Жанр: Сказка
Муми-тролль: 1-6
... — размышлял вслух
Юксаре. — Может, только в самом начале, а потом это становится
совершенно обычным, а под конец от знаменитости голова кругом идет,
точь-в-точь как бывает, если долго катаешься на карусели.
— А что такое карусель? — спросил я.
— Машина, — сразу оживился Фредриксон. — Вот так она работает.
— И он достал ручку и бумагу.
Меня никогда не переставала удивлять преданность Фредриксона
машинам. Они околдовали его. Я же, наоборот, ничего такого в них не
находил. Водяное колесо — это еще куда ни шло, но даже обыкновенная
застежка "молния" вызывает у меня недоверие. Юксаре знал одного, у
которого брюки застегивались на "молнию". И вот однажды "молнию"
заело, и она никогда больше не закрывалась. Вот ужас!
Я хотел было поделиться с друзьями своими размышлениями о
застежках "молниях", но в этот самый момент мы услышали какой-то очень
странный звук. Он напоминал глухое и отдаленное лязганье жестяной
трубы. Нас это насторожило.
Фредриксон выглянул из палатки и мрачно произнес
одно-единственное слово:
— Клипдассы!
Здесь необходимо кое-что объяснить. Пока мы обсуждали последние
события, течение вынесло "Морской оркестр" в дельту реки, населенной
клипдассами. Клипдассы — общительные животные, которые ненавидят
одиночество. На речном дне они вырывают клыками каналы и образуют там,
внизу, целые колонии. Их щупальцы оставляют после себя чуть клейкий
след, из-за этого многие называют их клейкдассами и клейклапами.
Клипдассы чаще всего милы, но они беспрестанно грызут и кусают
все подряд, все, что попадается им на глаза, особенно то, что они
никогда прежде не видели. Кроме того, у клипдасс есть одна неприятная
особенность: случается, что они откусывают чужой нос, если им кажется,
что нос этот слишком велик. Теперь вам, надеюсь, понятно, почему мы
так забеспокоились?
— Сиди в банке! — крикнул Фредриксон своему племяннику.
"Морской оркестр" застрял в целом море клипдасс. Угрожающе
размахивая бакенбардами, они разглядывали нас своими круглыми голубыми
глазками.
— Расступитесь, будьте так добры, — попросил Фредриксон.
Но клипдассы только теснее смыкали кольцо вокруг речного
парохода, а некоторые уже начали вползать на борт. Когда первый из них
вскарабкался на перила, за навигационной каютой появилась тетка
Хемулихи.
— В чем дело? — завопила она. — Это еще что за типы? Вход
абсолютно запрещен, я не могу допустить, чтобы эта пакость помешала
нашим воспитательным мероприятиям!
— Не пугай их! Они рассердятся, — предупредил Фредриксон.
— Это я рассердилась! Вон! Вон отсюда! Прочь! — закричала тетка
Хемулихи и принялась колотить клипдасс — тех, что поближе к ней, --
по головам.
Клипдассы тотчас обратили взгляды на тетку Хемулихи.
Затихнувшее было глухое лязганье возобновилось с новой силой. И
тут...
Все произошло с невероятной быстротой. Тысячи кишащих на палубе
клипдасс ринулись через перила в воду, унося на своих спинках, будто
на живом ковре, тетку Хемулихи. Дико крича и размахивая зонтиком, она
перевалилась через поручни, и вся компания сгинула в неизвестности...
Снова все стало тихо и мирно. "Морской оркестр" поплыл дальше,
словно ничего и не произошло.
— М-да... — протянул Юксаре и обратился ко мне: — Ты не
собираешься снова ее спасать?
Рыцарские чувства призывали меня тотчас поспешить на выручку
тетки Хемулихи, но мои дурные врожденные наклонности подсказывали: это
ни к чему. И я пробормотал, что, дескать, уже слишком поздно. (Так
оно, впрочем, и было.)
— Вот и конец ей, — философски заметил Юксаре.
— Печальная история, — согласился я.
