Жанр: Триллер
повести и Рассказы
...ается, народу принадлежали аборигены?
Несомненно, сказал учитель, что мадьяры и славяне окрестных равнин считали
горцев язычниками и колдунами, - за что же еще могли они дать деревне такое
название, пережившее даже турецкий геноцид и гибель всех прежних жителей и
сохранившееся после того, как вполне добропорядочные католики отстроили деревню
заново?
По мнению учителя, монолит, конечно, возвели не язычники, но они его сделали
главным атрибутом своего культа. Опираясь на легенды дотурецких времен, он
пришел к гипотезе, что вырождающееся племя пользовалось Черным Камнем как
алтарем для заклания людей, чем и объясняется похищение девушек и детей в долинах.
Он не принимал всерьез поверья о жутких чудесах Ивановой ночи, а также
любопытный миф о загадочном божестве, которое язычники Ксутлтана пробуждали
своими заклинаниями и ритуалами с бичеванием друг друга и убийством жертв.
Сам он, по его словам, ни разу не бывал у Камня в Иванову ночь, однако вовсе не
страх тому причиной. Все нечестивые деяния, связанные с монолитом, канули ь глубь
веков, он давно утратил свое значение и ныне всего лишь звено, связующее нас с
далеким прошлым.
Однажды вечером, побывав в гостях у учителя, я возвращался в таверну, и вдруг
меня как громом ударило: нынче же Иванова ночь! Та самая ночь, с которой связаны
все страшные легенды о Черном Камне.
Не дойдя до таверны, я повернул и быстро пошел к околице. Стрегойкавар
безмолвствовал, его жители рано укладывались спать; по дороге я не встретил ни
души. Над долиной висела большая серебристая луна, поливала скалы и леса
призрачным сиянием и четко обрисовывала тени. И ни единого ветерка в лесу, лишь
таинственные, необъяснимые звуки: шорохи, шелест, хруст. Воображение красочно
рисовало, как нагие средневековые ведьмы проносятся над долиной верхом на
помелах, а их с диким хохотом и визгом преследуют демонические ухажеры.
Вот и утес. Мне стало слегка не по себе: в лунном сиянии он выглядел необычно,
напоминая развалины циклопической зубчатой стены. Не без труда отделавшись от
этой иллюзии, я поднялся на плато и после недолгих колебаний углубился во тьму
леса. Казалось, весь мир затаил дыхание, как хищник перед броском на свою жертву.
Э, нет, так не годится, надо взять себя в руки. Впрочем, в таком страшноватом месте,
да еще среди ночи, стоит ли удивляться дрожи коленок?
Я пробирался через лес и не мог избавиться от ощущения, что за мной следят.
Даже остановился разок, когда что-то холодное и влажное коснулось моей щеки. Или
почудилось?
Наконец я вышел на поляну; посреди нее надменно и грозно возвышался над
некошеной травой монолит. На краю поляны, ближе к обрыву, я увидел камень -
вполне годится, чтобы присесть. Что я и сделал, обратившись к нему мысленно: не на
тебе ли Джастин Джеффри сочинял мистические стихи? Хозяин таверны был уверен,
что виновник его сумасшествия - Черный Камень, но на самом деле семена безумия
проросли в мозгу поэта задолго до его приезда в Стрегойкавар.
Я глянул на часы: полночь близко. Сел поудобнее, прислонился спиной к камню.
Посидим, подождем, может, и увидим что-нибудь занятное. Налетел ветерок, заиграл
ветвями, и сразу почудилось, будто где-то вдали флейты затянули неземную и
недобрую мелодию. Монотонный шелест ветра вкупе с моим неотрывным глядением
на Черный Камень подействовали гипнотически - я клюнул носом. Как я ни боролся
со сном, он все равно одолевал.
Монолит расплывался и качался, а затем и вовсе исчез.
