотел. Больше на нее никто бы не позарился, а тем,
кто занимался социальным обеспечением, довольно было бы поставить примерно
одну подпись, чтобы упечь Чико в приют к другим таким же кретинам. Саломон
погладил прохладной бутылкой лоб. Поглядев в угол, на Чико, он увидел,
что мальчишка по-прежнему улыбается. Так Чико мог сидеть часами. Эта
ухмылка; в ней было что-то такое, что действовало Саломону на нервы. Позади
Чико вверх по стене вдруг пробежал здоровенный черный таракан, и Саломон
взорвался, словно выдернули чеку.-- К чертям собачьим! — заорал он и запустил
в таракана полупустой пивной бутылкой.
София завизжала. Бутылка угодила в стену прямо под тараканом, шестью
или семью дюймами выше вздутого черепа Чико (но не разбилась, только
расплескала повсюду пиво), упала и покатилась по полу, а таракан метнулся
вверх по стене и юркнул в щель. Чико сидел совершенно неподвижно и ухмылялся.
— Сдурел! — закричала София.-- Псих ненормальный! — Она опустилась
на колени, прижала сына к себе, и Чико обнял ее худыми смуглыми руками.
— Пусть перестанет пялить на меня зенки! Заставь его! — Саломон вскочил;
толстое брюхо и подбородки тряслись от бешеной злобы — на Чико, на
черных блестящих тараканов, которых, кажется, приходилось убивать снова и
снова, на простеганные трещинами стены и ревущий шум Ист-Ривер-драйв.-- Я
ему всю харю набок сверну, мама родная не узнает, вот те крест!
София ухватила Чико за подбородок. Тяжелая голова сопротивлялась,
но Софии все-таки удалось отвернуть лицо Чико от Саломона. Привалившись
головой к плечу матери, мальчик испустил тихий бессильный вздох.
— Пойду прогуляюсь,-- объявил Саломон. Ему было досадно — не потому,
что он бросил в Чико бутылкой; потому, что пиво пропало зря. Он покинул
комнату, вышел за дверь и двинулся в конец коридора, к общей уборной.
София покачивала сына в своих объятиях. "Хватит верещать!" — крикнул
кто-то в коридоре. Где-то играло радио, от стены к стене гулял громовой
рэп. Откуда-то наплывал горьковато-сладкий запах: в одной из нежилых, заброшенных
квартир, служивших теперь прибежищем наркоманам и торговцам
наркотиками, химичили с кокаином. Далекий вой полицейской сирены породил
за дверью напротив панический быстрый топот, но сирена мало-помалу затихла,
и топот смолк. Как она дошла до жизни такой, София не знала. Нет-нет, решила
она, неправда. Она отлично знала — как. Обычная история: нищета, оскорбления
и жестокие побои от отца — по крайней мере, мать Софии называла
того человека ее отцом. По ходу сюжета София в четырнадцать лет становилась
дешевой проституткой, промышлявшей в испанском Гарлеме; игла, кокаин,
обчищенные карманы туристов на Сорок второй улице. История из тех,
что, единожды начав разматывать, обратно уже не смотаешь. Софии случалось
оказываться и на распутье, когда требовалось принять решение... но она неизменно
выбирала улицу, погруженную во мрак. Тогда она была молода, ее тянуло
к острым ощущениям. Кто был отцом Чико, она, честно говоря, не знала:
возможно, торговец, который сказал, что он из Олбани и жена к нему охладела,
возможно, толкач с Тридцать восьмой улицы, тот, что носил в носу булавки, а
может быть, один из множества безликих клиентов, тенями проходивших
сквозь одурманенное сознание. Но София знала, что ее грех так раздул голову
младенца еще в утробе и превратил малыша в бессловесного страдальца. Грех,
а еще то, что как-то раз ее спустили с лестницы с ребенком на руках. Такова
жизнь. София боялась Саломона, но боялась и лишиться Чико. Кроме сына, у
нее ничего не было и ничего уже не предвиделось. Пусть Саломон жестокий,
бесчувственный и грубый, зато он не выкинет их на улицу и не изобьет слишком
сильно; уж больно ему нравится ее пособие по безработице плюс те деньги,
которые она получает на содержание ребенка с задержкой в развитии. София
любила Чико; он нуждался в ней и она не желала отдавать его в холодные, равнодушные
руки государственного учреждения.
София прислонилась головой к голове Чико и прикрыла глаза. Совсем
молоденькой девочкой она часто мечтала о ребенке... и в мечтах дитя представало
безупречным, счастливым, здоровым мальчуганом, полным любви, благодати
и... да, и чудес. Она пригладила Чико волосы и почувствовала на щеке
пальцы сына. София открыла глаза и посмотрела на него, на единственный
темный глаз и на мертвый, белый. Пальцы Чико легкими касаниями путешествовали
по ее лицу; София схватила руку сына и ласково придержала. Пальцы у
него были длинные, тонкие. Руки врача, подумала она. Целителя. Если бы только...
если бы только...
