Жанр: Сказка
Муми-тролль: 1-6
....
— Ха! — сказала она. — Вот вам за то, что свистели в
театре!
¶ГЛАВА ШЕСТАЯ§
О том, как отомстили Сторожу парка
Если бы малышка Мю была чуть побольше, она бы непременно
утонула. А она легко, словно пузырек, вынырнула из водоворота и,
отфыркиваясь и отплевываясь, показалась на поверхности. Она
плыла, как пробочка, и поток быстро уносил ее все дальше и дальше.
"Страсть как забавно, — подумала она. — Вот уж удивится
моя сестра!"
Оглядевшись вокруг, она заметила плывшие рядом поднос для
пирожков и шкатулку Муми-мамы. После недолгого раздумья (хотя на
подносе еще оставалось несколько пирожков) она выбрала шкатулку и
залезла туда.
Покопавшись в содержимом шкатулки и спокойненько разрезав
несколько клубков ангорской шерсти, она свернулась калачиком в
уютной шерстяной ямке и безмятежно заснула.
Шкатулка с нитками плыла и плыла. Ее занесло в заливчик, где
дом сел на мель. Покачавшись в прибрежных камышах, шкатулка
наконец увязла в иле. Но малышка Мю не проснулась. Она не
проснулась даже тогда, когда рыболовный крючок взвился над ней и
заДорогой читатель! Приготовься к неожиданности. цепился за
шкатулку. Крючок дернулся разок-другой, леска натянулась, и
шкатулка осторожно поплыла.
Случайности и совпадения творят чудеса. Ничего не зная друг
о друге и о приключениях друг друга, семейство муми-троллей и
Снусмумрик случайно оказались в одном и том же заливе в самый
вечер летнего солнцестояния. Это и в самом деле был Снусмумрик. В
своей старой зеленой шляпе он стоял на берегу и таращился на
шкатулку.
— Клянусь шляпой, это маленькая мюмла, — сказал он и вынул
трубку изо рта. Он коснулся малышки Мю крючком и приветливо
сказал: — Не бойся!
— Я даже муравьев не боюсь, — ответила Мю и села в
шкатулке.
Они посмотрели друг на друга. В последний раз, когда они
виделись, Мю была такой маленькой, что ее едва можно было
разглядеть, поэтому нет ничего удивительного, что они не узнали
друг друга.
— Агу, детка! — сказал Снусмумрик и почесал за ухом.
— Сам ты "агу"! — ответила Мю.
Снусмумрик вздохнул. Он приехал сюда по важному делу,
надеясь хоть немного побыть в одиночестве, прежде чем вернуться в
Муми-долину. И вот какая-то растяпа-мюмла посадила своего ребенка
в шкатулку с нитками. Ничего себе!
— Где твоя мама? — спросил он.
— Ее съели, — пошутила Мю. — У тебя есть какая-нибудь еда?
Снусмумрик показал трубкой на маленькую кастрюльку с
горошком, попыхивающую над костром. Поблизости стояла другая
кастрюлька с горячим кофе.
— Но ты небось пьешь только молоко? — спросил он.
Малышка Мю презрительно засмеялась. Не моргнув глазом она
проглотила целых две чайных ложечки кофе и потом съела в придачу
по крайней мере четыре горошины.
Залив огонь водой, Снусмумрик протянул:
— Ну и ну!
— А теперь мне снова хочется спать, — сказала малышка Мю.
— Но мне больше нравится спать в карманах.
— Ладно, — сказал Снусмумрик и сунул ее в карман. --
Главное, что ты знаешь, чего хочешь.
Клубок ангорской шерсти она прихватила с собой.
А Снусмумрик отправился дальше по прибрежным лугам.
Девятый вал, обессилев, присмирел в бухте. Здесь во всей
своей красе царило лето. От извержения вулкана остались лишь
облака пепла да чудесные темно-багровые закаты, которыми
частенько любовался Снусмумрик. Он не имел ни малейшего
представления о том, что случилось с его друзьями в Муми-доле, и
полагал, что они все также мирно сидят на своей веранде и
празднуют день летнего солнцестояния.
