Жанр: Триллер
Явление тайны
...ородом.
Он был не единственным посетителем этого места. После признаний Арлин
многие захотели увидеть его, и вскоре бывшее озеро было найдено: трава там
пожелтела и покрылась илом. Один или двое даже попытались проникнуть в
расщелину, но ее края были отвесными, обрываясь прямо во тьму. Поэтому после
нескольких дней внимания место оказалось предоставлено самому себе и одиноким
визитам Уильяма. Эти визиты доставляли ему, несмотря на испытываемый страх,
непонятное удовлетворение. Он испытывал некую сопричастность пещерам и их
тайне и не мог забыть эротическое возбуждение, испытанное им при виде наготы
купальщиц.
Судьба девушек его мало интересовала. Конечно, он читал про них и слышал
толки, но не видеть их значило для него - не думать. Было много других забот. Среди
беспорядка, воцарившегося в городе, можно было увидеть множество интересных
вещей: случайные обольщения и униженные мольбы, ярость, драки, взаимные
проклятия. Он хотел даже написать обо всем этом. Я назову это "Книга Витта", и все,
кто прочтет ее, узнают, что их тайны стали моими.
Но, когда он все же думал о том, что случилось с девушками, это были мысли об
Арлин - просто потому, что она находилась в больнице, и он не мог видеть ее там.
Это бессилие подстегивало его воображение, как всякого вуайериста. Как он слышал,
она повредилась умом, и никто не знал, почему. Она все время хотела мужчин, и
хотела, чтобы ей сделали ребенка, но не могла его родить и от этого заболела. Еще
сильнее он заинтересовался, когда услышал, что она потеряла всю свою красоту.
"Она выглядит полумертвой, - сказали взрослые которых он подслушивал. -
Почти мертвой".
После этого легко было представить, что Арлин Фаррел уже не живет,
сохранившись только в чудном видении, скидывающей одежду на берегу сверкающего
озера. О том, что озеро сделало с ней, он думать не хотел.
К сожалению, чрева других членов Союза четырех вели себя по-другому, и, когда 2
апреля первая из них дала жизнь ребенку, Паломо-Гроув вступил в новую стадию
своих злоключений.
Ховард Ральф Катц родился от восемнадцатилетней Труди в 3.46 утра путем
кесарева сечения. Он был хилым и весил всего лишь четыре фунта и две унции. Все
согласились, что ребенок похож на мать, и это послужило для отупевших от горя
родителей небольшим утешением. У Ховарда были темные, глубоко посаженные глаза
матери и - уже при рождении - густые темные волосы. Как и его мать, тоже
недоношенная, он первые шесть дней жизни боролся за каждый глоток воздуха, а
потом быстро пошел на поправку. 19 апреля Труди отвезла его назад в Паломо-Гроув,
в то место, где был ее дом.
Две недели спустя наступила очередь второй из членов Союза четырех. Здесь для
прессы оказалось уже побольше материала. Джойс Магуайр родила близнецов,
мальчика и девочку, с интервалом в минуту. Она назвала их Джо-Бет и Томми-Рэй,
двойными именами в память о том (хотя она никогда не признавалась в этом ни себе,
ни кому-либо другому), что у них два отца - Рэнди Кренцмэн и тот, в озере. Третьим
был Отец Небесный, хотя она подозревала, что его благодать обошла этих детей.
Еще через неделю Кэролайн тоже родила двойню, но мальчик родился мертвым.
Девочку, здоровую, с широкой костью, назвали Линдой. На этом, казалось, сага о
Союзе четырех подошла к концу. Похороны сына Кэролайн собрали мало публики -
четыре семьи остались одиноки. Слишком одиноки. Старые друзья перестали им
звонить и даже не узнавали при встрече. История девушек запятнала честное имя
Паломо-Гроув, и, несмотря на прибыль, которую она принесла городу, теперь все
желали поскорее забыть обо всем, что было с ней связано.
Это заставило семью Катцев решиться на переезд в Чикаго, родной город главы
семейства. В конце июня они продали дом за бесценок какому-то приезжему и через
две недели покинули Паломо-Гроув.
