Жанр: Сказка
Муми-тролль: 1-6
...ги и закричал:
— Ты ждешь письма?
Не говоря ни слова, Снусмумрик подбежал к дровяному сараю, опрокинул
чурбан для колки дров, распахнул дверь, и все увидели, что он шарит лапой
по полочке у окна над верстаком.
— Никак ты ищешь свои очки? — с любопытством спросил Онкельскрут.
— Я хочу, чтобы мне не мешали, — ответил он, вышел из сарая и пошел
дальше.
— В самом деле! — воскликнул Онкельскрут и заспешил за Снусмумриком.
— Ты совершенно прав. Прежде я целыми днями искал вещи, слова и
названия и не мог терпеть, когда мне пытались помочь. — Он уцепился за
плащ Снусмумрика и продолжал: — Знаешь, что они говорили мне целыми
днями? "Где ты видел это в последний раз?" "Постарайся вспомнить" "Когда
это случилось?" "Где это случилось?" Ха-ха! Но теперь с этим покончено.
Я забываю и теряю все, что хочу. Скажу тебе...
— Онкельскрут, — сказал Снусмумрик, — по осени рыба ходит у берега,
а не на середине реки.
— Ручья, а не реки, — радостно поправил его Онкельскрут. — Это
первое разумное слово из всех, что мне довелось услыхать сегодня.
Он тут же побежал к реке, а Снусмумрик продолжал искать. Он искал
письмо Муми-тролля, прощальное письмо. Муми-тролль должен был бы его оставить,
ведь он никогда не забывает сказать до свидания. Но все тайники
были пусты.
Лишь один Муми-тролль знает, как нужно писать письмо Снусмумрику.
По-деловому и коротко. Никаких там обещаний, тоски и прочих печальных
вещей. А в конце что-нибудь веселое, чтобы можно было посмеяться.
Снусмумрик вошел в дом и поднялся на второй этаж, отвинтил круглый
деревянный шарик на лестничных перилах — там тоже ничего не было.
— Пусто! — сказала Филифьонка за его спиной. — Если ты ищешь их
драгоценности, то они не здесь. Они в платяном шкафу, а шкаф заперт.
Она сидела на пороге своей комнаты, закутав лапы в одеяло и уткнув
мордочку в горжетку.
— Они никогда ничего не запирают.
— Какой холод! — воскликнула Филифьонка. — За что вы меня не любите?
Почему не можете придумать для меня какоенибудь занятие?
— Ты можешь спуститься в кухню, — пробормотал Снусмумрик, — там
теплее.
Филифьонка не отвечала. Откуда-то издалека донесся слабый раскат грома.
— Они ничего не запирают, — повторил Снусмумрик.
Снусмумрик подошел к платяному шкафу и отворил дверцу. Шкаф был пуст.
Он, не оглядываясь, спустился вниз по лестнице.
Филифьонка медленно поднялась. Она видела, что в шкафу пусто. Но из
пыльной темноты шкафа шел отвратительный и странный запах — удушающий и
сладковатый запах гнили.
В шкафу не было ничего, кроме съеденной молью шерстяной прихватки для
кофейника и мягкого коврика серой пыли. А что это за следы на слое пыли?
Крошечные, еле заметные... Что-то жило в шкафу... Нечто вроде того, что
ползает на месте сдвинутого с места камня, что шевелится под сгнившими
растениями. Теперь они уползли из этого шкафа — они ползли, шелестя
лапками, тихонько позванивая панцирями, шевеля щупальцами, извиваясь на
белых мягких животиках...
Она закричала:
— Хомса! Иди сюда!
Хомса вышел из чулана. Растерянный, помятый, он недоуменно смотрел на
Филифьонку, словно не узнавал ее. Хомса раздул ноздри — здесь очень
сильно пахло электричеством, запах был свежий и резкий.
— Они выползли! — воскликнула Филифьонка. — Они жили здесь и выползли!
Дверца шкафа скрипнула, и Филифьонка увидела, как в нем что-то опасно
блеснуло. Она вскрикнула. Но это было всего лишь зеркало на внутренней
стороне дверцы. В шкафу же было по-прежнему пусто.
Хомса Тофт подошел ближе, прижав лапы ко рту. Глаза у него стали
круглые и черные как уголь. Запах электричества становился все сильнее и
сильнее.