— Извините! Это я виноват? — спросил Шнырек. — Это я первый
сказал: пусть кто-нибудь сжалится над нами и съест ее! А что, это
дурно, что мы ни капельки не расстраиваемся? Никто ему не ответил.
Я спрашиваю вас, дорогие читатели, что бы вы сделали в таком
щекотливом положении?
Ведь я уже спас эту тетку один раз, а морры куда хуже, чем
клипдассы, которые, вообще говоря, довольно добрые... Может, это для
тетки Хемулихи только небольшая перемена обстановки? Может, они ей
только немного подгрызут физиономию и от этого вид у нее станет более
приятный? Как вы думаете?
Что бы там ни было, солнце светило по-прежнему, а мы драили
палубу (она стала совсем клейкой от нашествия клипдасс) и прихлебывали
хороший черный кофе. "Морской оркестр" скользил среди бесчисленных
островков.
— Им когда-нибудь будет конец? — спросил я. — Куда мы
приплывем потом?
— Куда-нибудь... или так... никуда, — произнес Юксаре, набивая
свою трубку. — И зачем? Ведь нам и здесь хорошо?
Не буду отрицать, что нам было хорошо, но я стремился дальше! Мне
хотелось чего-нибудь новенького. Что угодно, но только пусть
что-нибудь случится (конечно, кроме нашествия хемулей).
У меня было ужасное ощущение, что все великие приключения
непрерывно случаются, сменяя друг друга, где-то там, где меня нет.
Необычайные приключения, которые никогда больше не повторятся. Я
торопился, ужасно торопился! Стоя на носу, я нетерпеливо вглядывался в
будущее, осваивая результаты Опыта, который успел уже приобрести. Их
было пока семь. Вот какие:
1. Следи за тем, чтобы дети муми-троллей рождались в
благоприятный с точки зрения астрологии момент, и обеспечь им
романтическое вступление в мир. (Положительный пример: мой талант.
Отрицательный: хозяйственная сумка.)
2. Не рассказывай о хемулях тем, кто торопится. (Положительный
пример: Фредриксон. Отрицательный: Ежиха.)
3. Никогда не знаешь, что может попасть в сеть! (Положительный
пример: анероид Фредриксона.)
4. Никогда не крась вещи только потому, что у тебя осталась
краска. (Отрицательный пример: банка Шнырька.)
5. Не бойся никого, даже если этот кто-то очень большой.
(Положительный пример: дронт Эдвард.)
6. Будь храбрым, даже если ты маленький. (Положительный пример:
я.)
7. Прежде чем кого-нибудь спасать, выясни, кого ты спасаешь!
(Отрицательный пример: тетка Хемулихи.)
Пока я обдумывал все эти важные истины, пароход миновал последний
островок; сердце внезапно подскочило у меня в груди, и я воскликнул:
— Фредриксон! Впереди — море!
Наконец Что-то случилось! Прямо передо мной — сверкающее,
лазурное, сказочное море!
— Оно слишком большое! — захныкал Шнырек и заполз в свою банку.
— Извините, но у меня болят глаза, и я не знаю, что и думать!
— Зато оно голубое и мягкое! — закричал Юксаре. — Давайте
поплывем туда и будем только спать, качаясь на волнах, и никогда
никуда не вернемся...
— Как хатифнатты? — спросил Фредриксон.
— Кто, кто? — поинтересовался я.
— Хатифнатты, — повторил Фредриксон. — Они только и знают, что
плывут да плывут... Нет им покоя.
— Вот именно! — обрадовался Юксаре. — И никогда не спят, они
спать не могут. Они не могут даже говорить, они только стремятся
доплыть до горизонта.
— И удалось это кому-нибудь из них? — полюбопытствовал я.
— Этого никто не знает, — пожал плечами Юксаре.
Мы встали на якорь у скалистого берега. Даже сегодня мурашки
пробегают у меня по спине, когда я шепчу про себя: "Мы встали на якорь
у скалистого берега... Впервые в жизни видел я рыжие скалы и
прозрачных медуз; это удивительно маленькие, похожие на прозрачные
зонтики существа, способные дышать и двигаться".