Они сделали это вовремя. Задержись они еще на несколько дней, им пришлось бы
участвовать в последнем акте драмы. Вечером 26 июля семья Хочкисов вышла
прогуляться, оставив дома Кэролайн с маленькой Линдой. Они задержались до
следующего утра и, вернувшись, обнаружили, что Кэролайн отпраздновала годовщину
своего купания в озере, удушив свою дочь и покончив после этого с собой. Она
оставила записку, где с жуткой отрешенностью объявила, что все, рассказанное Арлин
Фаррел, было правдой. Они плыли в озере, и на них напали. Кто, она до сих пор не
знает, но она чувствует присутствие этого в себе и в своем ребенке и чувствует, что
это - зло. Поэтому она удушила Линду и сейчас вскроет себе вены. "Не судите меня
строго, - писала она. - Я никогда в жизни не хотела никого обидеть".
Родители интерпретировали письмо так: девушек действительно изнасиловали
некие злоумышленники, по непонятным причинам внушившие им жуткий страх.
Поскольку Арлин была в больнице, Кэролайн умерла, а Труди переехала в Чикаго,
подтвердить или опровергнуть эту версию предстояло Джойс Магуайр.
Сперва она отказалась. Нет-нет, она ничего не помнит о том дне. Пережитая
травма убила в ней память. Но ни Хочкисы, ни Фаррелы не удовлетворились этим и
прибегли к помощи ее отца. Дик Магуайр не был силен ни телом, ни духом, и его
церковь ничем не могла помочь в этом деле. Но любопытствующие наседали, и, чтобы
спасти отца от их назойливости, Джойс во всем созналась. Это была странная сцена.
Шестеро родителей и пастор Джон, духовный вождь местных мормонов, собрались в
столовой Магуайров, слушая, как исхудавшая, бледная девушка рассказывает свою
историю, попеременно протягивая руку то к одной колыбельке, то к другой, чтобы
укачать не желающих засыпать малышей. Сперва она предупредила слушателей, что
им не понравится то, что она расскажет. Потом поведала то, что они уже знали. Озеро;
плавание; непонятная сила, тянущая их вглубь; спасение; ее обращение к Рэнди
Кренцмэну - чья семья уже покинула город, быть может, потому, что он сознался
родителям в своей вине, - общее для них четверых желание забеременеть и родить
ребенка...
- Так это все был Рэнди Кренцмэн? - спросил отец Кэролайн.
- Да ну! У него бы сил не хватило.
- Тогда кто?
- Ты обещала рассказать все, - мягко напомнил пастор.
- Я и рассказываю. Все, что знаю. Я выбрала Рэнди. Что сделала Арлин, все
знают. Я уверена, что Кэролайн нашла кого-нибудь еще. И Труди тоже. Понимаете,
отец тут неважен. Просто нужен был мужчина.
- Ты говоришь, что в тебе сидит дьявол, дочь моя? - спросил пастор.
- Нет.
- А в детях?
- Нет. Нет, - теперь она ухватилась за колыбельки обеими руками. - Джо-Бет и
Томми-Рэй не одержимы. По крайней мере, не так, как вы думаете. Просто они не
дети Рэнди. Может, в них есть что-то от него, - она чуть усмехнулась. - Мне бы
этого хотелось. Он был такой красивый. Но их сделал дух из озера.
- Там нет никакого озера, - возразил отец Арлин.
- Тогда было. И может быть, появится снова, когда пойдут сильные дожди.
- Нет уж, я этого не допущу.
Поверил ли Фаррел истории Джойс или нет, но они с Хочкисами употребили все
силы, чтобы собрать средства на работы по устранению расщелины. Большинство
горожан дали деньги, только чтобы Фаррел побыстрее убрался от их дверей. С тех пор,
как его принцесса лишилась рассудка, он представлялся им чем-то вроде мины
замедленного действия.
В октябре, через пятнадцать месяцев после рокового купания, трещину залили
бетоном. Она могла открыться вновь, но лишь через многие годы.
Отныне дети Паломо-Гроув могли играть спокойно.