— Я выпустил его, — прошептал он, — он был здесь, но я выпустил
его.
— Кого ты выпустил? — со страхом спросила Филифьонка.
Хомса покачал головой.
— Я не знаю, — сказал он.
— Но ведь ты, наверно, их видел. Подумай хорошенько, -настаивала Филифьонка.
— Как они выглядели?
Но хомса побежал в свой чулан и заперся. Сердце у него сильно стучало,
а по спине бегали мурашки. Стало быть это правда. Зверек пришел сюда.
Он здесь, в долине. Хомса открыл книгу на той самой странице и стал
читать по складам быстро, как только мог: "Мы имеем основание предполагать,
что его конституция приспособится к новым обстоятельствам и освоится
в новой среде, после чего создадутся предпосылки для возможности
его выживания. Далее существует вероятность, однако это лишь наше предположение,
наша гипотеза, что через неопределенное время в результате
развития этой особи, причем характер его развития абсолютно неясен, он
вступит в фазу нормального роста".
Ничего не понимаю, — прошептал хомса, — одна болтовня. Если они не
поторопятся, он пропадет.
Он лег на книгу, зарыв лапы в волосы, и в отчаянье принялся сбивчиво
рассказывать дальше. Он знал, что зверек становится все меньше и меньше
и что выжить ему очень трудно.
Гроза подходила все ближе, вспышки молнии сверкали здесь и там. Непрерывно
слышался треск электричества, деревья дрожали, и зверек чувствовал:
"Вот, вот, наконец-то!" Он все рос и рос. Вот опять засверкали молнии,
белые и фиолетовые. Зверек стал еще больше. Он стал уже такой
большой, что ему необязательно было принадлежать к какому-нибудь виду.
Тофту стало легче. Он лег на спину и смотрел на окно в потолке, за
которым виднелись сплошные серые тучи. Он слышал дальние раскаты грома.
похожие на ворчание, идущее глубоко из горла, когда тебя хорошенько разозлят.
Медленно и осторожно спускалась Филифьонка вниз по лестнице. Она думала,
что все эти страшилища, скорее всего, держатся вместе, затаились
сплошной густой массой в какомнибудь сыром и темном углу. Или тихо-тихо
сидят в какой-нибудь потаенной и гнилой осенней яме. А может быть, все
не так! Может, они забрались под кровати, в сапоги или еще куда-то?!
"Какая несправедливость! — думала Филифьонка. — Никто из моих знакомых
не попадает в подобные истории. Никто, кроме меня!"
Перепуганная, она помчалась длинными прыжками к палатке, дернула закрытую
дверцу и с отчаяньем прошептала:
— Открой, открой... Это я, Филифьонка!
Только в палатке она почувствовала себя увереннее. Она опустилась на
спальный мешок, обхватила колени лапами и сказала:
— Теперь они вышли на свободу. Их выпустили из платяного шкафа, и
сейчас они могут быть где угодно... Миллионы насекомых притаились и
ждут...
— А кто-нибудь еще видел их? — осторожно спросил Снусмумрик.
— Конечно, нет! — раздраженно ответила Филифьонка. -Ведь это они
меня поджидают!
Снусмумрик выколотил свою трубку и попытался найти подходящие слова.
Удары грома послышались снова.
— Не вздумай говорить, что сейчас будет гроза, — угрюмо сказала Филифьонка.
— Не говори, что насекомые давно уползли или что их вовсе не
было или что они маленькие и безобидные, -мне это вовсе не поможет.
Снусмумрик взглянул ей прямо в глаза и заявил:
— Есть одно место, куда они никогда не заползут, это кухня. Туда они
никогда не явятся.
— Ты в этом уверен? — строго спросила Филифьонка.
— Я это знаю, — заверил Снусмумрик.
Снова ударил гром, теперь уже совсем близко. Снусмумрик взглянул на
Филифьонку и ухмыльнулся.
— Все-таки будет гроза, — сказал он.
И действительно, с моря пришла сильная гроза. Блистали белые и фиолетовые
молнии, он никогда не видел так много красивых молний. Внезапно
долина погрузилась во тьму. Филифьонка подобрала юбки, засеменила через
сад к дому и захлопнула за собой кухонную дверь.
