Жанр: Триллер
повести и Рассказы
... так долго и упорно стремился? Может, мне и не суждено
их достичь? Смириться ли мне с поражением или сопротивляться ему? Если это -
карма, то разве не следует мне признать ее? Но я в полной растерянности. Я не уверен
ни в себе, ни в чем ином во вселенной.
- Не понимаю! - Бернис сама себе казалась ребенком, слепо нащупывающим
дорогу в темноте. - Я люблю тебя! Я хочу тебя! Ни раса, ни вера не имеют значения!
Я хочу уйти с тобой - жить с тобой в пещере на хлебе и воде, если понадобится! Ты
нужен мне! Ты стал мне необходим!
- А это что, карма или я сам виноват в том, что вещи сложились таким образом?
- Он словно рассуждал вслух. - Я возжелал тебя с первой же минуты, как увидел...
Я, знавший тысячи прекрасных женщин, в сотне разных стран. Я боролся с этим
желанием... противился своему чувству... И все же не устоял перед ним. Я предал свое
учение, использовав то, что ты могла бы назвать магией, чтобы привязать тебя к себе и
отвести глаза твоим соотечественникам, дабы они не почувствовали, что ты
отдаляешься от них. Нет, я не должен думать о том, что могло бы быть, а чего могло
бы не быть. Я люблю тебя. Ради одного этого я не отрекся бы от избранного мной
пути. Но ты говоришь, что тоже любишь меня... что я нужен тебе. Если долг человека
- жертвовать своим телом ради помощи более слабому, то насколько больше его долг
отречься от нирваны, когда он обязан пойти на такое отречение!
- Ты принял бы меня, потому что считаешь это своей обязанностью? -
прошептала она пересохшими губами.
- Нет! Нет!
Она вдруг очутилась в его объятиях. Ее чуть не лишил чувств всплеск его силы.
- Нет! Да помогут мне боги! Я хочу тебя! Это - безумие! Но это правда. Я
слишком эгоистичен, чтобы отпустить тебя ради себя или же ради тебя. Ты не можешь
идти моим путем - ожидать такого было бы бессмысленной жестокостью, но я пойду
твоим. Я отрекусь от своих надежд взойти на те высоты, которые мельком видел
издали, от всего, о чем мечтал и за что боролся много поколе... много лет. Я опущусь
до среднего уровня банальности и обыденности. Но я должен знать, что человек,
которого ты любишь, - это я, а не очарование тайны и романтики, которыми меня
окружают дураки и которое я - да поможет мне Бог! - намеренно носил ради тебя.
- Я люблю тебя! - прошептала девушка. У нее все плыло перед глазами. -
Никого, кроме тебя! Только тебя!
С миг держал он Бернис в своих объятиях, в то время как весь внешний мир для
нее исчез. Потом он выпустил ее, поддерживая одной рукой, так что она покачнулась, а
после отступила на шаг.
- Ты говорила об этом сэру Хью? Девушка покачала головой, так как не могла
говорить.
- Мы должны сообщить ему об этом немедленно. Фундаментом наших
отношений должна стать абсолютная честность. Моя голова во прахе от вины и позора.
Я не придерживался абсолютной правдивости в общении с вами - и с тобой, и с
твоими спутниками. Мне следовало бы предупредить обо всем сэра Хью и с самого
начала сказать тебе о своем желании, вместо того чтобы пытаться поднять тебя до
уровня, на котором, по моему мнению, находился я... Каким же самонадеянным
дураком я был! С моей стороны все получилось глупо, высокомерно и жестоко. Столь
немногому научился я за эти долгие, горькие годы...
Бернис задрожала, не понимая, почему она чувствует себя так, словно на нее из
глубин космического пространства подул холодный ветер. Она по-детски на ощупь
нашла его руку.
Ранджит нежно взял ее за руку, посмотрел на нее со странным сочувствием. Бернис
опустила голову, чувствуя себя слабой, никчемной и готовой расплакаться, несмотря
на утешающие пожатия его сильных пальцев.
- Идем, - мягко предложил он, поворачиваясь к маленьким воротам.