Я открыл глаза и решил встать. Не тут-то было - ледяной ужас объял меня и
удержал на месте. Я не один на поляне! Передо мной целая толпа! Как странно
выглядят эти люди, и почему они молчат, будто воды в рот набрали? Мои зрачки,
расширенные страхом, разглядели дивные варварские одеяния; потрясенный разум
машинально заключил, что они слишком древние даже для этого захолустья.
Да ведь это жители деревни, у них тут что-то вроде маскарада!
Я пригляделся и понял, что передо мной вовсе не стрегойкаварцы. Эти люди
гораздо ниже ростом, зато шире в кости, у них скошенные лбы, плоские, некрасивые
лица. В облике некоторых заметны мадьярские или славянские черты, но -
вырожденные, смешанные с незнакомыми мне. Костюмы не отличались красотой и
сложностью покроя, доминировали шкуры диких животных. И мужчины, и женщины
казались такими же грубыми и примитивными, как их одежда. Они внушали страх и
отвращение, и слава Богу, что не замечали меня.
Образовав широкий полукруг перед монолитом, они затянули песнь, дружно
взмахивая руками, ритмично кланяясь и выпрямляясь, не сводя глаз с вершины Камня,
к которому, по всей видимости, они взывали. Но всего удивительнее были голоса. Не
более чем в пятидесяти ярдах от меня сотни мужчин и женщин надрывали глотки в
страстной молитве, а я едва слышал шепот, доносившийся, казалось, из глубин
пространства... или времени.
Перед монолитом стояло нечто наподобие жаровни, а над ней клубился
тошнотворный желтый дым, обвивал, как огромная беспокойная змея, черный столб.
Радом с жаровней лежали двое - совсем молоденькая девушка, обнаженная и
связанная по рукам и ногам, и грудной младенец. По другую сторону жаровни сидела
на корточках мерзкая старая карга с диковинной формы черным барабаном на коленях
и неторопливо постукивала по нему ладонями. Но я не слышал ударов.
Танцоры махали руками и раскачивались все быстрее. От полукруга поющих
отделилась голая молодая женщина, глаза ее сверкали, длинные черные локоны
взвивались и рассыпались по плечам. Бешено кружась на носках, она приблизилась к
монолиту, простерлась ниц и более не шевелилась.
В следующий миг за ней последовал некто фантастический - набедренной
повязкой ему служила козья шкура, лицо целиком пряталось под маской из огромной
волчьей головы. Столь жуткое сочетание человеческих и зверских черт достойно
горячечного кошмара. В руке этот человек держал вязанку лапника; в лунном свете
поблескивала тяжелая золотая цепь на шее танцора. С нее свисала цепочка потоньше
- видимо, для кулона, но его не было.
Люди неистово размахивали руками и, похоже, кричали вдвое громче. А
чудовищный танцор в волчьей маске выделывал прихотливые коленца и приближался
к Камню. Как только он оказался радом с лежащей молодицей, принялся хлестать ее
лапником, а она тотчас вскочила на ноги и вновь пустилась в умопомрачительный
пляс. Ее мучитель танцевал рядом в бешеном ритме, повторяя все ее движения да еще
осыпая ее обнаженное тело градом жестоких ударов. Каждый удар сопровождался
исступленным возгласом, который тут же подхватывали остальные. Слово
выкрикивалось вновь и вновь, но я не мог его разобрать, хоть и видел, как шевелятся
губы пляшущих; для меня их голоса слились в один далекий шорох.
Двое кружились в бешеном темпе, а остальные по-прежнему раскачивались и
взмахивали руками. И во всех глазах разгорались огоньки безумия. Все неистовей и
бессмысленней движения танцоров, в них уже нет ничего человеческого, а старуха
завывает и лупит в барабан, как сумасшедшая, и летят в стороны ошметки лапника.