Снусмумрик поднял мордочку и принюхался, воздух был холодный, как железо.
Пахло электричеством. Теперь молнии струились параллельными столбами
света и у самой земли рассыпались на большие дрожащие пучки. Вся
долина была пронизана их ослепительным светом! Снусмумрик топал лапами
от радости и восхищения. Он ждал шквала ветра и дождя, но они не приходили.
Лишь раскаты грома раздавались между горными вершинами, казалось,
огромные тяжелые шары катались взад и вперед по небу, и пахло паленым.
Вот раздался последний торжествующий аккорд, и все затихло. Наступила
полная тишина, молнии больше не сверкали.
"Удивительная гроза, — подумал Снусмумрик, — интересно, куда ударила
молния?"
И в тот же миг раздался страшный рев, от которого у Снусмумрика по
спине поползли мурашки. Кричали у излучины реки. Неужели молния ударила
в Онкельскрута?
Когда Снусмумрик прибежал туда, Онкельскрут подпрыгивал на месте,
держа обеими лапами окуня.
— Рыба! Рыба! — орал он. — Я поймал рыбу! Как ты думаешь, что лучше:
сварить его или зажарить? А есть здесь коптильня? Может ли кто-нибудь
приготовить эту рыбу как следует?
— Филифьонка! — сказал Снусмумрик и засмеялся. — Одна только Филифьонка
может приготовить твою рыбу.
На стук филифьонка высунула свою дрожащую мордочку и пошевелила усиками.
Она впустила Снусмумрика, задвинула засов и прошептала: "Мне кажется,
я справилась".
Снусмумрик кивнул, он понял, что она имеет в виду не грозу.
— Онкельскрут впервые поймал рыбу, — сказал он. -Правда ли, что
только хемули умеют ее готовить?
— Конечно, нет! — воскликнула Филифьонка. — Только филифьонки умеют
готовить рыбные блюда, и хемулю это известно.
— Но навряд ли ты сумеешь сделать так, чтобы ее хватило на всех, --
с грустью возразил Снусмумрик.
— Вот как? Ты так думаешь? — возмутилась Филифьонка и бесцеремонно
выхватила у него из лап окуня. — Хотела бы я видеть ту рыбку, которую
не смогла бы разделить на шесть персон! — Она распахнула кухонную дверь
и сказала серьезным тоном: — А теперь уходи, я не люблю, когда мне мешают
во время готовки.
— Ага! — воскликнул Онкельскрут, подглядывавший в дверную щель. --
Стало быть, она может готовить! — и вошел в кухню.
Филифьонка опустила рыбу на пол.
— Но ведь сегодня день отца! — пробормотал Снусмумрик.
— Ты уверен в этом? — спросила Филифьонка с сомнением в голосе. Она
строго посмотрела на Онкельскрута и спросила: — А у тебя есть дети?
— Нет ни одного ребенка! Я не люблю родственников. У меня есть
только правнуки, но их я забыл.
Филифьонка вздохнула.
— Почему никто из вас не может вести себя нормально? С ума сойти
можно в этом доме. Уходите оба отсюда и не мешайте мне готовить ужин.
Оставшись одна, она задвинула засов и очистила окуня, забыв обо всем
на свете, кроме рецепта, как вкуснее приготовить рыбу.
Эта короткая, но страшная гроза сильно наэлектризовала Мюмлу. От волос
ее сыпались искры, и каждая маленькая пушинка на ее лапках встала
дыбом и дрожала.
"Теперь я заряжена дикостью, — думала она, — и не стану ничего делать.
До чего же приятно делать то, что хочешь". Она свернулась на одеяле
из гагачьего пуха — как маленькая шаровая молния, как огненный клубок.
Хомса Тофт стоял на чердаке и смотрел в окно; гордый, восхищенный и
немного испуганный, он смотрел, как в Долине муми-троллей сверкают молнии.
"Это моя гроза, — думал Тофт, — я ее сделал. Я наконец научился
рассказывать так, что мой рассказ можно увидеть. Я рассказываю о последнем
нумулите, маленьком радиолярии, родственнике семейства Протозоя... Я
умею метать гром и молнии, я — хомса, о котором никто ничего не знает".