София посмотрела в окно. В знойных серых тучах над Ист-Ривер виднелся
осколок синевы. "Все еще переменится,-- зашептала она на ухо Чико.-- Не
всегда будет так, как сейчас. Придет Иисус, и все изменится. В одно мгновенье,
когда ты меньше всего ожидаешь. Придет Он в белых одеждах, Чико, и возложит
на тебя руки свои. Он возложит руки свои на нас обоих, и тогда, о, тогда
мы взлетим над этим миром — высоко, так высоко... Ты веришь мне?"
Чико не сводил с нее здорового глаза, а его ухмылка то появлялась, то
исчезала.
— Ибо обещано,-- прошептала она.-- Будет сотворено все новое. Всяк
будет здрав телом и всяк обретет свободу. И мы с тобой, Чико. И мы с тобой.
Открылась и с глухим хлопком закрылась входная дверь. Саломон спросил:
— О чем шепчемся? Обо мне?
— Нет,-- сказала она.-- Не о тебе.
— Оно бы лучше. А то как бы я кой-кому не надраил жопу.-- Пустая угроза,
оба это знали. Саломон рыгнул — отрыжка походила на дробь басового
барабана — и двинулся через комнату. Перед ним по полу прошмыгнул еще
один таракан.-- Едрена мать! Откуда они лезут, сволочи? — Понятное дело, в
стенах этих тварей, должно быть, обреталось видимо-невидимо, но, сколько Саломон
ни убивал, дом кишел ими. Из-под кресла выскочил второй таракан,
крупнее первого. Саломон взревел, вынес ногу вперед и притопнул. Таракан с
перебитой спиной завертелся на месте. Ботинок Саломона опустился вторично,
а когда поднялся, таракан остался лежать, превращенный в нечто желтое, слизистое,
кашицеобразное.-- Свихнешься с этими тварями! — пожаловался Саломон.--
Куда ни глянешь, сидит новый!
— Потому что жарко,-- объяснила София.-- Когда жарко, они всегда вылазят.
— Ага.-- Он утер потную шею и коротко глянул на Чико. Опять эта ухмылка.--
Что смешного? Ну, придурок! Что, черт побери, смешного?
— Не разговаривай с ним так! Он понимает твой тон.
— Черта с два он понимает! — хмыкнул Саломон.-- Там, где положено
быть мозгам, у него большая дырка!
София встала. Желудок у нее сводила судорога, зато лицо оживилось,
глаза блестели. Бывая рядом с Чико — касаясь его — она неизменно чувствовала
себя такой сильной, такой... полной надежд.
— Чико — мой сын,-- в ее голосе звучала спокойная сила.-- Если ты хочешь,
чтобы мы ушли, мы уйдем. Только скажи, и мы уберемся отсюда.
— Да уж. Рассказывай!
— Нам уже приходилось жить на улице.-- Сердце Софии тяжело колотилось,
но слова, вскипая, переливались через край.-- Можно и еще пожить.
— Ага, готов поспорить, что люди из соцобеспечения будут в восторге!
— Утрясется,-- сказала София, и сердце у нее в груди подпрыгнуло; впервые
за очень долгое время она действительно поверила в это.-- Вот увидишь.
Все утрясется.
— Угу. Покажи мне еще одно чудо, и я сделаю тебя святой.-- Он гулко
захохотал, но смех звучал принужденно. София не пятилась от него. Она стояла,
вскинув подбородок и распрямив спину. Иногда она становилась такой, но
ненадолго. По полу, чуть ли не под ногой у Саломона, пробежал еще один таракан.
Саломон притопнул, но проворства таракану было не занимать.
— Я не шучу,-- сказала София.-- Мой сын — человек. Я хочу, чтобы ты
начал обращаться с ним по-человечески.
— Да-да-да.-- Саломон отмахнулся. Он не любил говорить с Софией,
когда в ее голосе чувствовалась сила; он тогда невольно казался себе слабым. И
вообще, для скандала было слишком жарко.-- Мне надо собираться на работу,--
сказал он и, начиная стаскивать волглую футболку, двинулся в коридор. Мысленно
он уже переключился на бесконечные ряды ящиков, сходящих с ленты
конвейера, и на грохочущие грузовики, подъезжающие, чтобы увезти их. Саломон
знал, что будет заниматься этим до конца своих дней. Все дерьмо, сказал
он себе. Даже сама жизнь.
София стояла в комнате, Чико скорчился в своем углу. Ее сердце попрежнему
сильно билось. Она ожидала удара и приготовилась принять его.
Возможно, это еще впереди... или нет? Она посмотрела на Чико; лицо мальчика
дышало покоем, голову он склонил набок, точно слышал музыку, которую Софии
никогда не услышать. Она поглядела в окно, на тучи над рекой. Немного
же в небе синевы. Но, может быть, завтра... Саломон уходил на работу. Ему понадобится
обед. София вышла в кухню соорудить ему из лежащих в холодильнике
остатков сэндвич.
Чико еще немного посидел в углу. Потом уставился на что-то на полу и
пополз туда. Голова все время норовила клюнуть носом пол, и Чико пережил
трудный момент, когда ее тяжесть грозила опрокинуть его.