Мы вышли на берег — собирать ракушки. Хоть Фредриксон и уверял,
он, мол, хочет обследовать место стоянки судна, что-то подсказывало
мне: и он втайне заинтересовался ракушками. Прибрежные скалы
перемежались с песчаными бережками, и камешки здесь лежали совершенно
гладкие и круглые, как мячик, или вытянутые, как яйца.
Вода была такой чистой и прозрачной, что под ее зеленоватой
толщей просматривалось волнистое песчаное дно. Скалы нагрелись от
солнца. Ветер улегся, и на горизонте не было ничего, кроме светлой
водной глади.
Огромный мир казался мне в ту пору беспредельным, а все маленькое
куда более приятным, чем сейчас. Все маленькое было моим, не знаю,
понятно ли вам, что я имею в виду... И как раз в эту минуту мне в
голову пришла новая важная мысль.
Любовь муми-троллей к морю, должно быть, врожденная, и я с
удовлетворением вижу, как она пробуждается и в моем сыне.
Но, дорогой читатель, согласитесь, что суша вызывает у нас еще
более сильное восхищение.
Когда плывешь по морю, горизонт представляется бесконечным и
непоколебимым. Нормальные же мумитролли больше всего любят
переменчивое и причудливое, неожиданное и своеобразное: берег, который
и земля и вода, солнечный заход, который и мрак и свет, и весну,
которая и холод и тепло.
Но вот снова наступили сумерки. Они опустились совсем бесшумно,
сгущались медленно и осторожно, чтобы у дня хватило времени устроиться
на ночлег. Розоватый западный край неба с разбросанными по нему
маленькими тучками был похож на взбитые сливки, и все это отражалось в
воде. Море было блестящим, как зеркало, и не таило в себе никакой
опасности.
— Видел ты когда-нибудь тучу близко? — спросил я Фредриксона.
— Да, — ответил он. — В книге.
— Мне кажется, она похожа на небесный мох, - заметил Юксаре.
Мы сидели на склоне горы. Приятно пахло водорослями и чем-то еще,
должно быть, морем. Я чувствовал себя таким счастливым и даже не
боялся, что это чувство исчезнет.
— Ты счастлив? — спросил я у Фредриксона.
— Здесь хорошо, — смущенно пробормотал Фредриксон (и я понял,
что он тоже счастлив).
И тут мы увидели целую флотилию маленьких лодок. Легкие, как
бабочки, они скользили по своему собственному отражению в воде. В
лодках, тесно прижавшись друг к другу, молча сидели какие-то
серовато-белые существа. Их было очень много, и они неотрывно глядели
в море.
— Хатифнатты, — произнес Фредриксон. — Плывут с помощью
электричества.
— Хатифнатты, — взволнованно прошептал я. — Те, что только и
знают плыть да плыть и никогда никуда не приплывают...
— Они заряжаются во время грозы, — объяснял Фредриксон. — И
тогда жгут, как крапива. И еще они ведут порочный образ жизни.
— Порочный образ жизни? — очень заинтересовался я. — Что это
значит?
— Точно не знаю. Наверно, топчут чужие огороды и пьют пиво.
Мы долго глядели на хатифнаттов, уплывающих навстречу
бесконечному горизонту. И у меня зародилось странное желание
последовать за ними и тоже вести порочный образ жизни. Но вслух об
этом я не сказал.
— Ну а завтра мы выйдем в открытое море? - внезапно спросил
Юксаре.
Фредриксон взглянул на "Морской оркестр".
— Это же речной пароход, — с задумчивым видом сказал он. --
Ходит на водяных колесах. Без парусов...
— Мы сыграем в орлянку, — сказал, поднявшись, Юксаре. --
Шнырек, давай сюда пуговицу!
Шнырек, собиравший ракушки в прибрежной воде, пулей выскочил на
берег и начал высыпать содержимое своих карманов.