Он уже достаточно наказал Муми-маму этой грозой и решил вести себя
тихо и никому, кроме себя, не рассказывать про нумулита. Ему нет дела до
электричества других — у него была своя гроза. Хомсе хотелось, чтобы
вся долина была совсем пустой, — тогда у него было бы больше места для
мечтаний. Чтобы придать очертания большой мечте, нужны пространство и
тишина.
Летучая мышь все еще спала на потолке, ей не было дела до грозы.
— Хомса, иди сюда, помоги-ка мне! — донесся из сада возглас хемуля.
Хомса вышел из чулана. Притихший, с начесанными на глаза волосами, он
спустился вниз, и никто не знал, что он держит в своих лапках грОзы, бушующие
в лесах, тяжелых от дождя.
— Вот это гроза так гроза! Тебе было страшно? — спросил хемуль.
— Нет, — ответил хомса.
Ровно в два часа рыба Филифьонки была готова. Она запрятала ее в
большой дымящийся коричневый пудинг. Вся кухня уютно и умиротворенно
благоухала едой и стала самым приятным и безопасным местом в мире. Ни
насекомые, ни гроза сюда попасть не могли, здесь царила Филифьонка.
Страх и головокружение отступили назад, ушли, запрятались в самый
дальний уголок ее сердца.
"Какое счастье, — думала Филифьонка, — я больше не смогу заниматься
уборкой, но я могу готовить еду. У меня появилась надежда!"
Она открыла дверь, вышла на веранду и взяла блестящий латунный гонг
Муми-мамы. Она держала его в лапе и смотрела, как в нем отражалась ее
ликующая мордочка, потом взяла колотушку с круглой деревянной головкой,
обитой замшей, и ударила: "Динь-дон, динь-дон, динь-дон! — разнеслось
по всей долине. -Обед готов! Идите к столу!"
И все прибежали с криком:
— Что такое? Что случилось?
А Филифьонка спокойно ответила:
— Садитесь за стол.
Кухонный стол был накрыт на шесть персон, и Онкельскруту было отведено
самое почетное место. Филифьонка знала: он все время стоял у окна и
беспокоился, что сделают с его рыбой. А сейчас Онкельскрута впустили в
кухню.
— Обед — это хорошо! — сказала Мюмла. — А то сухарики с корицей
никак не идут к огурцам.
— С этого дня, — заявила Филифьонка, — кладовая закрыта. В кухне
распоряжаюсь я. Садитесь и кушайте, пока пудинг не остыл.
— А где моя рыба? — спросил Онкельскрут.
— В пудинге, — ответила Филифьонка.
— Но я хочу ее видеть! — жалобно сказал он. — Я хотел, чтобы она
была целая, я съел бы ее один!
— Фу, как тебе не стыдно! — возмутилась Филифьонка. -Правда, сегодня
день отца, но это не значит, что можно быть таким эгоистом.
Она подумала, что иногда нелегко угождать старикам и следовать всем
добрым традициям.
— Я не стану праздновать день отца, — заявил Онкельскрут. — День
отца, день матери, день добрых хомс! Я не люблю родственников. Почему
нам не отпраздновать день больших рыб?
— Но ведь пудинг очень вкусный, — сказал хемуль с упреком. — И
разве мы не сидим здесь как одна большая счастливая семья? Я всегда говорил,
что только Филифьонка умеет так вкусно готовить рыбные блюда.
— Ха-ха-ха! — засмеялась польщенная Филифьонка. — Ха-ха -ха! — И
взглянула на Снусмумрика.
Ели молча. Филифьонка суетилась между плитой и столом: подкладывала
еду на тарелки, наливала сок, добродушно ворчала, когда кто-нибудь проливал
сок себе на колени.
— Почему бы нам не прокричать "ура!" в честь дня отца? -вдруг спросил
хемуль.
— Ни за что, — отрезал Онкельскрут.
— Как хотите, — сказал хемуль, — я только хотел сделать всем приятное.
А вы забыли, что Муми-папа тоже отец? — Он серьезно поглядел на
каждого из сидевших за столом и добавил: — У меня есть идея: пусть каждый
сделает приятный сюрприз к его возвращению.
Все промолчали.
— Снусмумрик может починить мостки у купальни, -продолжал хемуль. --
Мюмла может выстирать одежду, а Филифьонка сделает генеральную уборку...