Иногда ему приходила в голову мысль, что, наверное,
Муми-тролль заждался его... Но прежде чем возвратиться,
Снусмумрик должен был свести счеты со Сторожем парка. И дело это
можно было уладить лишь в день летнего солнцестояния. Завтра все
уже будет в порядке.
Снусмумрик достал губную гармошку и принялся наигрывать
старинную песенку Муми-тролля о том, "как все мелкие зверьки
нацепляют бантики на хвосты".
Малышка Мю тотчас проснулась и выглянула из кармана.
— Я тоже знаю эту песенку! — закричала она. И Мю запела
своим тоненьким и пронзительным, похожим на комариный писк,
голоском:
...бантики, бантики, бантики все на хвосты
нацепляют,
хемули в новых коронах и новых венках
щеголяют,
скроется месяц, и Хомса запляшет рассветной
порой.
Миса, малютка, не нужно печалиться, спой!
Утром, у Мумрика дома, в далеком саду
алые блещут тюльпаны на ярком свету.
Ночь исчезает. Лишь Мюмла в рассветном краю
ищет везде, одинокая, шляпу свою! [Перевод Д. Закса.]
— Где ты слышала эту песню? — удивленно спросил
Снусмумрик. — Ты спела почти без ошибок. Ты просто чудо-ребенок!
— В этом можешь не сомневаться, — ответила малышка Мю. --
Кроме того, у меня есть секрет.
— Секрет?
— Да, секрет. Я знаю грозу, которая совсем не гроза, и знаю
зал, который вертится как карусель. Но больше я ничего не скажу!
— У меня тоже есть секрет, — сказал Снусмумрик. — Он
спрятан в моем рюкзаке. Скоро ты его увидишь, потому что я сведу
старые счеты с этим негодяем!
— Большим или маленьким? — спросила малышка Мю.
— Маленьким, — ответил Снусмумрик.
— Это хорошо, — сказала малышка Мю. — С маленьким
негодяем куда легче справиться.
Довольная, она снова залезла в клубок ангорской шерсти, а
Снусмумрик осторожно пошел вдоль длинного забора. То тут, то там
висели таблички с надписями:
¶СТРОГО ЗАПРЕЩАЕТСЯ ВХОДИТЬ§
НА ТЕРРИТОРИЮ ПАРКА!
Сторож со Сторожихой жили, само собой разумеется, в парке.
Они подрезали и подстригали деревья, придавая им форму шара или
куба. Дорожки в парке были прямые как стрелы. Не успевала травка
подрасти, как ее тут же подстригали, и ей снова приходилось,
напрягая все силы, тянуться вверх.
Лужайки с подстриженной травой были обнесены высоким
палисадом, и повсюду можно было прочесть надписи, сделанные
большими черными буквами: запрещается то-то и то-то.
В этот ужасный парк каждый день приходили двадцать четыре
крошечных забитых малютки, которых ли бо забыли по той или иной
причине, либо они сами потерялись. Это были мохнатые лесные
малютки. Они ненавидели и этот парк, и песочницу, в которой их
заставляли играть. Они хотели лазить по деревьям, стоять на
голове, бегать по траве...
Но этого не понимали ни Сторож, ни Сторожиха, которые сидели
рядом и караулили их.
Что оставалось делать малышам? Охотнее всего они закопали бы
Сторожа и Сторожиху в песок, но были слишком малы, чтобы
справиться с ними.
И вот теперь в этот самый парк пришел Снусмумрик с малышкой
Мю в кармане. Он крался вдоль забора, поглядывая на своего
заклятого врага Сторожа.
— Как ты собираешься с ним поступить? — спросила малышка
Мю. — Повесить, сварить или набить из него чучело?
— Напугать его, — ответил Снусмумрик и еще крепче закусил
трубку. — На свете есть лишь одно-единственное существо, которое
я по-настоящему ненавижу: Сторож в этом парке. Я хочу сорвать все
его таблички с надписями о том, что запрещено!
Снусмумрик принялся рыться в рюкзаке и вытащил оттуда
большой мешок, полный маленьких блестящих белых семян.