Часть третья
Освобожденные духи
1
Из сотен экзотических журналов и фильмов, изученных Уильямсом Виттом за
семнадцать лет его перехода из детства во взрослое состояние - сперва он получал их
по почте, потом ездил за ними в Лос-Анджелес, - больше всего ему нравились те, где
можно было наблюдать отголоски жизни за объективом. Иногда фотограф отражался в
зеркале вместе со своей камерой. Иногда в уголке виднелась рука или плечо техника
- словно любовник, убегающий с ложа.
Такие ошибки случались редко. Более частыми и больше говорящими
воображению Уильямса были признаки присутствия реальности за кадром. Когда
фотомодель, изнемогающая от обилия греховных наслаждений, застывала в
нерешительности, не зная, какое из них выбрать; или когда ее нога испуганно
дергалась от недовольного окрика оператора.
В такие моменты, дающие пищу его воображению - хотя уж на что все было
реально, без подделки, - Уильяму казалось, что он лучше понимает свой город. Чтото
скрывалось за его повседневной жизнью, управляя и направляя идущие в нем
процессы. Не так легко было разглядеть это что-то, и он тоже забывал о нем,
погруженный в свои дела. Но потом, как на фото, он видел нечто за кадром. Это мог
быть странный взгляд кого-нибудь из старожилов, или трещина на асфальте, или вода,
стекающая на тротуар со свежеполитого газона. Все это сразу напоминало ему об
озере, о Союзе четырех и о том, что сам город, собственно, нереален (не совсем -
ведь его плоть можно было потрогать, как тугую плоть порномодели), и он лишь
играет свою роль на его раскрашенных декорациях.
С того времени, как Союз четырех распался и расщелину в земле залили бетоном,
все шло своим чередом. Город, хоть и отмеченный невидимой меткой, процветал, и
Витт вместе с ним. Когда Лос-Анджелес расширил границы, городки в долине Сими
(и Гроув среци них) стали спальными районами мегаполиса. В конце семидесятых,
когда Уильям вступил на стезю бизнеса, цена недвижимости в городе резко взлетела
вверх. Она снова выросла, особенно в Уиндблафе, когда несколько не слишком
крупных кинозвезд купили дома на Холме. Самый шикарный из них, особняк с видом
на город и лежащую за ним долину, был куплен комиком Бадди Вэнсом, который в то
время имел очень высокий рейтинг своих передач на ТВ. Чуть пониже по Холму
поселился играющий ковбоев актер Рэймонд Кобб, который снес стоявший там дом и
выстроил ранчо с бассейном в форме шерифской звезды. Меж их домов за деревьями
скрывался особняк, купленный загадочной Хеленой Дэвис, о которой когда-то ходило
больше всего сплетен в Голливуде. Теперь, когда ей было за семьдесят, она жила
затворницей - хотя в городе то и дело объявлялись какие-то парни, всякий раз
шестифутовые блондины, утверждавшие, что они "друзья" мисс Дэвис. Это дало повод
горожанам окрестить дом "Обителью Греха".
Из Лос-Анджелеса приходили и другие веяния. В городском Центре открылся
Клуб здоровья, быстро ставший популярным. Мода на китайскую кухню принесла два
ресторанчика, всячески отбивавших друг у друга клиентов. Процветали
художественные салоны, потчуя любопытных "деко" американским примитивом и
просто ничем. Из-за нехватки площади пришлось пристроить к Центру второй этаж.
Появились заведения, о которых раньше в Гроуве и слыхом не слыхивали: магазин
оборудования для бассейнов, салон искусственного загара, школа каратэ.
Иногда, ожидая очереди на педикюр или в зоомагазине, пока дети выбирали
шиншиллу из предлагаемых трех пород, новосел интересовался прошлым города. Ведь
здесь что-то когда-то случилось, не так ли? Но продавцы, даже из местных - как
горожане любили себя называть, - редко поддерживали подобные беседы. У них
было чувство, что о Союзе четырех лучше не вспоминать.
Но были в городе и те, кто не мог забыть. Конечно, одним из них был Уильям.