Филифьонка даже уронила тарелку на пол.
— Ни за что! — закричала она. — Я больше никогда не буду делать
уборку!
— Почему? — удивилась Мюмла. — Ведь ты любишь наводить чистоту.
— Не помню почему, — ответила Филифьонка.
— Совершенно верно, — заметил Онкельскрут, — нужно забывать обо
всем, что тебе неприятно. Ну я пойду, порыбачу, и если поймаю еще одну
рыбу, съем ее один. — И пошел, не сняв с шеи салфетку.
— Спасибо за обед, — поблагодарил хомса и шаркнул лапкой.
А Снусмумрик вежливо добавил:
— Пудинг был очень вкусный.
— Я рада, что тебе понравился, — сказала Филифьонка рассеяно. Она
думала о другом.
Снусмумрик зажег свою трубку и медленно направился вниз к морю. В
первый раз он почувствовал себя одиноким. Подойдя к купальне, он распахнул
узкую рассохшуюся дверь. Пахнуло плесенью, водорослями и летним теплом.
Запах наводил тоску.
"Ах домА! — подумал Снусмумрик. Он сел на крутую лесенку, ведущую к
воде. Перед ним лежало море, спокойное, серое, без единого островка. --
Может, не так уж трудно найти Муми-тролля и вернуть домой. Острова есть
на карте. Но зачем? — думал Снусмумрик. — Пусть себе прячутся. Может,
они хотят, чтобы их оставили в покое".
Снусмумрик больше не искал пять тактов, решив, что они придут сами,
когда захотят. Ведь есть и другие песни. "Может быть, я поиграю немного
сегодня вечером", — подумал он. -==13==-
Стояла поздняя осень, и вечера были очень темные. Филифьонка не любила
ночь. Нет ничего хуже — смотреть в полный мрак, это все равно что
идти в неизвестность совсем одной. Поэтому она всегда быстро-быстро выставляла
ведро с помоями на кухонное крыльцо и захлопывала дверь.
Но в этот вечер Филифьонка задержалась на крылечке. Она стояла, вслушиваясь
в темноту. Снусмумрик играл в своей палатке. Это была красивая и
странная мелодия. Филифьонка была музыкальна, хотя ни она сама, ни другие
об этом не знали. Она слушала затаив дыхание, забыв про страх. Высокая
и худая, она отчетливо выделялась на фоне освещенной кухни и была
легкой добычей для ночных страшилищ. Однако ничего с ней не случилось.
Когда песня умолкла, Филифьонка глубоко вздохнула, поставила ведро с помоями
и вернулась в дом. Выливал помои хомса.
Сидя в чулане, хомса Тофт рассказывал: "Зверек притаился, съежившись,
за большим горшком у грядки с табаком для Муми-папы и ждал. Он ждал,
когда станет наконец большим, когда не надо будет огорчаться и ни с кем
считаться, кроме себя самого. Конец главы". -==14==-
Само собой разумеется, что ни в маминой, ни в папиной комнатах никто
не спал. Окно маминой комнаты выходило на восток, потому что она очень
любила утро, а папина комната была обращена на запад — он любил помечтать,
глядя на вечернее небо.
Однажды в сумерках хемуль прокрался в папину комнату и почтительно
остановился в дверях. Это было небольшое помещение со скошенным потолком
— прекрасное место для уединения. Голубые стены комнаты украшали ветки
странной формы, на одной стене висел календарь с изображением разбитого
корабля, а над кроватью была помещена дощечка с надписью: "Хайг. Виски".
На комоде лежали забавные камешки, золотой слиток и множество всяких мелочей,
которые оставляешь, если собираешься в дорогу. Под зеркалом стояла
модель маяка с остроконечной крышей, маленькой деревянной дверью и
оградой из латунных гвоздей под фонарем. Тут был даже переносной трап,
который Муми-папа сделал из медной проволоки. В каждое окошечко он вклеил
серебряную бумажку.
Хемуль внимательно разглядывал все это, и все попытки вспомнить Муми-папу
были напрасными. Тогда хемуль подошел к окну и поглядел на сад.