— Что это? — спросила Мю.
— Семена хатифнаттов, — ответил Снусмумрик.
— Ну и ну! — удивилась Мю. — Разве хатифнатты появляются
на свет из семян?
— Конечно, — сказал Снусмумрик. — Но все дело в том, что
сеять эти семена нужно вечером в день летнего солнцестояния.
Сквозь рейки ограды он начал осторожно бросать семена
хатифнаттов на лужайки (правда, одно семя довольно далеко от
другого, чтобы хатифнатты не сцепились лапками, когда появятся на
свет). Опустошив мешочек, Снусмумрик сел на землю и стал ждать.
Солнце клонилось к закату, но оно по-прежнему грело, и
хатифнатты начали прорастать.
То тут, то там на аккуратно подстриженных лужайках начали
высовываться круглые белые головки, напоминавшие белоснежные
шампиньоны.
— Посмотри вон на того, — сказал Снусмумрик, — скоро у
него прорежутся глазки!
И верно, через минуту на белом черепе показались два
шарообразных глаза.
— Когда они рождаются, они особенно сильно заряжены
электричеством, — объяснил Снусмумрик. — Смотри, теперь у них
появляются лапки.
Было слышно, как растут хатифнатты. Но Сторож ничего не
замечал, он не слышал шороха, так как не спускал глаз с малышей.
А кругом на лужайках сотнями пробивались хатифнатты. Еще только
ножки оставались у них в земле. В парке запахло серой и жженой
резиной. Сторожиха принюхалась.
— Чем это запахло в парке? — спросила Сторожиха. --
Малышня, от кого из вас так пахнет?
И тут по земле побежали слабые электрические разряды.
Сторож забеспокоился, стал переминаться с ноги на ногу. Его
металлические пуговицы начали потрескивать.
Внезапно Сторожиха вскрикнула и вскочила на скамейку.
Дрожащей рукой показала она на лужайки.
Хатифнатты уже выросли до своих нормальных размеров и теперь
сплошной стеной надвигались на Сторожа со всех сторон. Их
притягивали наэлектризованные пуговицы его мундира. В воздухе
парили микромолнии, и пуговицы на мундире Сторожа все чаще и чаще
потрескивали. Вдруг у Сторожа засветились уши, заискрились
волосы, потом морда! Миг — и весь Сторож засветился. Словно
сверкающее солнце, он покатился к воротам парка, преследуемый
целой армией хатифнаттов.
А Сторожиха уже перелезала через забор. Только малыши,
страшно удивленные, по-прежнему сидели в песочнице.
— Здорово! — восхищенно сказала маленькая Мю.
— Точно! — ответил Снусмумрик и сдвинул шляпу на затылок.
— А теперь мы сорвем все таблички, и пусть каждая травка растет,
как ей заблагорассудится!
Всю свою жизнь Снусмумрик мечтал сорвать таблички,
запрещавшие все, что ему нравилось, и теперь дрожал от
нетерпения. Наконец-то! Он начал с таблички "КУРИТЬ
ВОСПРЕЩАЕТСЯ!". Затем схватил табличку "ЗАПРЕЩАЕТСЯ СИДЕТЬ НА
ТРАВЕ!". Потом полетела в сторону табличка "ЗАПРЕЩАЕТСЯ СМЕЯТЬСЯ
И СВИСТЕТЬ!". А вслед за ней отправилась табличка "ЗАПРЕЩАЕТСЯ
ПРЫГАТЬ!".
Лесные малыши таращили на него глаза, все больше и больше
удивляясь.
Мало-помалу они поверили, что он пришел спасти их. Они
выскочили из песочницы и обступили его.
— Ступайте домой, малыши! — объявил Снусмумрик. --
Ступайте куда хотите!
Но они не расходились, а шли за ним по пятам. И даже когда
была сорвана последняя табличка и Снусмумрик поднял свой рюкзак,
чтобы отправиться в путь. они по-прежнему не отставали от него.
— Хватит, детки! — сказал Снусмумрик. — Ступайте домой, к
мамам!
— А вдруг у них нет мам? — предположила малышка Мю.