— Горчицу класть? — крикнула София.
Чико подобрал дохлого таракана, которого недавно раздавил Саломон.
Он подержал его на ладони, внимательно рассматривая здоровым глазом. Потом
сжал пальцы и ухмыльнулся.
— Что? — переспросил Саломон.
Рука Чико подрагивала — совсем чуть-чуть.
Он раскрыл ладонь, и таракан, быстро перебирая лапками, пробежал
по его пальцам, упал на пол и метнулся в щель под плинтусом.
— Горчицу! — повторила София.-- На сэндвич!
Чико подполз к следующему дохлому таракану. Взял его, зажал в ладони.
Ухмыльнулся, блестя глазами. Таракан протиснулся у него между пальцев,
стрелой метнулся прочь. Исчез в стене.
— Да,-- решил Саломон. Он подавленно вздохнул.-- Все равно.
Сквозь выходящее на пожарную лестницу окошко с Ист-Ривер-драйв
несся неумолчный шум уличного движения. Во всю мочь орал стереомагнитофон.
В трубах хлюпало и стонало, стрекотали бесполезные в такую жару вентиляторы,
и тараканы возвращались в свои щели.
""1"" Love song — песня любви
""2"" Томми — пистолет-пулемет Томпсона, сорок пятый калибр
""3"" Иводзима — остров на юге Японии, захваченный США во время Второй
Мировой войны, в 1944 г.
""4"" "Железнобокий" — прозвище Оливера Кромвеля
""5"" Чико, chico (исп.) — малыш
Роберт МАК-КАММОН
ЧИКО
- Все - дерьмо, - объявил Маркус Саломон после очередного изрядного
глотка эликсира мудрости. Он допил пиво и поставил глухо звякнувшую
бутылку на ободранный стол возле своего кресла. Шум выпугнул из-под
выступающего края переполненной пепельницы прятавшегося там таракана, и
тот бежал в поисках более надежного укрытия. - Матерь Божья! - возопил
Саломон, поскольку таракан - блестящий, черный экземпляр добрых два дюйма
длиной - перепрыгнул на ручку кресла и заскользил по ней, неистово
перебирая лапками. Саломон ахнул по таракану пивной бутылкой, промазал,
таракан пробежал по креслу вниз, очутился на полу и пулей метнулся к одной
из трещин, которые во множестве тянулись вдоль плинтуса. У Саломона было
выпирающее "пивное" брюхо и целый каскад подбородков, однако проворства он
все еще не утратил; во всяком случае, он оказался шустрее, чем ожидал
таракан. Выскользнув из кресла, Саломон грузно протопал по комнате и
придавил таракана ногой, прежде чем насекомое сумело втиснуться в щелку.
- Гаденыш! - негодующе кипел он. - Ну, сволочь маленькая! - Он
перенес на ногу всю свою тяжесть, и раздавшееся хруп превратило его
презрительную ухмылку в довольную усмешку. - Что, взял я тебя за жопу, а?
- Он растер таракана по полу, точно это был окурок, и задрал ногу, чтоб
полюбоваться итогом кровавой расправы. Таракана разорвало почти пополам,
брюшко вдавилось в половицы. Единственная лапка слабо подергивалась. - Вот
тебе, паразит! - сказал Саломон... но не успел он договорить, как еще один
черный таракан, выскочив из щели под плинтусом, побежал мимо своего
мертвого товарища в противоположном направлении. Яростно взревев (крик
этот сотряс тонкие стены и грязное стекло в открытом окошке, выходящем на
пожарную лестницу), Саломон погнался за ним, тяжело бухая ногами в пол.
Второй таракан оказался проворнее и хитрее первого и попытался забраться
под вытертый коричневый коврик, лежавший за порогом гостиной, там, где
начинался ведший в глубь квартиры узкий коридорчик. Однако Саломон был
опытным убийцей; дважды он промахивался, но на третий раз оглушил
таракана, и тот сбился с курса. Четвертый удар башмака о пол смял
насекомое; от пятого таракан лопнул. Саломон опустил на таракана все свои
двести тридцать семь фунтов, растирая его по доскам. В пол снизу застучали
- вероятно, шваброй, - и чей-то голос прокричал: "Эй, там, наверху! Хватит
шуметь! Весь дом развалите, будь он неладен!"
- Я тебе жопу развалю, рыло обезьянское! - заорал Саломон, адресуясь
к миссис Кардинса, старухе, которая жила этажом ниже. Сразу же раздался
тонкий, взвинченный до бабьего визга голос мистера Кардинсы, в котором
звучало плохо скрываемое бешенство: "Нечего так разговаривать с моей
женой! Да я к тебе легавых вызову, сволочь!"
- Давай-давай, вызывай! - прокричал Саломон и притопнул еще разок. -
Может, им захочется потолковать с твоим племянничком про то, кто же это в
нашем доме всю наркоту продает! Давай, звони! - Это утихомирило супругов
Кардинса, а Саломон обеим
...Закладка в соц.сетях