Молодица уже вся в крови, но удары дьявольской мощи и ярости лишь придают ей
сил, и она вихрем кружится перед Камнем. А желтый дым протягивает к танцорам
зыбкие щупальца, обнимает, ласкает; женщина так и льнет к нему, кажется, она хочет
раствориться, бесследно исчезнуть в зловонном дыму. Вот она опять на виду, и
человек в волчьей маске не отстал ни на шаг. Наконец - взрыв дикой, первобытной
энергии, каскад неистовых движений, и на самом гребне этой волны безумия она вдруг
падает на траву и хватает ртом воздух, и ее бьет крупная дрожь. Силы иссякли. А
человек в маске все бьет и бьет, ярость его неуемна, и женщина ползет на животе к
монолиту. Жрец (во всяком случае, я счел его жрецом) движется следом в танце и
истязает беспомощную женщину. Та корчится, и я вижу на утоптанной траве широкую
кровавую полосу.
Наконец женщина добралась до монолита и, задыхаясь от боли и изнеможения,
приникла с распростертыми руками и осыпала страстными поцелуями холодный
камень. И эта страшная, отталкивающая сцена слепого дикарского обожания
подействовала на жреца как удар обухом. Он запнулся на месте и отшвырнул кровавый
лапник, а остальные с воем и ревом вцепились друг в друга зубами и ногтями; клочья
одежды полетели в стороны. Длинной рукой жрец схватил ребенка и выкрикнул имя
божества; в тот же миг плачущее дитя полетело в монолит. На черной поверхности
остались комочки мозга.
Холодея от страха, я смотрел, как жрец голыми руками рвет крошечное тельце и
мажет кровью столб, как держит над жаровней истерзанный трупик, алым дождиком
гася пламя, как озверевшие дикари за его спиной восторженно воют и снова и снова
выкрикивают имя своего божества. Потом они вдруг все распростерлись на земле, а
жрец торжествующе воздел кровавые руки. Я невольно открыл рот, но из горла
вырвался не вопль ужаса, а только жалкий хрип. На вершине монолита восседала
огромная тварь, похожая на жабу! Я видел ее плавные до тошноты черты, они
колебались в лунном свете, пока не состроились в морду. Огромные мигающие глаза
отражали бездну похоти, жадности, скотской жестокости и чудовищной злобы, иными
словами, все пороки, доставшиеся сынам человеческим от их свирепых волосатых
предков. Подобно городам, спящим на морском дне, те очи вобрали в себя гнусные
действа и богомерзкие тайны; то были глаза гада, прячущегося от света дневного в
глубинах затхлых и сырых пещер. И эта пакостная тварь, вызванная к жизни свирепым
кровавым ритуалом посреди безмолвствующих гор, ухмылялась и моргала, взирая на
своих бесноватых почитателей, что застыли в благоговении перед нею.
И тут жрец в звериной маске схватил слабо корчащуюся девушку и безжалостно
повернул ее лицом к чудовищу на монолите. А оно сложило губы в дудочку и так
плотоядно, так похотливо зачмокало, что в мозгу моем щелкнуло и я погрузился в
спасительное беспамятство.
На белой заре я открыл глаза. Изумленно огляделся. Дул утренний ветерок, над
поляной как ни в чем не бывало высился угрюмый и молчаливый Камень. Я поспешил
к нему. Вот здесь танцоры вытоптали траву, а здесь женщина ползла к монолиту,
кровью помечая свой путь.
Ни единого следа! Я с содроганием посмотрел на монолит, вспомнив, как жрец
раскроил о него череп похищенного ребенка, - но и там не осталось ужасной
отметины!
Сон! Все это - дичайший кошмар. А может?..
Я пожал плечами. Разве бывают сны такой поразительной четкости?
Я тихо вернулся в деревню и, никем не замеченный, вошел в таверну. И в своей
комнате сел поразмыслить над удивительными событиями этой ночи. Чем больше я о
них думал, тем меньше меня устраивала версия насчет сна. Да, никаких сомнений, это
была иллюзия, мираж. Скорее всего, я заглянул в отражение тени минувшего, стал
очевидцем действа, разыгравшегося в далекие дни. Но как узнать наверняка? Чем
доказать себе, что тот шабаш на вершине столовой горы - сборище призраков, а не
кошмарный сон перевозбужденного разума?