Других он тоже знал. Джойс Магуайр, тихая, чрезвычайно религиозная женщина,
воспитала Томми-Рэя и Джо-Бет без мужа. Ее родители давно переехали во Флориду,
оставив дом дочери и внукам. Она редко выходила из его стен. От Хочкиса уже
семнадцать лет назад ушла жена, и он с тех пор не пытался найти ей замену. Фаррелы
переехали в Саузенд-Оукс только затем, чтобы обнаружить, что дурная слава нашла их
и там. Поэтому они уехали в Луизиану, забрав с собой Арлин. Она так никогда и не
пришла в себя. Уильям слышал, что редко выдавалась неделя, когда она произносила
больше десяти слов. Джослин Фаррел, ее младшая сестра, вышла замуж и переехала
обратно, в Блу-Спрюс. Он видал ее иногда, когда она приезжала навестить друзей в
Гроуве. Семьи ушли в историю города, и, хотя Уильям знал их всех и здоровался с
Магуайрами, с Джимом Хочкисом и с Джослин, они ни разу не сказали друг другу ни
слова.
В этом не было нужды. Все они знали то, что знали. И зная, жили в ожидании.
У юноши все было одного цвета: черные вьющиеся волосы до плеч, черные брови,
черные глаза за стеклами круглых очков. Кожа чересчур белая для Калифорнии, зубы
еще белее, хотя улыбался он редко. Он вообще был застенчивым. К тому же заикался.
И "понтиак", который он припарковал у Центра, был белым, хоть и проржавел от
снега и соли дюжины чикагских зим. Скоро на свалку, но пока он исправно провез
хозяина через всю страну. Он выделялся среди рядов приезжих машин разве что своей
бедностью.
Да и хозяин чувствовал себя здесь чужим в вельветах я поношенной куртке
(слишком длинной в рукавах, слишком узкой в груди, как все его куртки). В этом
городе измеряли благосостояние по маркам кроссовок; он же носил черные кожаные
ботинки, пока они не разваливались, а потом покупал новые. Но, чужой или свой, он
приехал сюда по делу, и нужно было делать его.
Сначала ему нужно было сориентироваться. Он выбрал магазинчик охлажденного
йогурта, где было меньше всего народу, и нырнул туда. Там его встретили с таким
радушием, что он побоялся, что его узнали.
- Привет! Чем я могу вам помочь?
- Я... нездешний, - "дурацкое заявление", подумал он. - Могу ли я где-нибудь
здесь купить карту?
- Калифорнии?
- Нет Паломо-Гроув, - он старался говорить короче, чтобы меньше заикаться.
Улыбка за прилавком стала еще шире.
- Тут карта ни к чему. Наш город маленький.
- Ясно. А как насчет гостиницы?
- Конечно! Одна тут совсем рядом. Или есть еще новая, в Стиллбруке.
- А где дешевле всего?
- "Терраса". Это в двух минутах езды, вниз от Центра.
- Чудесно. Улыбка, которую он получил в ответ, говорила: "Здесь все чудесно".
Он сам в это почти поверил. Блестящие на солнце машины; стрелки, указывающие на
сияющий городской Центр; большой плакат у въезда в мотель: "Добро пожаловать в
Паломо-Гроув, гавань изобилия!" - тоже сияющий. Он был рад, получив номер,
задернуть шторы и немного полежать в полумраке.
Под конец пути он порядком вспотел, поэтому решил принять душ. Минут десять
он прыгал по комнате, выполняя любимые гимнастические упражнения. Как обычно,
это освежило не только его тело, но и мозг. Когда он заканчивал приседания, он уже
был готов перевернуть полгорода в поисках ответа на вопрос, который его
интересовал.
Кто такой Ховард Катц? Ответ "это я" его больше не устраивал. Ему требовалось
больше информации.
Первой этот вопрос задала Венди - тем долгим вечером, когда все между ними
стало ясно.
"Ты мне нравишься, Хови, - сказала она. - Но я не могу полюбить тебя. И
знаешь, почему? Потому, что я тебя не знаю".
"Ты знаешь, кто я, - ответил Хови. - Человек, пустой внутри".
"Это глупо".
"Это правда".