— Но я ведь не привык возиться с малявками, — испуганно
сказал Снусмумрик. — Я даже не знаю, нравятся ли они мне!
— Зато ты нравишься им, — сказала Мю и улыбнулась.
Снусмумрик взглянул на притихшую стайку восхищенных малышей,
пристроившихся у его ног.
— Можно подумать, что мне мало тебя одной, — сказал он. --
Ну ладно, ничего не поделаешь. Пошли! Начнется теперь канитель!
Снусмумрик зашагал по лугам в сопровождении двадцати четырех
очень серьезных малышей. Его одолевали мрачные мысли о том, что
же он станет делать, когда они проголодаются, или промочат ножки,
или у них заболят животики.
¶ГЛАВА СЕДЬМАЯ§
Об опасностях, которые грозят
в ночь летнего солнцестояния
День летнего солнцестояния был на исходе. В половине
одиннадцатого вечера Снусмумрик кончил строить шалаш из еловых
веток для своих двадцати четырех малышей. В то же самое время на
другом конце леса Муми-тролль и фрекен Снорк замерли на месте,
прислушиваясь.
Колокольчик, звеневший в тумане, умолк. Лес спал, а
маленький домик печально смотрел на них своими черными окошками.
В домике сидела Филифьонка и слушала, как тикали часы; время
шло. Иногда она подходила к окну и вглядывалась в светлую ночь, и
тогда колокольчик, украшавший кончик ее колпачка, позвякивал.
Обычно звон колокольчика подбадривал Филифьонку, но нынешним
вечером он только усиливал ее тоску. Она тяжело вздыхала, ходила
взад и вперед, садилась и снова вставала.
Она поставила на стол тарелки, три стакана и букет цветов, а
на плите стоял кекс, совершенно почерневший от ожидания.
Филифьонка взглянула на часы и гирлянды листьев над дверью,
потом посмотрела на себя в зеркало, оперлась руками о стол и
заплакала. Колпачок съехал ей на лоб, так что колокольчик звякнул
(всего один печальный звук), и слезы медленно закапали в пустую
тарелку.
Не всегда легко быть филифьонкой.
И вот тогда кто-то постучал в дверь.
Филифьонка встрепенулась, вытерла слезы и открыла дверь.
— О... — разочарованно протянула она.
— С праздником, с Ивановым днем! — сказала фрекен Снорк.
— Спасибо, — смущенно ответила Филифьонка. — Спасибо, вы
очень любезны. Доброго и вам праздника!
— Мы зашли только спросить об одном доме, вернее, не
появлялся ли здесь в последнее время некий театр? — спросил
Муми-тролль.
— Театр? — подозрительно переспросила Филифьонка. — Нет,
наоборот, ничего похожего...
Наступило молчание.
— Ну тогда мы пошли, — сказал Муми-тролль.
Фрекен Снорк взглянула на накрытый стол и на гирлянды над
дверью.
— Желаем хорошо отпраздновать сегодняшний день, --
доброжелательно сказала она.
Тут лицо Филифьонки сморщилось, и она снова расплакалась.
— Не будет никакого праздника, — всхлипывала она. --
Пирог сохнет, цветы увядают, время идет, и никто не приходит. Они
и в этом году не придут! У них нет никаких родственных чувств!
— Кто не приходит? — сочувственно спросил Муми-тролль.
— Мой дядюшка и его жена! — воскликнула Филифьонка. — Я
каждое лето посылаю им открытки с приглашением на праздник
летнего солнцестояния, а они все не приходят и не приходят.
— Тогда пригласи кого-нибудь другого, — предложил
Муми-тролль.
— А у меня других родственников нет, — ответила
Филифьонка. — И разве это не мой долг — приглашать родных на
обед в праздничные дни?
— Значит, сама-то ты не находишь в этом удовольствия? --
спросила фрекен Снорк.
— Конечно, нет, — устало ответила Филифьонка, присаживаясь
к столу. — Мой дядюшка и его жена вовсе не симпатичные.
Муми-тролль и фрекен Снорк присели возле нее.