— Одной пуговицы хватит, дорогой племянник!
— Пожалуйста! — обрадовался Шнырек. — Какую лучше, с двумя или
с четырьмя дырочками? Костяную, плюшевую, деревянную, стеклянную,
металлическую или перламутровую? Однотонную, пеструю, в крапинку,
полосатую или клетчатую? Круглую, овальную, вогнутую, выпуклую,
восьмиугольную или...
— Можно обыкновенную брючную, — остановил его Юксаре. — Ну, я
бросаю. — И он закричал: — Орел! Уплываем в море! Что случилось?
— Дырочка сверху, — объяснил Шнырек и прижался носом к
пуговице, чтобы получше разглядеть ее в сумерках.
— Ну! — сказал я. — Как она лежит?
В этот миг Шнырек взмахнул усами, и пуговица скользнула в горную
расселину.
— Ай! Извините! — воскликнул Шнырек. — Хотите другую?
— Нет, — сказал Юксаре. — В "орел или решку" можно играть один
раз. А теперь будь что будет, но я хочу спать.
Мы провели довольно мучительную ночь на борту парохода. Одеяло
было неприятно клейким, словно измазанное патокой, дверные ручки --
липкими; зубными щетками, домашними туфлями и вахтенным журналом
Фредриксона пользоваться было нельзя!
— Племянник! — с упреком сказал он. — Это называется ты
сегодня убирался?
— Извините! — воскликнул Шнырек. — Я вовсе не убирался!
— И в табаке полно мусора, — проворчал Юксаре, любивший курить
в постели.
В общем, все было очень неприятно. Однако малопомалу мы
успокоились и свернулись клубочками на менее клейких местах. Но всю
ночь нам мешали странные звуки, которые, казалось, доносились из
навигационной каюты.
Меня разбудил какой-то необычный и зловещий звон пароходного
колокола.
— Вставайте! Вставайте и посмотрите! — кричал за дверью Шнырек.
— Кругом вода! Как величественно и пустынно! А я забыл на берегу
самую лучшую свою тряпочку, которой вытирают перья!
Мы выскочили на палубу. "Морской оркестр" как ни в чем не бывало
плыл по морю, лопастные колеса вертелись спокойно и уверенно, и было в
этом какое-то таинственное очарование.
Даже сегодня я не могу понять, как это Фредриксону с помощью двух
шестеренок удалось придать пароходу такой плавный и быстрый ход.
Однако любые предположения здесь все равно бесплодны. Если хатифнатт
может передвигаться с помощью собственной наэлектризованности (которую
некоторые называли тоской или беспокойством), то никого не должно
удивлять, что кораблю достаточно двух шестеренок. Ну ладно, я оставляю
эту тему и перехожу к Фредриксону, который, нахмурив лоб, разглядывал
обрывок якорного каната.
— Как я зол, — бубнил он себе под нос. — Просто страшно зол.
Никогда так не злился. Его изгрызли!
Мы переглянулись.
— Ты ведь знаешь, какие у меня мелкие зубы, — сказал я.
— А я слишком ленив, чтобы перегрызть такой толстый канат, --
заметил Юксаре.
— Я тоже не виноват! — завопил Шнырек, хотя оправдываться ему
было совсем не за чем.. Никто никогда не слышал, чтобы он говорил
неправду, даже если речь шла о его пуговичной коллекции (что достойно
удивления, ведь он был настоящим коллекционером). Видно, у этого
зверька было слишком мало фантазии.
И тут мы услышали легкое покашливание, а повернувшись, увидели
очень маленького клипдасса. Он сидел под тентом и щурился.
— Вот как, — сказал Фредриксон. — Вот как?! — с ударением
повторил он.
— У меня режутся зубки, — смущенно объяснил маленький Клипдасс.
— Мне просто необходимо что-нибудь грызть.
— Но почему именно якорный канат? — удивился Фредриксон.
— Я подумал, что он очень старый и не страшно, если я его
перегрызу, — оправдывался Клипдасс.
— А что ты делаешь на борту? — спросил я.