И тут словно в ответ полыхнуло в мозгу имя: Селим Багадур! По легенде, именно
он, воин и летописец, командовал отрядом, который опустошил Стрегойкавар. Что ж,
это вполне похоже на правду. А если так, то с этой выжженной земли он отправился
прямиком к Шомваалю и там нашел свою погибель. Я так разволновался, что даже на
ноги вскочил, с уст сорвался возглас. Манускрипт! Манускрипт, найденный на теле
турка и заставивший содрогнуться графа Бориса! Не рассказывал ли он о том, что
увидели в Стрегойкаваре турецкие завоеватели? Что еще могло напугать храброго
поляка? И поскольку с тех давних пор никто не искал останки графа, вполне возможно,
что лакированная шкатулка с таинственной рукописью все еще лежит под развалинами
рядом с прахом Бориса Владинова.
Не теряя ни секунды, я начал собираться в дорогу.
Через три дня я остановился в деревушке в нескольких милях от поля битвы.
Восход луны застал меня на вершине холма - не жалея сил, в лихорадочной спешке я
раскидывал камни. Работенку я себе нашел каторжную - оглядываясь на прошлое, не
возьму в толк, как я вообще с нею справился. Короче говоря, потрудился без
передышки до самого рассвета. Когда над горизонтом показался край солнца, я откатил
последний камень и увидел бренные останки графа Бориса Владинова - несколько
раздробленных костей. А среди них лежала вожделенная шкатулка, вернее, то, во что
ее превратили камни и время. За века лак сгнил без остатка.
Дрожа от волнения, я схватил находку и поспешил прочь, а в таверне, у себя в
комнате, открыл шкатулку и достал весьма недурно сохранившийся пергамент. А затем
и еще кое-что - вещицу, завернутую в шелк. Просто слов не подобрать, до чего мне
не терпелось выведать тайны пожелтевшего манускрипта, но усталость взяла свое.
Ведь я почти глаз не сомкнул после отъезда из Стрегойкавара. И вот я приказал себе
лечь в постель и проспал мертвым сном до самого заката. Поужинал на скорую руку и
наконец при трепетной свече уселся разбирать турецкую вязь.
Это оказалось нелегко, ведь я слабовато владел турецким, да и архаичный стиль
сбивал с толку. Но я не сдавался и помаленьку разбирал слово за словом, фразу за
фразой, - не замечая, как меня гложет подспудно растущий страх. Я не позволял себе
отвлекаться даже на минуту, и по мере того, как легенда обретала все более четкую
форму, в жилах моих леденела кровь, волосы поднимались дыбом и деревенел язык. В
первых лучах рассвета я отложил рукопись, развернул шелк и достал вещицу. Глядя на
нее красными от недосыпания глазами, я понял, что изложенная на пергаменте
ужасная история - не вымысел, хоть и кажется совершенно неправдоподобной.
Возвращая находки в шкатулку, я понимал, что не будет душе моей покоя и глаз я
не сомкну, пока она, утяжеленная камнями, не отправится в глубины быстротечного
Дуная, чтобы с божьей помощью вернуться в ад, откуда, несомненно, она появилась. В
Иванову ночь под Стрегойкаваром я видел не сон! А Джастину Джеффри еще повезло,
что подле Черного Камня он грезил при свете солнца, иначе его больной разум не
выдержал бы ночных ужасов. Не пойму, как сам-то я не свихнулся.
Да, это не сон. Я воочию видел отвратительную оргию язычников, уже давно
покойных. Они вышли из ада к своему капищу, чтобы свершить мерзостный обряд, как
в стародавние времена. Духи поклонялись духу. Уж не знаю, что за гнусная алхимия
или безбожное волшебство отворяет врата ада в Иванову ночь, но что это происходит,
я видел своими глазами. И в ту ночь на вершине горы передо мною не было ни единой
живой души.