— Может, им тоже в этом мало радости? — предположила
фрекен Снорк. — А вместо них ты не можешь пригласить нас, ведь
мы такие симпатичные?!
— Неужели? — удивилась Филифьонка.
Видно было, что она призадумалась.
Вдруг кисточка на ее колпачке приподнялась, и колокольчик
весело зазвенел.
— И верно, — медленно сказала она, — совсем необязательно
их приглашать, если никому из нас это не доставляет удовольствия.
Не правда ли?
— Конечно, необязательно, — поддержала ее фрекен Снорк.
— И никто не огорчится, если я остаток своей жизни буду
праздновать с кем захочется? Пусть они мне даже не родственники?
— Никому и в голову не придет огорчаться, — заверил ее
Муми-тролль.
И Филифьонка просияла, словно сбросила с души огромную
тяжесть.
— И как же все просто, — сказала она. — И как прекрасно!
Теперь мы впервые в моей жизни весело отметим день летнего
солнцестояния. И отметим его на славу! Ах, какие вы милые, какие
милые, что придумали такой интересный праздник!
День летнего солнцестояния получился настолько интересный,
что Филифьонка и мечтать об этом не могла.
— Выпьем за папу и маму! — произнес Муми-тролль и осушил
свой стакан. (Как раз в эту минуту Муми-папа на борту плавучего
театра предложил тост за своего сына. "За возвращение
Муми-тролля! — торжественно произнес он. — За фрекен Снорк и
малютку Мю!")
Все были сыты и довольны.
— А теперь давайте разожжем костер в честь праздника, --
предложила Филифьонка.
Она загасила лампу и сунула в карман спички.
Небо было еще такое светлое, что можно было различить каждую
былинку на земле. За верхушками елей, куда только что закатилось
солнце, замешкалась в ожидании следующего дня алая полоска.
Они побрели через примолкший лес и вышли на заливные луга,
где белая ночь была еще светлее.
— Как странно пахнут нынче ночью цветы! — сказала
Филифьонка.
Едва ощутимый запах горелой резины тянулся над лугами.
Наэлектризованная трава потрескивала.
— Пахнет хатифнаттами, — удивленно сказал Муми-тролль. --
Но обычно в это время года они уплывают под парусами в морское
путешествие. Правда?
Тут фрекен Снорк обо что-то споткнулась.
— "ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПРЫГАТЬ!" — прочитала она.
— Какая ерунда! Глядите, здесь полно табличек, до которых
больше никому нет дела.
— Как удивительно, что все разрешается! — воскликнула
Филифьонка. — Ну и ночь! А не сжечь ли нам эти таблички? Не
устроить ли из них праздничный костер и не поплясать ли вокруг
него, пока все не сгорит?
И летний костер запылал! Огонь с ревом набрасывался на
таблички с надписями "ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПЕТЬ", "ЗАПРЕЩАЕТСЯ СОБИРАТЬ
ЦВЕТЫ!", "ЗАПРЕЩАЕТСЯ СИДЕТЬ НА ТРАВЕ!".
Огонь, весело потрескивая, пожирал большие черные буквы, и
снопы искр взметались к бледному ночному небу. Густой дым клубами
вился над полями и белыми коврами повисал в воздухе. Филифьонка
запела. Она разгребала веткой горящие угли и танцевала у костра
на своих худущих ногах.
— Никаких дядюшек! Никаких тетушек! Никогда, никогда!
Вимбели-бамбели-бю!
Муми-тролль и фрекен Снорк сидели рядом, любуясь костром.
— Как ты думаешь, что делает в эту минуту моя мама? --
спросил Муми-тролль.
— Конечно, празднует, — ответила фрекен Снорк.
Таблички горели, и к небу взлетали фейерверки искр, а
Филифьонка кричала:
— Ура!
— Я скоро усну, — признался Муми-тролль. — Значит, нужно
собрать девять разных цветочков?
— Девять, — подтвердила фрекен Снорк. — И поклянись, что
не произнесешь ни слова.
Муми-тролль торжественно кивнул головой. Он сделал несколько
выразительных жестов, означавших "спокойной ночи, увидимся завтра
утром", и зашлепал по мокрой от росы траве.