Они молча вошли в сад и не прошли и дюжины шагов, когда увидели быстро
идущего к ним сэра Хью. Он закричал:
- Бернис!
В следующий миг он оказался рядом. Его лицо сияло.
- Джундра Сингх только что подписал концессию! Успех! Я добился его в первом
же своем большом деле!.. Эй, Бернис, что случилось?
При всей его несклонности к анализу, выражение ее лица заставило его
заволноваться. Он удивленно уставился на свою невесту.
- Хью, я должна с тобой поговорить, - обратилась к нему Бернис и, поддавшись
какому-то импульсу, добавила: - Ранджит, не будешь ли ты так любезен ненадолго
оставить нас наедине?
Индус поклонился и отошел, исчез за скопищем кустов. Бернис повернулась к
англичанину и глубоко вдохнула, обнаружив, что стоящая перед ней задача в тысячу
раз неприятней, чем ей представлялось.
- Хью, я...
- Прислушайся!
Оба повернулись, когда раздались неистовые крики множества обезумевших
людей. И крики эти приближались.
Они так и не узнали, кто именно затеял беспорядки - раздосадованные
конкуренты, рассерженные браминами, или озлобленные мусульмане. Но в любом
случае недовольные пришли из деревни во дворец по пыльной улице. Их было тричетыре
сотни - воющая толпа, размахивающая ножами и дубинами, вопящая:
- Смерть иностранцам!
Это был скверный маленький бунт, неудачный, без вождя, без плана. Но при
небольшом бунте люди гибнут ничуть не реже, чем на мировой войне. Большинство
бунтующих ринулись к главным воротам, ведущим во двор замка, где их быстро
перестреляли и перекололи штыками гвардейцы-сикхи.
Произошла недолгая, короткая свалка, кровавая и ужасная, в которой потери несла
почти исключительно одна сторона. А потом ряды восставших сломались. Крестьяне
побежали обратно в деревню, жалобно воя, оставив примерно с дюжину тел в пыли
перед воротами. Некоторые из упавших лежали совершенно неподвижно, а некоторые
извивались и вопили от боли.
Но еще в самом начале часть толпы свернула в сторону и вбежала в сад через
маленькие ворота, прежде чем их успели закрыть. Сэр Хью, загородивший Бернис от
толпы, получил удар дубиной и упал без чувств, истекая кровью, на ковер
раздавленных цветов. Бернис пронзительно закричала, когда над ней взметнулся
сверкающий талвар с острым как бритва клинком... И тут появился Ранджит. Бернис
отчетливо увидела, как он схватил голой рукой опускающийся с размаху клинок. Не
брызнула кровь, и на коже индуса не оказалось пореза.
Человек, наносивший удар, попятился, выпустив оружие. Ранджит перебросил
талвар через стену и, сложив руки на груди, повернулся лицом к толпе. Он ничего не
сказал. Взгляд его был угрюмым. Но по толпе прокатился тихий стон, и неплотные
ряди заколебались, словно пшеница на ветру. Бернис почувствовала нажим ужасной
силы, словно пронесся порыв могучего ветра. Она ощутила, что от Ранджита исходит
громадная сила, возможно родственная гипнозу, но куда как более могучая, поражая
бунтовщиков психическим ударом непреодолимой силы. Толпа в страхе попятилась...
Вдруг бунтовщики повернулись и с воплями убежали. Душу Бернис наполнила тень
великого страха, когда она увидела мрачного и отчужденного Ранджита, его вовсе не
похожего на мужчину ее мечты. Это был не страх, но какая-то слепящая,
парализующая, уничтожающая волна абсолютного понимания, после которой Бернис
осознала, что Ранджит настолько вне и выше ее, что они никогда не смогут встретиться
на каком-то уровне, кроме физического. Она больше не могла стоять обнаженной,
прямой и слепой перед хлещущими ее могучими космическими ветрами. Покров был
сорван, открыв ей, что тело, которое она-то считала сгустком огня - ее собственное
тело, - на самом дело было из плоти. И Бернис поняла, что для нее существуют
физические ограничения, которые она никогда не сможет преодолеть.