Исписанный аккуратной рукой Селима Багадура пергамент поведал мне наконец о
том, что обнаружили турецкий полководец и его конники в долине Стрегойкавар. В
ужасающих подробностях там излагались богохульственные признания, слетавшие под
пытками с губ язычников. А еще я прочел о затерянной высоко в горах сумрачной
пещере, где перепуганные турки обнаружили чудовищную жабоподобную тварь,
раздутую и колышущуюся. Под псалмы, которые были древними еще во времена
юности Аравии, этого гада предали огню и благородной стали, освященной самим
Магометом. И даже твердая рука старого Селима дрожала, когда описывала громовые,
потрясающие земную твердь вопли и завывания чудовища, каким-то необъяснимым
способом умертвившего напоследок полдюжины своих палачей. А маленький идол,
оправленный в золото, висел на шее у жреца в волчьей маске, и Селим сорвал его с
золотой цепочки.
Стоит ли осуждать суеверных турок за то, что прошлись огнем и ятаганом по
богомерзкой долине? Такие зрелища, как тот шабаш на хмурой столовой горе, должны
принадлежать мраку забвения, пучинам минувшей вечности. Нет, не страх перед
демонической жабой заставляет меня дрожать в ночи. Она заточена в преисподней
вместе со своей поганой ордой, и лишь один раз в году, в самую колдовскую ночь,
всего на час получает свободу. И не осталось на этом свете ее приверженцев. Но как
одолеть навязчивые мысли о том, что некогда над душами людскими высились такие
звероподобные существа? Все чаще я просыпаюсь в холодном поту, а днем боюсь
листать тошнотворные откровения фон Юнцта. Ибо теперь мне ясен смысл
многократно повторенной фразы о ключах! Он имел в виду ключи к Внешним Вратам,
тем самым, что связывают наш мир с ненавистным языческим прошлым, а может быть,
и с отвратительными сферами настоящего. Теперь я понимаю, почему племянник
владельца таверны в неотвязных кошмарах видит Черный Камень над циклопическим
черным замком. Если когда-нибудь в эти горы придут археологи, они, возможно,
отыщут под лесистыми склонами кладезь самых невообразимых тайн. Сдается мне,
пещера, в которой турки поймали адскую тварь, - не просто пещера. Страшно даже
вообразить гигантскую реку вечности, текущую между нашим временем и эпохой,
когда земля тряслась и вставала на дыбы, когда рождались эти синеватые горы и
хоронили под собой немыслимое.
А может, и не найдется на свете храбреца, который вонзит кирку в землю под
Черным Камнем и обнаружит шпиль и замок из снов...
Ключ! Да, это ключ, символ забытого ужаса. Ужаса, обреченного чахнуть,
блекнуть в преисподней, откуда он тайне выполз однажды на черной заре мира. Но о
каких еще дьявольских тварях упоминал фон Юнцт, и чья чудовищная лапа сокрушила
его горло? С той ночи, как мне удалось прочесть манускрипт Селима Багадура, я более
не сомневаюсь: все сказанное в "Черной книге" - правда. Человек не всегда был
царем земли. И ныне он разве не калиф на час? Не ждут ли в пучинах земных
бесчисленные полчища адских гадов, когда на их улицу придет праздник?
Роберт Говард
Грохот труб
"Thunder of Trumpets", перевод Я. Забелина
OCR - GRAY OWL - http://cherdak-ogo.narod.ru
Коня Бернис Эндовер напугал удар грома, и скакун бешено понесся, сбросив
всадницу. Молнию мог наслать и Аллах, но тигра, появившегося чуть позже, наверняка
наслал шайтан. "Никакой настолько старый, дурно пахнущий и порочный зверь не
может иметь иных связей, кроме дьявольских" - так сказала себе Бернис, когда села,
все еще оглушенная падением, отчасти смягченным кустами. Она заворожено следила
за тем, как из подлеска появилась усато-полосатая морда. Девушка не успела даже
испугаться. Мысли у нее немного спутались от неожиданного падения в кусты. Ее
выбил из седла низко нависший сук. Изнеженный, ультрацивилизованный разум
Бернис - существа, никогда раньше не сталкивавшегося с физической опасностью, -
не спешил признать новую угрозу реальной.