— Я тоже хочу собирать цветы, — сказала Филифьонка. Она
выскочила прямо из дыма, вся в саже, но довольная. — Я тоже хочу
с вами ворожить. Сколько ты знаешь колдовских заклинаний?
— Я знаю одно страшное колдовство, которым занимаются в
ночь летнего солнцестояния, — прошептала фрекен Снорк. — Это
колдовство такое страшное, что у него даже нет названия.
— Сегодня ночью я способна на что угодно, — заявила
Филифьонка и горделиво зазвенела колокольчиком.
Фрекен Снорк огляделась по сторонам.
Затем она наклонилась вперед я прошептала Филифьонке в самое
ухо:
— Сначала надо обернуться семь раз вокруг себя, бормоча
заклинание и стуча ногами по земле. Затем надо, пятясь, дойти до
колодца и заглянуть в него. И тогда можно увидеть в воде своего
суженого, ну того, на ком ты женишься!
— А как его оттуда вытащить? — спросила потрясенная
Филифьонка.
— Фу ты, там же только его лицо, — пояснила фрекен Снорк.
— Лишь его отражение! Но сначала надо собрать девять разных
цветочков. Раз, два, три! И если ты скажешь сейчас хоть слово, ты
никогда не выйдешь замуж!
Костер медленно угасал, превращаясь в тлеющие угли, над
полями начал носиться утренний ветерок, а фрекен Снорк и
Филифьонка все собирали свои волшебные букеты. Иногда они
посматривали друг на друга и смеялись, потому что это не
запрещалось. Вдруг они увидели колодец.
Филифьонка пошевелила ушами.
Фрекен Снорк кивнула. От страха у нее побелела мордочка.
Они принялись что-то бормотать и выписывать круги,
притоптывая ногами. Седьмой круг был самым долгим, потому что
теперь им стало по-настоящему жутко. Но если ух начал ворожить в
ночь на Иванов день, то надо продолжать, а то еще неизвестно, чем
все кончится.
С бьющимся сердцем, пятясь, подошли они к колодцу и
остановились.
Фрекен Снорк взяла Филифьонку за лапу.
Солнечная полоска на востоке стала шире, а дым от костра
окрасился в нежный розовый цвет.
Быстро обернувшись, они поглядели в воду.
Они увидели самих себя, край колодца и посветлевшее небо.
Дрожа, они стали ждать. Они ждали долго.
И вдруг — нет, даже страшно сказать! — вдруг они увидели,
как громадная голова вынырнула рядом с их отражением в воде.
Голова какого-то хемуля!
То был злой и ужасно уродливый хемуль в полицейской фуражке!
В тот самый миг, когда Муми-тролль срывал свой девятый
цветок, он услышал отчаянный крик. Бросившись бежать, он увидел
огромного хемуля, который одной лапой тряс фрекен Снорк, а другой
— Филифьонку.
— Ну теперь вы все трое угодите в кутузку! — кричал
Хемуль. — Поджигатели! Морровы дети! Попробуйте только сказать,
что это не вы сорвали все таблички и сожгли их. Попробуйте, если
посмеете!
Но этого они, разумеется, не могли сделать. Ведь они
поклялись не произносить ни слова!
¶ГЛАВА ВОСЬМАЯ§
О том, как пишут пьесу
Страшно подумать, что было бы, если бы Муми-мама,
проснувшись в день летнего солнцестояния, узнала, что Муми-тролль
сидит в тюрьме! Или если бы кто-нибудь рассказал Мюмле, что ее
младшая сестренка, обмотавшись ангорской шерстью, спит в шалаше
из еловых веток, который соорудил Снусмумрик.
Ничего этого они не знали, и им оставалось только надеяться
на лучшее. Ведь на долю семейства муми-троллей выпадало
приключений куда больше, чем на долю любой другой семьи, и разве
все не кончалось благополучно?!
— Малышка Мю привыкла сама заботиться о себе. Я больше
беспокоюсь о том, кто ненароком окажется рядом с ней, — сказала
Мгомла.