И это была правда. Другие заполняли себя чем-то - желаниями, карьерой,
религией; он чувствовал только эту непонятную пустоту. Те, кому он нравился -
Венди, Ричи, Лем, - были терпеливы. Они ждали, когда из его заикания и запинания
выйдут какие-то слова, и, казалось, находили в них значение ("Эх ты, дурила пустой"
- сказал как-то ему Лем, и Хови запомнил). Но для прочих он был "дура Катц".
Открыто ему это не говорили - мало кто рисковал помериться с ним силой, - но он
знал все, что говорится за его спиной.
Разговор с Венди стал последней каплей. Весь остаток недели он размышлял.
Решение пришло неожиданно. Если и было место на земле, где он мог что-то узнать и
понять о себе, то это город, где он родился.
Он раздвинул шторы и выглянул на улицу. Сияло солнце; в воздухе пахло чем-то
приятным. Он не мог понять, зачем матери понадобилось менять это райское место на
Чикаго с его зимним ветром и летней пылью и вонью. Теперь, когда она умерла
(неожиданно, во сне), ему предстояло узнать это самому, и, может быть, в процессе
узнавания заполнить свою внутреннюю пустоту.
Когда она подошла к выходу, из комнаты послышался голос матери:
- Джо-Бет? Ты здесь?
Те же тревожные нотки в голосе: любите меня сейчас, потому что завтра меня
может не быть. Завтра ... или через час.
- Дорогая, ты еще здесь?
- Ты же знаешь, мама.
- Можно тебя на минутку?
- Я опаздываю.
- Только на минутку. Пожалуйста!
- Иду. Не волнуйся.
Джо-Бет поднялась наверх. Сколько раз в день она совершала это путешествие?
Вся ее жизнь состояла из спусков и подъемов по этим ступенькам.
- Что, мама?
Джойс Магуайр лежала в своем обычном положении, на диване под раскрытым
окном, высоко на подушках. Она не казалась больной; но большую часть времени она
болела. Врачи приходили и уходили, недоуменно пожимая плечами. Слушали сердце,
легкие, мозг. Все нормально. Но мама не верила тому, что у нее все нормально. Она
когда-то знала девушку, которая сошла с ума, попала в больницу и никогда оттуда не
вышла. Поэтому она боялась безумия больше всего на свете.
- Ты не попросишь пастора позвонить мне? - попросила Джойс. - Может, он
зайдет вечером.
- Он очень занят, мама.
- Не для меня, - возразила Джойс. Ей было тридцать девять, но выглядела она
вдвое старше. Осторожность, с какой она поднимала голову от подушки, словно
каждый дюйм был для нее триумфом, дрожащие руки; постоянная тревога в голосе.
Она вошла в роль мученицы, и никакая медицина не могла освободить ее от этой роли.
Этому соответствовали и бледные тона ее одежды, и ее отросшие, спутанные волосы,
когда-то красивые. Она не пользовалась косметикой, что еще больше усиливало
впечатление. Джо-Бет была даже рада, что мама не появляется на людях. Это вызвало
бы толки. Поэтому она и сидела здесь, в доме, а дочь бегала к ней по лестнице. Вверхвниз,
вверх-вниз.
Когда раздражение Джо-Бет вырывалось наружу, как сейчас, она убеждала себя,
что для такого поведения матери есть причины. Жизнь нелегка для женщины,
воспитывающей внебрачных детей в таком городе, как Гроув. Это само по себе было
болезненно.
- Я скажу пастору Джону. А теперь мне пора.
- Знаю, дорогая, знаю.
Джо-Бет повернулась к двери, но Джойс окликнула ее.
- И не поцелуешь? - сказала она.
- Мама...
- Ты никогда не отказывалась поцеловать меня.
Джо-Бет вернулась к кровати и принужденно чмокнула мать в щеку.
- Будь осторожна, - сказала Джойс.
- Все нормально.
- Не люблю, когда ты работаешь вечером.
- Здесь не Нью-Йорк, мама.
Глаза Джойс метнулись к окну, словно для того, чтобы убедиться в этом.
- Неважно. Сейчас нет безопасных мест.
Знакомые речи. Джо-Бет слышала их с детства. Речи о мире как о юдоли скорби,
кишащей неведомым злом. Вот и все утешение, что пастор Джон давал маме. Они оба
соглашались, что дьявол обитает в мире и непосредственно в Паломо-Гроув.