Словно зрительница в театре, девушка наблюдала, как вонючий зверь с
подозрительной настороженностью всех кошачьих изучает ее. Тигр не был
аристократом своего вида. Выглядел он очень старым, неуклюжим и потасканным.
Когда он оскалился и зарычал, открылись прорехи в рядах его желтых клыков. И это,
каким-то образом поняла девушка, указывало на то, что ей грозит смертельная
опасность. Только больные и дряхлые звери обычно превращались в людоедов.
Обычно человек обладал "властью над зверьем полевым". Когда тигр опускался по
социальной лестнице собственного вида так низко, что ему грозила голодная смерть,
он готов был отведать тех высших существ, которые притязали на родство с Богом.
Сначала из кустов появилась большая шелудивая лапа, а вслед за ней пара
поеденных молью плеч, слишком уж громко скрипевших от старости, чтобы их
владелец смог причинить вред кому-то, кроме представителя господствующей,
человеческой асы. Внутри у Бернис зашевелились дремавшие ранее инстинкты,
погребенные под взлелеянным искусственным ощущением собственной безопасности.
"Это никак не может происходить со мной на самом деле! - поспешно сказала
себе девушка. - Тигры едят людей только в книгах, да и то только толстых
священников, жрецов и невежественных крестьян". Просто нелепо предполагать, что
она или любая другая прекрасная белая женщина отправится в желудок подобной
твари. Так говорил ей ее жизненный опыт, в то время как врожденные первобытные
инстинкты (поразительно напоминающие инстинкты пещерной женщины, носившей
леопардовую шкуру) заставляли Бернис трепетать от страха, отчаяния и физической
боли - всех тех неприятных, низменных реалий вселенной, от которых
цивилизованные люди пытаются отгородиться при помощи шелковых платьев,
философских теорий и полицейских.
"Со мной такое не могло случиться!" - мысленно закричала она. Верно, вокруг
джунгли. Но тут совсем недалеко до дворца Джундры Сингха, у которого она и его
спутники оказались в гостях. Но простой здравый смысл подсказывал ей, что с таким
же успехом Бернис могла находиться и в тысяче лиг от бальных платьев, кранов с
горячей и холодной водой, солдат с пулеметами. Джунгли, куда она дерзко вступила,
поглотили ее. Когда люди из дворца отправятся искать ее, Бернис Эндовер, то найдут
только груду обглоданных костей... И эта мысль показалась девушке такой
отталкивающей, что она пронзительно закричала.
Зверь припал к земле, готовясь к прыжку. Его горячие от голода и страха злобные
глаза придавали ему вид старого повесы (все расходы которого контролирует жена),
завидевшего хорошенькую дамочку. Тигр знал, что нарушает звериное табу всякий раз,
как убивает человека. Он понимал это. Но нужде закон не писан. Для отощавшего
тигра голод столь же нестерпим, как для забастовщика вид штрейкбрехера. И как все
запретные плоды, человеческое мясо вызывало странные ощущения - экстаз и дикий
трепет в темной душе тигра.
От криков Бернис зверь обезумел. Он хлестал хвостом по траве. Его ослабевшие
мускулы напряглись. Но когда Бернис вскинула руки к лицу, чтобы не видеть
приближающейся гибели, она заметила уголком глаза, как что-то мелькнуло среди
зелени. То чувство, которое вежливо называют женской интуицией, подсказало ей, что
там какой-то мужчина, даже прежде, чем девушка его хорошенько рассмотрела.
Быстрый, обеспокоенный взгляд бросила Бернис на незнакомца, Тот оказался
высоким человеком, явно туземцем, одетым в белое дхоти и тюрбан. Когда Бернис
увидела, что он безоружен, сердце ее екнуло, хотя, надо признать, скорее от страха, что
незнакомец не сможет ее спасти, чем от осознания опасности, которой тот подвергал
свою жизнь.
Но туземец ничуть не беспокоился.
Его волевое смуглое лицо оставалось невозмутимым, не отражая ни страха, ни
волнения, когда он подошел к готовому прыгнуть хищнику, задержавшему прыжок.