Муми-мама выглянула из окна. Шел дождь.
"Только бы они не простудились", — подумала она и осторожно
уселась на кровать. Она была вынуждена проявлять осторожность.
После того как они сели на мель, пол перекосило, и Муми-папе
пришлось прибить мебель к полу гвоздями. Хуже всего приходилось
им во время еды, потому что тарелки то и дело скатывались на пол,
а когда папа пытался крепко прибить их гвоздями, они
раскалывались. У всех было такое чувство, будто они постоянно
занимаются альпинизмом и поднимаются в горы, так как они ступали
одной ногой чуть выше, а другой — чуть ниже. Муми-папа стал
опасаться, что их ноги начнут расти неодинаково. (Правда, Хомса
считал, что если ходить немного в противоположном направлении, то
ноги выровняются.)
Эмма, как обычно, подметала пол.
Она с трудом карабкалась наверх, подталкивая перед собой
мусор. На полпути мусор снова скатывался вниз, и ей приходилось
все начинать сначала.
— Разве не лучше мести в другую сторону? — осторожно
предложил Муми-папа.
— Здесь я никому не позволю меня учить, как мести, --
возмутилась Эмма. — Я так мету сцену с тех пор, как вышла замуж
за маэстро Филифьонка, и так буду мести, пока не умру.
— А где же сейчас твой муж, Эмма? — спросила Муми-мама.
— Он умер, — с достоинством ответила Эмма. — Ему на
голову упал железный занавес, и им обоим пришел конец.
— О, бедная, бедная Эмма! — воскликнула мама.
Эмма порылась в кармане и вытащила пожелтевшую фотографию.
— Вот как выглядел Филифьонк в молодости, — сказала она.
Муми-мама взглянула на фотографию. Маэстро Филифьонк стоял
на фоне картины с изображенными на ней пальмами. На его
физиономии выделялись огромные усы, а рядом с ним примостился
кто-то ужасно озабоченный, с маленьким колпачком на голове.
— Какой представительный! — воскликнула Муми-мама. — И
картину за его спиной я узнаю.
— Это задняя кулиса для "Клеопатры", — холодно заметила
Эмма.
— Эту молодую даму зовут Клеопатра? — спросила мама.
Эмма схватилась за голову.
— "Клеопатра" — это название пьесы, — устало пояснила
она. — А молодая дама рядом с ним — это дочь его сводной сестры
Филифьонка. Удивительно несимпатичная племянница. Она присылает
нам каждый год открытки с приглашением на праздник летнего
солнцестояния, но я не утруждаю себя ответами. Вероятно, ей
просто хочется пристроиться в театр.
— И вы ее не пускаете? — с упреком спросила мама.
Эмма даже бросила метлу.
— Сил моих больше нет! — воскликнула она. — Вы ничего не
знаете о театре, пичегошеньки. Меньше чем ничего. И хватит об
этом.
— Не могли бы вы, Эмма, немножко просветить меня? — робко
попросила Мумп-мама.
Эмма заколебалась, но затем решила смилостивиться.
Она села на краешек постели возле Муми-мамы и сказала:
— Театр — это не зал и не палуба парохода. Театр — это
самое важное в мире, потому что там показывают, какими все должны
быть и какими мечтают быть, — правда, многим не хватает на это
смелости, — и какие они в жизни.
— Так это же исправительный дом! — в ужасе воскликнула
Муми-мама.
Эмма терпеливо покачала головой. Она взяла клочок бумаги и
дрожащей лапкой нарисовала театр для Муми-мамы. Она объяснила что
к чему и записала, чтобы Муми-мама ничего не забыла.
Пока Эмма рисовала, подошли все остальные и окружили ее.
— Вот так было в театре, когда мы ставили "Клеопатру", --
рассказывала Эмма. — Зрительный зал (а не гостиная) был полон
людей, и никто не шелохнулся и слова не вымолвил, пока шла
премьера (это значит, что пьесу играют в самый первый раз). Когда
зашло солнце, я, как обычно, зажгла огни рампы и три раза
стукнула об
...Закладка в соц.сетях