— Не знаю, — откровенно признался Клипдасс. — Иногда меня
осеняют разные идеи.
— А где же ты спрятался? — удивился Юксаре.
И тогда Клипдасс не по годам умно ответил:
— В вашей чудесной навигационной каюте! (Точно, навигационная
каюта оказалась тоже клейкой.)
— Послушай-ка, Клипдасс, что, по-твоему, скажет твоя мама, когда
узнает, что ты сбежал? — спросил я.
— Наверно, будет плакать, — ответил Клипдасс, заканчивая эту
удивительную беседу.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой мое морское путешествие достигает своей
кульминации и заканчивается полной неожиданностью
"Морской оркестр" одиноко плыл по морю. Солнечные
голубовато-прозрачные дни однообразно следовали один за другим.
Скопища морских призраков беспорядочно мелькали перед штевнем нашего
судна, а мы сыпали овсянку прямо на хвосты плывущих в кильватере
русалок. Порой, когда ночь опускалась над морем, мне нравилось сменять
Фредриксона у руля. Озаренная лунным светом палуба, которая то тихо
вздымалась, то опускалась, тишина и бегущие волны, тучи и мерцающая
линия горизонта — все вместе вызывало в моей душе приятное и
волнующее чувство. Я казался себе очень значительным, хоть и очень
маленьким (но главным образом, конечно же, значительным).
Иногда я видел, как мерцает в темноте трубка, и на корму,
крадучись и шлепая лапами, перебирался и садился рядом со мной Юксаре.
— Правда, чудесно ничего не делать, — сказал он однажды ночью,
выбивая трубку о поручни парохода.
— Но мы же делаем! — удивился я. — Я веду пароход, а ты куришь.
— Куда же ты нас приведешь? — съехидничал Юксаре.
— Это — дело другое, — заметил я, потому что уже тогда был
склонен к логическому мышлению. — Но ведь мы говорили о том, чтобы
делать какие-то вещи, а не о том, что делают вообще. У тебя что --
снова Предчувствия?
— Нет, — зевнул Юксаре. — Хупп-хэфф! Мне совершенно все равно,
куда мы приплывем. Все края одинаково хороши. Пока, спокойной ночи!
— Привет, привет! — сказал я.
Когда на рассвете Фредриксон сменил меня у руля, я мельком
упомянул об удивительном и полном безразличии Юксаре к окружающему.
— Гм! — хмыкнул себе под нос Фредриксон. — А может, наоборот,
его интересует все на свете? Спокойно и в меру? Нас всех интересует
только одно. Ты хочешь кем-то стать. Я хочу что-то создавать. Мой
племянник хочет что-то иметь. Но только Юксаре, пожалуй, живет
по-настоящему.
— Подумаешь, жить! Это всякий может, — обиделся я. Фредриксон
опять хмыкнул и, как обычно, тут же исчез со своей записной книжкой, в
которой чертил конструкции удивительных, похожих на паутину и летучих
мышей машин.
А я думал: "На свете есть столько интересного, аж шерсть встает
дыбом, когда думаешь об этом..."
Одним словом, в полдень Шнырек предложил послать телеграмму маме
маленького Клипдасса.
— У нас нет адреса. Нет и телеграфной конторы, — сказал
Фредриксон.
— Ну конечно! — расстроился Шнырек. — Подумать только, какой
же я глупый! Извините! — И он снова смущенно залез к себе в банку.
— Что такое телеграфная контора? — высунулся Клипдасс, живший в
банке вместе со Шнырьком. — Ее можно съесть?
— Меня не спрашивай! — ответил Шнырек. — Это что-то огромное и
непонятное. Посылают на другой конец света маленькие значки... и там
они становятся словами!
— Как это посылают? — недоумевал Клипдасс.
— По воздуху... — неопределенно пояснил Шнырек, помахав
лапками. — И ни одно слово по дороге не теряется!
— Ого! — удивился Клипдасс. После этого он весь день вертел
головой, высматривая телеграфные знаки в воздухе.