- Увидимся утром, - сказала Джо-Бет.
- Я люблю тебя, дорогая.
- Я тоже тебя люблю, мама.
Джо-Бет прикрыла дверь и сошла вниз.
- Она спит?
Внизу стоял Томми-Рэй.
- Нет.
- Черт!
- Тебе нужно пойти к ней.
- Знаю, что нужно. Только неохота получать нагоняй.
- Ты был пьян? Она говорила.
- А ты думала? Если бы мы жили, как люди, и могли выпить дома, стал бы я
напиваться где-то еще?
- Так это она виновата, что ты напился?
- Ты тоже будешь капать мне на мозги? Черт! Все только и делают, что учат.
Джо-Бет улыбнулась и положила руку на плечо брату.
- Да нет, Томми. Тебя все любят, и ты это знаешь.
- И ты?
- И я.
Она легко чмокнула его и отошла к зеркалу полюбоваться на себя.
- Просто картинка, - сказал он, становясь рядом.
- И ты, и я.
- Двойная картинка.
- Потому ты меня и любишь, - сказал он. - Интересно, это ты похожа на меня
или я на тебя?
- Мы на нас.
- Ну какие рожи так похожи?
Она улыбнулась. Сходство в самом деле было поразительным. Сходство красоты.
Она больше всего любила гулять под руку с братом, зная, что лучшего спутника не
может желать ни одна девушка, и зная, что он чувствует то же. Даже на пляже, где
красоток и красавцев хватало, немало голов поворачивалось им вслед.
Но в последние несколько месяцев они нечасто выходила вместе. Она работала в
закусочной, а он шлялся со своими пляжными дружками: Шоном, Энди и прочими.
- Ты не чувствуешь ничего странного в последние дни? - вдруг спросил он.
- Чего, например?
- Ну, не знаю. Вот я чувствую, как будто что-то заканчивается.
- Лето на носу. Все только начинается.
- Да, я знаю... Энди уехал в колледж, ну и черт с ним. Шон связался с этой
девчонкой из Лос-Анджелеса, просто не отходит от нее. Я остался один, вот и жду
неизвестно чего.
- Не бери в голову.
- Я пытаюсь. Только... - он изучал ее лицо в зеркале. - Ты не чувствуешь
ничего... странного?
Она посмотрела на него, не уверенная, что стоит рассказывать о снах, в которых
волна относит ее все дальше и дальше, а ее прежняя жизнь машет ей с берега. Но если
не Томми, которого она любила больше всех на свете, то кому еще она могла про это
рассказать?
- Да. Кое-что чувствую.
- А что?
Она пожала плечами.
- Не знаю. Может быть, я тоже жду.
- Как ты думаешь, чего?
- Понятия не имею.
- Вот и я.
- Может, мы ждем одного и того же?
Она вспомнила этот разговор по пути к Центру. Последние недели были
заполнены ожиданием. Что-то должно было случиться. Это знали ее сны. Это знали ее
кости. Она могла лишь надеяться, что это никак не отразится на городе, на маме, на ее
работе. Но ждать было уже невмоготу. Она подумала, что, если этим летом ничего не
случится, придется искать причину самой.
Хови заметил, что в городе мало пешеходов. Во время часового пути по Холму он
встретил только пятерых, причем всех были дети или собаки, как бы в оправдание. Он
же предпринял эту прогулку, чтобы осмотреть город и заодно нагулять аппетит.
"Мужчинам - мясо", - подумал он и отыскал на указателе закусочную Батрика
"Котлетный дом". Заведение было небольшим и полупустым. Он сел у окна, раскрыл
"Сиддхарту" Гессе и продолжал отчаянную борьбу с немецким текстом. Книга
принадлежала матери, которая на самом деле читала ее, хотя он не помнил, чтобы она
говорила на языке предков. Он вообще не мог связать по-немецки двух слов и, читая
книгу, боролся с внутренним заиканием, пытаясь удержать постоянно ускользающий
смысл.
- Что будете пить? - голос официантки.