Лежащий у ее ног сэр Хью неожиданно сделался якорем, способным удержать ее у
берегов той части человечества, которую она знала. Бернис упала на колени, цепляясь
за него и рыдая. А подними она взгляд, то увидела бы Ранджита, склонившегося над
ней. Тень слабости была на его лице, и выглядела эта слабость ужасней, чем мрачный
взгляд, которым он встретил толпу. Потом тень растаяла, и вернулась прежняя, нежная
улыбка, в которой, казалось, таилась любовь ко всему хрупкому человечеству.
Девушка почувствовала, как Ранджит отстранил ее. Индус соединил кончиками
пальцев края раны Хью. Кровотечение сразу же остановилось, и йог, оторвав от
собственной одежды полоску чистой ткани, быстрыми движениями уверенных пальцев
перевязал голову англичанина.
Из дворца к ним спешили слуги. Тетя Сесилия, позабыв про свою осанку,
горбилась всякий раз, как раздавался ужасный треск выстрелов. Выли умирающие,
пахло свежей кровью. Тетя Сесилия истерически кричала, зовя свою племянницу. Она
закричала еще громче, когда увидела слуг, несущих во дворец сэра Хью.
Бернис последовала за ними во дворец, но Ранджит мягко увлек ее назад. Они
оказались одни среди кустов.
- Ты любишь его, - мягко сказал индус.
- Я не знаю! - взвыла девушка. - Нет! Нет! Я люблю тебя... но...
- Он твой сородич. А я - нет, - медленно произнес Ранджит. - Наша любовь
была безумием, порождением эгоистического желания. Я, для которого Истина была
всем, предал собственную веру. Я ослепил тебя ложным блеском, который даже сейчас
омрачает твой разум и не дает тебе принять какое-то определенное решение... Ты
должна увидеть меня таким, каков я есть на самом деле, лишенным покрывала
иллюзий. Я видел, как ты содрогнулась, когда я заговорил о своих годах, проведенных
в Пути. Ты должна знать правду. Знаю, что ваш западный мир не понимает и не верит
в науку, которую он называет философией йогов. Я не могу заставить тебя понять... не
могу рассказать тебе в один миг то, для познания чего потребовалась бы тысяча лет...
не могу растолковать, чем компенсируется отречение. Но жизнь, тянущаяся почти до
бессмертия, - одна из таких компенсаций... Я не молод и не красив. Я стар -
настолько стар, что ты б мне не поверила, если бы я тебе сказал. Но это дано лишь
Ступившим-на-Путь для сокрытия реальности их внешности, чтобы они не оскорбляли
других своим видом. Теперь же я на миг сниму этот покров. Смотри!
Его приказ прозвучал резко и неожиданно, почти как жестокий удар. И Бернис
вскрикнула от страха и отвращения. Перед ней стоял не молодой человек, а старое,
иссохшее, беззубое, лысое, сутулое существо, которое едва ли было человеком. Лицо
Ранджита избороздили морщины, а кожа походила на дубленую шкуру. Когда Бернис
съежилась и попятилась, дрожа от отвращения, то увидела, как морщины медленно
тают и исчезают. Фигура Ранджита распрямилась, раздалась в плечах. Перед ней,
печально улыбаясь, стоял Ранджит, но девушка содрогнулась, когда, пусть нечетко,
проследила в его мужественных чертах те морщины, которые увидела на древнем
лице.
Бернис ничего не сказала, в этом не было необходимости. Мельком увиденные ею
высоты, смутные и сверкающие, исчезли навсегда. Постанывая, она уткнулась лицом в
ладони. А когда она подняла голову, Ранджит пропал, и лишь в ветвях деревьев
прошуршал странный ветерок.
Тогда Бернис повернулась и пошла во дворец, где ждал ее сэр Хью.
Роберт Говард
DELENDA EST
Перевод Г. Корчагина
OCR - GRAY OWL - http://cherdak-ogo.narod.ru
[DELENDA EST - ...должен быть разрушен (лат.)]
Разве это империя? Срам один, а не империя. Пираты, вот мы кто! - ворчал
Гунгайс. Он вечно был чем-нибудь недоволен, этот воин с черными волосами,
перетянутыми шнурком, и вислыми усами, выдающими его славянскую кровь.