Около трех часов Клипдасс увидал большую тучу. Белоснежная,
пушистая, она низко-низко плыла над землей, и вид у нее был не совсем
обычный.
— Точь-в-точь как в книжках с картинками, — заметил Фредриксон.
— А ты видел книжки с картинками? — удивился я.
— Ясное дело, — ответил он. — Одна называлась "Путешествие по
океану".
Проплыв мимо нас с наветренной стороны, туча остановилась, и
вдруг произошло нечто совершенно удивительное, чтобы не сказать --
ужасное: она повернула назад и начала нас преследовать!
— Извините, а туча не опасна? — забеспокоился Шнырек.
Никто из нас ничего не мог об этом сказать. Туча плыла теперь в
нашем кильватере; увеличив скорость, она перевалилась через поручни и
мягко плюхнулась на палубу, почти совсем накрыв собой банку Шнырька.
Потом она поудобнее устроилась между поручнями, сжалась, и клянусь
хвостом, эта удивительная туча тут же заснула у нас на глазах!
— Ты видел когда-нибудь нечто подобное? — спросил я у
Фредриксона.
— Никогда, — уверенно и очень неодобрительно отозвался он.
Клипдасс, подойдя к туче, лизнул ее и сказал, что на вкус она
такая же, как мамина карандашная резинка.
— Зато мягкая, — сказал Юксаре.
Он сделал для себя в туче подходящую ямку и нырнул в нее, и туча
тут же накрыла его, словно перина, словно мягкое одеяло из гагачьего
пуха. Мы ей явно понравились.
Но это удивительное происшествие значительно усложнило дальнейшее
плавание нашего корабля.
В тот же день, как раз перед заходом солнца, небо вдруг странно
изменилось. Оно стало желтым, но не приятного нежно-желтого цвета, а
грязноватым и призрачным. Низко повиснув над горизонтом и грозно
нахмурив брови, плыли черные тучи.
Теперь мы все сидели под тентом. Шнырек и Клипдасс перекатили
свою банку из-под кофе на корму, где ей ничто не угрожало.
Солнце превратилось в тускло светящийся диск, вода почернела и
пошла свинцовой рябью, ветер испуганно завыл в штаге. Морские
привидения и русалки исчезли, будто их сдуло ветром. На душе у нас
было скверно.
— Проверь-ка анероид, — с тревогой сказал Фредриксон.
Я перелез через тучу и открыл дверь в навигационную каюту.
Представьте себе мой ужас, когда я обнаружил, что анероид показывает
670 — самую низкую цифру, до какой может опуститься стрелка!
Моя мордочка похолодела от страха, я наверняка побледнел, стал
белый, как простыня, или, может быть, пепельный. До чего интересно!
Вернувшись на корму, я воскликнул:
— Видите, я стал белый, как простыня?!
— По-моему, ты такой, как всегда, — сказал Юксаре. — Что
показывает анероид?
— Шестьсот семьдесят! — ответил я (чуть обиженно, как вы
понимаете).
Меня всегда удивляло, что торжественные минуты жизни часто бывают
испорчены ничтожными замечаниями, даже если их делают не со зла, а по
глупости. Я считаю, что даже из самого ужасного положения надо искать
выход. Отчасти имея в виду данную ситуацию, отчасти потому, что
настоящий страх как-то уменьшается, если начнешь его преувеличивать.
Кроме того, приятно производить на кого-нибудь впечатление. Но такому,
как Юксаре, этого не понять. Ведь умственные способности
распределяются неравномерно, и не мне судить о том, для чего в жизни
нужны такие, как Юксаре.
Между тем Фредриксон, похлопывая ушами, принюхивался к ветру и
озабоченно осматривают "Морской оркестр".
— Хорошо построен этот пароход, — сказал он наконец. — Он
справится. Пусть Шнырек и Клипдасс заберутся в банку и закроют крышку,
потому что сейчас начнется шторм.
— А тебе приходилось раньше попадать в шторм? — осторожно
спросят я.