Он уже хотел сказать "коку", и тут вся его жизнь внезапно переменилась.
Джо-Бет вошла в закусочную, как входила в нее трижды в неделю последние семь
месяцев, но сегодня вес было словно впервые: дверь, ступеньки, молодой человек за
пятым столиком.
Она встретилась с ним глазами. Рот его был полуоткрыт. На нем были очки в
золотой оправе, в руке книга. Она не знала его. Но он смотрел на нее с тем же
выражением узнавания, которое, она чувствовала, отразилось и на ее лице.
Это как рождение, думал он, глядя на нее. Как возвращение домой после опасного,
захватывающего дух путешествия. Не было в мире ничего прекрасней легкого изгиба
ее губ, когда она улыбнулась ему.
И снова, как опытная кокетка. Прекрати, шепнула она себе, не смотри на него! Он
подумает, что ты от него без ума! Но он ведь тоже смотрит, разве не так?
"Я буду смотреть, пока она смотрит".
"...пока он смотрит".
- Джо-Бет!
Звали из кухни.
- Вы сказали, коку? - переспросила официантка.
Джо-Бет бросила взгляд в сторону кухни. "Меррей зовет, надо идти", - потом
назад, на парня с книгой. Он все еще смотрел на нее.
- Да, - услышала она его голос.
И поняла, что это ей. "Да, иди, - говорил он. - Я буду ждать".
Она кивнула и пошла.
Все заняло не больше пяти секунд, но бросило их обоих в дрожь.
Меррей стоял у мойки с обычным мученическим видом.
- Я опоздала всего на две минуты.
- Зачту за десять. Там в углу трое. За твоим столом.
- Сейчас, только фартук надену.
- Быстрее.
Хови смотрел на дверь кухни, ожидая ее появления. "Сиддхарта" была забыта. Она
вышла и, не глядя на него, поспешила к столику в дальнем конце.
Его это не расстроило. Работа есть работа. Если надо, он прождет весь вечер и всю
ночь, пока она не закончит работу и не посмотрит на него опять.
Во тьме под городом те, кто направлял их, продолжали стискивать друг друга в
объятиях, как при первом появлении в этом месте, боясь хоть на миг ослабить хватку.
Даже когда они поднялись, чтобы дотронуться до купающихся девушек, они сделали
это вместе, как сиамские близнецы. Флетчер потом понял, чего в тот момент хотел
Джейф. Сперва он решил, что тому просто нужны тераты. Но его планы простирались
гораздо дальше. Ему требовались дети, и, осознав это, Флетчер был вынужден
присоединиться к нему. Совершенное его не радовало. Еще больше устыдился он,
узнав о последствиях. Когда-то, сидя у окна с Раулем, он мечтал стать небом. Вместо
этого распря с Джейфом превратила его в совратителя невинных, фактически убийцу.
Джейфа смятение Флетчера радовало, но в то же время Флетчер не раз улавливал
среди многолетней темноты мучительные раздумья своего врага - кто из их детей
первым придет на помощь?
Время ничего не значило для них. Они не спали, не испытывали голода.
Похороненные вместе, как влюбленные, они ждали своего часа. Иногда они слышали
голоса сверху, но эти голоса не принадлежали их детям, чья связь с ними, их
подлинными отцами, была такой отдаленной. Была... до сегодняшнего дня.
Сегодня их потомки встретились, и это неожиданно восстановило связь, словно,
увидев друг друга, они почуяли врагов и обратились к родителям за помощью и
разъяснением. Флетчер обнаружил свое присутствие в мозгу юноши по имени Ховард,
сына Труди Катц. Глазами своего сына он видел дочь врага, как и Джейф видел его
сына ее глазами.
Этого момента они ждали. Борьба, в которой они пролетели половину Америки,
истощила их обоих. Теперь их детям предстояло сражаться за них, чтобы закончить
борьбу, идущую двадцать лет. И на этот раз борьба будет до смерти.
Так они думали. Теперь, впервые в жизни, Флетчер с Джейфом испытали
одинаковую боль - как будто их души проткнули одной пикой.
На борьбу это было непохоже. Совсем непохоже.
- Пот
...Закладка в соц.сетях