Тигр зарычал на человека, подергивая усами от возмущения и негодования. И тут
произошло нечто странное. Бернис отчетливо ощутила в воздухе какую-то вибрацию,
похожую на слабый удар током. Человек в белом не извлек никакого оружия, не сделал
ни одного враждебного движения, но девушка увидела, как изменились глаза
припавшего к земле тигра. Они странно засветились, а потом ярко вспыхнули от
страха. И зверь отступил, неожиданно, бесшумно, и, словно тень, исчез в высокой
траве.
Мужчина повернулся к девушке, которая с трудом поднялась на ноги и стояла
теперь лицом к нему, инстинктивно откинув волосы за спину и приведя в порядок свой
костюм для верховой езды. Незнакомец увидел перед собой воплощение очарования,
настолько близкое к совершенству, насколько может его создать природная красота и
все женские ухищрения. Девушка была прекрасна - от рыжевато-золотистых волос до
стройных ножек в мягких сапожках. Взгляд мужчины остался непроницаемым, но,
когда он задержался на девушке, в темных глубинах его глаз, казалось, замерцали
крошечные язычки пламени, слабо, лишь на миг, словно отражения давно сгоревшего
костра.
Незнакомец был высоким и гибким. Его кожа казалась не темнее, чем у любого
среднего англо-индийца, а черты лица - отчетливо арийские. Лицо его приковало к
себе завороженный взгляд девушки. Оно могло быть высеченной из бронзы маской -
такой мощью дышали его черты, и лишь яркий блеск глаз не давал усомниться в том,
что оно живое. Излучаемая незнакомцем сила, если смотреть прямо на него,
действовала словно физический удар молота. Когда взгляды незнакомца и девушки
встретились, Бернис почувствовала, как ее сердце неожиданно забилось, но не от
страха, а словно из-за какого-то волнительного предвкушения, подсказанного
подсознательным инстинктом. На какой-то мимолетный миг она ощутила себя нагой
под его безразличным взглядом, словно этот человек небрежно и равнодушно одним
махом раздел ее, обнажив не только тело, но и душу тоже. Затем это ощущение
прошло, и так быстро, что Бернис почти забыла про него.
Все эти чувства и ощущения промелькнули в ее голове за те короткие секунды,
пока она поднялась с земли и встала лицом к нему. Тут на нее накатила волна
слабости. Поляна закружилась у нее перед глазами. Девушка зашаталась. В краткий
миг слепоты она почувствовала, как сильная рука обняла ее за талию, поддерживая, и
от этого прикосновения в ее тело полился мощный поток жизненных сил. Это
походило на прикосновение к живой динамо-машине. Снова полностью восстановив
самообладание, хотя и испытывая от прикосновения незнакомца легкое покалывание
во всем теле, она подняла голову. Человек в белом сразу отпустил ее и отступил.
- Благодарю вас, - прошептала она. - Со мной все в порядке. Все дело в страхе
и волнении. Полагаю, у меня случился обморок.
- Пойдемте, - предложил он. Его голос напоминал малахитовый звон
церковного колокола. В его английском не было никаких следов акцента. - Я отведу
вас во дворец.
- Но я же не поблагодарила вас...
- И не благодарите, пожалуйста.
Девушка обнаружила, что шагает рядом с незнакомцем, едва понимая, что
происходит. Он же двигался с непринужденностью и грацией, напоминая ей бегущего
зверя. Некоторое время они шли молча. У Бернис не возникало никакой потребности в
словах, в обычных, общепринятых банальностях. Она испытывала блаженное
ощущение полной безопасности, которое и не пыталась объяснить. Но вскоре она все
же спросила:
- Что вы сделали с тигром?
- Ничего. - Незнакомец посмотрел на нее сверху вниз. - Я лишь позволил ему
заглянуть мне в глаза и увидеть себя в зеркале реальности. Это зрелище ужаснуло его,
заставило бедолагу позабыть даже про голод! Он убежал, чтобы не видеть, как он
выглядит на самом
...Поділитися у соцмережах