— Ясное дело, приходилось, — отвечал Фредриксон. - В книжке с
картинками "Путешествие по океану". Выше, чем там, волн не бывает.
И тут налетел шторм. Он возник внезапно, как все настоящие
штормы. В первый момент "Морской оркестр" от неожиданности чуть было
не потерял равновесие, но быстро оправился и, тарахтя мотором, стал
прорываться сквозь бушующую стихию.
Солнечный тент сорвало, и он, будто листок, полетел над морем.
(Это был прекрасный, прямо-таки замечательный тент. Надеюсь, тот, кто
нашел его, обрадовался.) Банка Шнырька закатилась под перила, и всякий
раз, когда "Морской оркестр" взлетал на волну, все ее содержимое --
пуговицы, подвязки, консервные ножи, гвозди, бисер — издавало ужасный
грохот. Шнырек кричал, что ему худо, но ни один из нас не мог помочь
ему. Мы хватались за что попало и, охваченные ужасом, не спускали глаз
с потемневшего моря. Солнце исчезло. Горизонт исчез. Все вокруг было
иное — чужое и враждебное! Морская пена летела, обдавая нас шипящими
брызгами, а за поручнями парохода властвовал черный хаос. Внезапно с
ужасающей ясностью я понял, что ничего не знаю ни о море, ни о
кораблях. Я окликнул Фредриксона, но он меня не услышал. Я был
совершенно одинок, и некому было мне помочь. Но я не испытывал ни
малейшего желания отогнать страх. Напротив, дорогой читатель! Ведь
даже из самого ужасного положения надо извлечь что-то хорошее! И,
собравшись с духом, я подумал: "Если зажмурюсь, если притворюсь, что
меня вообще нет на свете, может, все и обойдется... И вообще это не
имеет ко мне ни малейшего отношения! Я случайно влип в эту историю..."
Я зажмурился и, словно став сразу еще меньше, скова и снова повторял:
"Ничего, ничего! Я совсем маленький, я сижу на качелях в Хемулихином
саду и скоро пойду есть овсяную кашу..."
— Послушай! — закричал сквозь бурю Фредриксон. — Они стали
меньше!
Я его не понял.
— Меньше! — закричал он. — Волны куда меньше, чем в книжке с
картинками.
Но я никогда не видел волн в той книжке с картинками и продолжал
жмуриться, мысленно крепко держась за Хемулихины качели. Это помогло.
Вскоре я и в самом деле почувствовал, что качели раскачиваются
медленнее, а буря все дальше и дальше откатывается от нас и никакой
опасности больше нет. Тут я открыл глаза и увидел невероятное:
"Морской оркестр", ведомый огромным белым парусом, покачивается высоко
в воздухе. А далеко внизу, под нами, все еще бушует шторм, мечутся
черные волны. Но теперь шторм казался игрушечным и был совсем не
страшен.
— Мы летим! Летим! — кричал Фредриксон.
Он стоял рядом со мной, облокотясь о поручни, и смотрел на
большой белый воздушный шар на верхушке пароходной оснастки.
— Как тебе удалось запрячь нашу тучу? — спросил я.
— Она сама взлетела, — отвечал он. — Теперь у нас летающий
речной пароход! — И Фредриксон погрузился в раздумье.
Ночь медленно светлела. Небо стало серым, было очень свежо. Я уже
стал забывать, что пытался спрятаться от шторма в Хемулихином саду. Во
мне снова проснулись уверенность, любопытство, и мне захотелось кофе,
ведь было ужасно холодно. Я осторожно потряс лапами, проверил, целы ли
хвост и ушки. Слава богу, они не пострадали.
И Юксаре был здесь. Укрывшись за банкой Шнырька, он пытался
раскурить свою трубку.
Но "Морской оркестр" представлял жалкое зрелище. Мачта сломалась,
лопастные колеса смыло. Печально колыхались на ветру оторванные штаги,
во многих местах продавились поручни. Вся палуба была завалена
водорослями, какими-
...Закладка в соц.сетях