Гунгайс тяжело вздохнул. При этом яшмовый кубок наклонился и фалернское
потекло по загорелому запястью. Он поднес кубок к губам и стал гулко глотать,
фыркая по-лошадиному. Утолив жажду, вновь забрюзжал:
- Чем мы промышляем в этой Африке? Убиваем жрецов и богатых
рабовладельцев, захватываем их землю. А кто ее обрабатывает? Вандалы? Какое там!
Те же, кто гнул спину при римлянах. Мы идем по кривой дорожке римлян. Мы
взимаем подати и оброк и вынуждены защищать свои владения от проклятых
берберов. Нам не ужиться со здешними народами. Рано или поздно от нас и следа не
останется. Какой прок с того, что мы, горстка чужестранцев, захватили крепости? Для
туземцев мы не годимся ни в союзники, ни в хозяева. Они нас ненавидят не меньше,
чем римлян...
- Ненависть не вечна, - прервал его Атаульф. Он был помоложе Гунгайса, чисто
выбрит, довольно красив и не столь неотесан, как славянин. Юные годы этого слева
прошли в одной из тюрем Восточного Рима, где его держали заложником.
- Здешние жители - еретики, и если бы мы, язычники, согласились принять
арианство... [ересь Ария - крупнейшее оппозиционное течение христианской церкви
IV века, наиболее распространенное в Египте. Разгромлено после осуждения на
Вселенском соборе в Никее (325 г.)]
- Нет! - Тяжелые челюсти Гунгайса с лязгом сомкнулись (будь у него зубы
помельче, они разлетелись бы вдребезги). В темных глазах вспыхнул огонь фанатизма
- черты, выделявшей его народ из всех славян. - Никогда! Это они должны
покориться, а не мы! Мы-то знаем суть арианства, и если эти ничтожества африканцы
не поняли еще, какую совершили ошибку, мы откроем им глаза! С помощью огня, меча
и дыбы, если понадобится!
Но пыл его тут же угас. Тяжело вздохнув, он снова потянулся за яшмовым кубком.
- Лет через сто от королевства вандалов останутся только легенды, - предрек он.
- Лишь одно пока держит нас вместе - воля Гензериха. - Он произнес это имя
немного иначе: Гензерик. [вождь вандалов, захвативший и разграбивший Рим в 425 г.]
Человек, которого звали Гензерихом, рассмеялся, откинулся на спинку кресла из
резного дерева и вытянул мускулистые ноги наездника. Их хозяину не так уж давно
пришлось сменить седло на палубу боевой галеры. За одно поколение его племя из
кочевников превратилось в морских разбойников. Мудрейший из мудрых, Гензерих
царствовал над народом, само имя которого стало символом гибели. Он родился на
берегу Дуная и вырос в долгом походе на запад. После того как могучий человеческий
поток разбился о римские частоколы, Гензерих попал в Испанию, и там опыт воина,
накопленный в свирепых, безжалостных схватках, со временем помог ему стать
королем вандалов. Его дикие всадники повергли в прах римских наместников. Когда
римляне, объединившись с вестготами, стали поглядывать на юг, Гензерих своими
интригами навлек на западные рубежи империи орды Аттилы, и вдоль пылающего
горизонта вырос лес пик. Теперь Аттила мертв, и никто не ведает, где лежат его кости
и награбленные сокровища, охраняемые призраками пятисот рабов. Имя Аттилы
гремело по всему свету, но кто он был на самом деле, как не пешка в руках короля
вандалов?
Когда несметные полчища готов, покинув Каталаунские поля, [Каталаунские поля
(близ города Труа в Шампани) - место битвы Аттилы с союзными племенами
франков, готов и бургундов под командованием Аэция] двинулись через Пиренеи,
Гензерих не стал ждать неминуемого поражения. По сей день в Риме проклинают имя
Бонифация - желая одолеть своего соперника Аэция, он сговорился с Гензерихом и
открыл вандалам путь в Африку. Слишком поздно он помирился с Римом - чтобы
исправить ошибку, одной храбрости было уже недостаточно. Бонифаций погиб от
копья вандала, а на юге выросло новое государство. Теперь и Аэций мертв, а длинные
галеры вандалов идут на север, покачиваясь на волнах в свете звезд.
Сидя в каюте флагманской галеры, Гензерих прислушивался к разговору своих
приближенных и улыбался, поглаживая сильными пальцами рыжую неухоженную
бороду. В отличие от Гунгайса, в его жилах не текла кровь скифов, разбитых когда-то
воинственными сарматами, оттесненных на запад и смешавшихся с племенами из
верховий Эльбы. Гензерих был чистокровным германцем: среднего роста, косая
сажень в плечах, могучая грудь, толстая, жилистая шея. Он был сильнейшим из
богатырей своего времени. Его воины первыми среди тевтонов стали морскими
разбойниками, или викингами, как их назвали впоследствии. Но ладьи Гензериха не
бороздили Балтийского и Северного морей, а рыскали вдоль солнечных берегов
Средиземноморья.
- И только волею Гензериха вы пьете вино и пируете, отдав себя в руки судьбы,
- с усмешкой ответил он на последнюю фразу Гунгайса.
- Вот еще! - фыркнул Гунгайс (среди варваров еще не прижилось
низкопоклонство). - Когда это мы отдавались в руки судьбы? Гензерих, ты всегда
думаешь на тысячу дней вперед. Не прикидывайся простачком, мы не так глупы, как
Бонифаций и другие римляне.
- Аэций был неглуп, - пробормотал Тразамунд.
- Но он мертв, а мы идем на Рим, - ответил Гунгайс и впервые вздохнул легко.
- Слава богу, Аларих [Аларих - первый завоеватель Рима (410 г.)] не дочиста его
разграбил. И наше счастье, что Аттила дрогнул в последнюю минуту.
- Аттила не забыл Каталаунских полей, - произнес Атаульф. - А Рим... после
всех потрясений он еще стоит. Почти вся империя в руинах, но то и дело пробиваются
живые ростки. Стилихон, Аэций, Феодосии... [Стилихон - вандал, командовавший
римской армией во времена Феодосия II. Казнен в 408 г. Феодосий II - один из
последних римских императоров] Рим похож на спящего великана - когда-нибудь он
проснется и...
Гунгайс фыркнул и стукнул кулаком по залитому вином столу.
- Рим мертв, как та белая кобыла, что убили подо мной при взятии Карфагена!
Оставалось снять с нее сбрую, и только.
- Когда-то один великий полководец думал точно так же, - сонным голосом
произнес Тразамунд. - Между прочим, родом он был из Карфагена, хоть я и не
припоминаю его имени. Но римлянам от него досталось на орехи.
- Видать, его разбили, иначе он разрушил бы Рим, - заметил Гунгайс.
- Так оно и было, - подтвердил Тразамунд.
- Но мы-то не карфагеняне, - рассмеялся Гензерих. - И кому тут не терпится
погреть руки? Разве не за тем мы идем в Рим, чтобы помочь императрице справиться с
ее заклятыми врагами? - насмешливо спросил он и, не дождавшись ответа, буркнул:
- А сейчас уходите. Я спать хочу.
Дверь хлопнула, отгородив короля от унылых пророчеств Гунгайса, острот
Атаульфа и бормотания старых вождей. Гензерих решил выпить вина перед сном,
поднялся на ноги и, прихрамывая (память о копье франка), двинулся к столу. Он
поднес к губам украшенный алмазами кубок и вдруг вскрикнул от неожиданности.
Перед ним стоял человек.
- Бог Один! - воскликнул Гензерих, совсем недавно принявший арианство и не
успевший к нему привыкнуть. - Что тебе нужно в моей каюте?
Король привык сдерживать чувства и быстро оправился от испуга, но пальцы его,
будто сами по себе, сомкнулись на рукояти меча. Внезапный выпад, и... Но гость не
проявлял враждебности. Вандал видел его впервые, но с первого взгляда понял, что
перед ним не тевтон и не римлянин. Незнакомец был смугл, с гордо посаженной
головой, кудрявые волосы прихвачены малиновой лентой. На груди рассыпались
завитки роскошной бороды.
В мозгу Гензериха мелькнула смутная догадка.
- Я не желаю тебе зла, - глухо произнес гость. Как ни присматривался Гензерих,
он не заметил оружия под пурпурной мантией незнакомца.
- Кто ты и как сюда попал?
- Неважно, кем я был. На этом корабле я плыву от самого Карфагена.
- Никогда тебя не встречал, - пробормотал Гензерих, - хотя такому, как ты,
нелегко затеряться в толпе.
- Я много лет жил в Карфагене, - произнес гость. - Там родился, и там
родились мои предки. Карфаген - моя жизнь! - Последние слова он произнес с
таким пылом, что Гензерих невольно отшатнулся.
- Конечно, горожанам не за что нас хвалить, - сказал он, прищурясь, - но я не
приказывал убивать и грабить. Я хочу сделать Карфаген своей столицей. Если тебя
разорили, скажи...
- Разорили, но не твоя волчья свора, - угрюмо ответил незнакомец. - Потвоему,
это грабеж? Я видал грабежи, какие тебе и не снились, варвар. Тебя называют
варваром, но ты не сделал и сотой доли того, что натворили "культурные" римляне.
- На моей памяти римляне не разоряли Карфагена, - пробормотал Гензерих.
- Справедливость истории! - Гость с силой ударил кулаком по столу. Гензерих
успел разглядеть мускулистую белую руку аристократа. - Погубили город алчность
римлян и предательство. Торговля возродила его в другом обличье. А теперь ты,
варвар, вышел из гавани Карфагена, чтобы покорить его завоевателей. Стоит ли
удивляться, что старые сны блуждают в трюмах твоих галер, а призраки давно забытых
людей, покидая безымянные могилы, уходят с тобою в плавание?
- Но с чего ты взял, что я решил покорить Рим? - обеспокоено спросил
Гензерих. - Я согласился помочь...
Вновь по столу грохнул кулак незнакомца.
- Если бы ты пережил то, что выпало на мою долю, ты бы поклялся стереть с лица
земли этот гнусный город. Римляне позвали тебя на помощь, но они жаждут твоей
гибели. А на твоем корабле плывет изменник.
Лицо варвара оставалось бесстрастным.
- Почему я должен тебе верить?
- Как ты поступишь, если я докажу, что тот, кого ты считаешь самым надежным
помощником и верным вассалом - предатель и ведет тебя в западню?
- Если докажешь, проси чего хочешь.
- Хорошо. Возьми это в знак доверия. - На поверхности стола запрыгала монета.
В руке гостя мелькнул шелковый шнурок, оброненный недавно Гензерихом. - Ступай
за мной в каюту твоего советника и писца, красивейшего из варваров...
- Атаульфа? - Гензерих был поражен. - Я верю ему больше, чем остальным.
- Значит, ты не так умен, как я считал, - хмуро ответил человек в мантии. -
Предатель опаснее любого врага. Римские легионы не победили бы нас, не найдись в
моем городе подлеца, отворившего ворота. Я пришел, чтобы спасти тебя и твою
империю, и в награду прошу одного: утопи Рим в крови. - Незнакомец застыл на миг
с горящими глазами, с занесенным над головой кулаком. Затем, царственным жестом
запахнув пурпурную мантию, вышел за дверь.
- Стой! - крикнул король, но гость уже исчез.
Хромая, Гензерих подошел к двери, распахнул ее и выглянул на палубу. На корме
горел светильник. Из трюма, где усталые гребцы ворочали весла, воняло немытыми
телами. В тишине раздавался мерный скрип уключин, те же звуки доносились с других
галер. В лунном свете перекатывались серебристые волны. Возле двери в каюту
Гензериха стоял одинокий страж. На бронзовом шлеме с султаном, на римских
доспехах играли лунные отблески. Воин отсалютовал королю коротким копьем.
- Куда он подевался? - спросил Гензерих.
- Кто, мой повелитель? - удивился воин.
- Тот, кто вышел из моей каюты, дурень! - рассердился король. - Высокий
человек в пурпурной мантии.
- С тех пор, как ушли Гунгайс и остальные, никто не выходил, - ответил вандал,
недоумевающе глядя на своего властелина.
- Лжец! - В руке Гензериха полоской серебра сверкнул меч. Воин попятился.
- Клянусь Одином, не было тут никого! - испуганно повторил он.
Гензерих пристально посмотрел ему в лицо. Он хорошо разбирался в людях и
понял: страж не лжет. У короля мороз прошел по коже. Ни слова больше не говоря, он
заковылял к каюте Атаульфа и, постояв возле нее несколько секунд, распахнул дверь.
Атаульф лежал на столе. Достаточно было одного взгляда на багровое лицо,
выпученные и остекленевшие глаза, черный прикушенный язык, чтобы понять, что с
ним случилось. В шею слева врезался шелковый шнурок Гензериха. Возле мертвеца
лежали перо и пергамент. Схватив листок, Гензерих расправил его и прочитал:
"Ее величеству Императрице Рима. Исполняя Вашу волю, я постарался уговорить
варвара, которому служу, чтобы он повременил со штурмом столицы до подхода
ожидаемой Вами помощи из Византии. После победы я отведу его в условленную
бухту, где Вам легко удастся запереть и уничтожить его флот. Я..."
Письмо заканчивалось бесформенной закорючкой. Гензерих взглянул на труп, и
вновь по шее побежали мурашки, а коротко подстриженные волосы встали дыбом.
Незнакомец бесследно исчез, и вандал знал, что уже никогда его не увидит.
- Рим еще заплатит за это, - зловеще прошептал он.
Носимая им на людях маска спокойствия исчезла, ухмылка короля походила на
оскал голодного волка. В гневном блеске глаз угадывалась страшная судьба,
уготовленная Риму. Он вспомнил, что до сих пор сжимает в кулаке монету незнакомца.
Долго разглядывал ее, тщась разобрать старинные письмена. Профиль, выбитый на
монете, он сотни раз видел на древнем мраморе Карфагена, которого чудом не
коснулась ненависть римлян.
- Ганнибал... - пробормотал Гензерих.
Роберт Говард
Обитатели Чёрного побережья
Перевод Н. Лопушевского
OCR - GRAY OWL - http://cherdak-ogo.narod.ru
Я расскажу свою ужасную историю до того, как взойдет солнце и предсмертные
крики разорвут безмолвие этого острова.
Итак, нас было двое - моя невеста Глория и я. У Глории был самолет. Ей
нравилось летать... Если б не ее дурацкое увлечение, нам бы не пришлось пережить
весь этот ужас.
В тот злополучный день я отговаривал ее от полета. Видит Бог, отговаривал! Но
она ни в какую не соглашалась, и мы вылетели из Манилы в Гуам. Почему именно
туда, спросите вы? Причуда взбалмошной девицы, которой не сидится на месте,
которой скучно без приключений, которая жизни своей не мыслит без авантюр...
О том, как мы очутились на Черном побережье, в общем-то нечего и рассказывать.
Наш самолет попал в туман - редчайшее явление для тех мест, - мы решили лететь
над ним и сбились с курса в густых облаках. Мы долго плутали вслепую, и наконец,
словно вняв нашим мольбам, Господь проделал дыру в пелене тумана. Мы увидели
какой-то островок и посадили самолет на воду рядом с ним.
Самолет стал тонуть, а мы поплыли к берегу. Что-то сразу насторожило нас, когда
мы вылезли на сушу, уж чересчур неприветливой была эта земля. Широкий пляж
упирался в подножия скал, что поднимались ввысь на сотни футов. Когда мы покидали
тонущий самолет, я краем глаза взглянул на остров и мне показалось, что над первым
рядом скал вздымается второй, а за ним - третий. Они словно вырастали друг из
друга, образуя гигантские ступени, уходящие в небо. Оказавшись на берегу, мы могли
видеть лишь полоску пляжа, окаймленную черной базальтовой стеной, и больше
ничего.
- Ну и что теперь делать? - спросила Глория. Похоже, она еще не успела
испугаться. - Где мы?
- Никаких опознавательных знаков, - ответил я. - В Тихом, океане полно
неоткрытых островов. Не исключено, что мы на одном из них. Остается надеяться
лишь на то, что здесь не живут канн
...Поділитися у соцмережах