Ракушки, окаймлявшие мертвые клумбы, светились в сумерках, а небо на западе
пожелтело. Большой клен на фоне золотого неба был черный, будто из
сажи. Хемулю представлялась такая же картина в осенних сумерках, что и
Муми-папе.
И тут же хемуль понял, что ему надо делать. Он построит для папы дом
на большом клене! Он засмеялся от радости. Ну конечно же — дом на дереве!
Высоко над землей, где будет привольно и романтично, между мощными
черными ветвями, подальше от всех. На крышу он поставит сигнальный фонарь
на случай шторма. В этом домике они с папой будут сидеть вдвоем,
слушать, как зюйд-вест колотится в стены, и беседовать обо всем на свете,
наконец-то бе-се-до-вать. Хемуль выбежал в сени и закричал: "Хомса!"
Хомса тотчас вышел из чулана.
— Когда хотят сделать что-то толковое, — пояснил хемуль, — то
всегда один строит, другой носит доски, один забивает новые гвозди, а
другой вытаскивает старые. Понятно?
Хомса молча смотрел на него. Он знал, что именно ему отведена роль
"другого".
В дровяном сарае лежали старые доски и рейки, которые семья муми-троллей
собирала на берегу. Хомса начал вытаскивать гвозди. Посеревшее
от времени дерево было плотное и твердое, ржавые гвозди крепко сидели
в нем. Из сарая хемуль пошел к клену, задрал морду вверх и стал думать.
А хомса не разгибая спины продолжал вытаскивать гвозди. Солнечный закат
стал желтый, как огонь, а потом стал темнеть. Хомса рассказывал сам
себе про зверька. Он рассказывал все лучше и лучше, теперь уже не словами,
а картинками. Слова опасны, а зверек приблизился к очень важному моменту
своего развития — он начал изменять свой вид, преображаться. Он
уже больше не прятался, он оглядывал все вокруг и прислушивался. Он полз
по лесной опушке, очень настороженный, но вовсе не испуганный...
— Тебе нравится вытаскивать гвозди? — спросила Мюмла за его спиной.
Она сидела на чурбане для колки дров.
— Что? — спросил хомса.
— Тебе не нравится вытаскивать гвозди, а ты все же делаешь это. Почему?
Хомса смотрел на нее и молчал. От Мюмлы пахло мятой.
— И хемуль тебе не нравится, — продолжала она.
— Разве? — возразил хомса и тут же стал думать, нравится ему хемуль
или нет.
А Мюмла спрыгнула с чурбана и ушла. Сумерки быстро сгущались, над рекой
поднялся туман. Стало очень холодно.
— Открой! — закричала Мюмла у кухонного окна. — Я хочу погреться в
твоей кухне!
В первый раз Филифьонке сказали "в твоей кухне", и она тут же открыла
дверь.
— Можешь посидеть на моей кровати, — разрешила она, -только смотри,
не изомни покрывало.
Мюмла свернулась в клубок на постели, втиснутой между плитой и мойкой,
а Филифьонка нашла мешочек с хлебными корочками, которые семья муми-троллей
высушила для птиц, и стала готовить завтрак. В кухне было
тепло, в плите потрескивали дрова, и огонь бросал на потолок пляшущие
тени.
— Теперь здесь почти так же, как раньше, — сказала Мюмла задумчиво.
— Ты хочешь сказать, как при Муми-маме? — неосторожно уточнила Филифьонка.
— Вовсе нет, — ответила Мюмла, — это я про плиту.
Филифьонка продолжала возиться с завтраком. Она ходила по кухне взад
и вперед, стуча каблуками. На душе у нее вдруг стало тревожно.
— А как было при Муми-маме?
— Мама обычно посвистывала, когда готовила, — сказала Мюмла. — Порядка
особого не было. Иной раз они брали еду с собой и уезжали куда-нибудь.
А иногда и вовсе ничего не ели. -Мюмла закрыла голову лапой и приготовилась
спать.
— Уж я, поди, знаю маму гораздо лучше, чем ты, -отрезала Филифьонка.
Она смазала форму растительным маслом, плеснула туда остатки вчерашнего
супа и незаметно сунула несколько сильно переваренных картофелин.
Волнение закипало в ней все сильнее и сильнее. Под конец она подскочила
к спящей Мюмле и закричала:
— Если бы ты знала, что мне известно, ты не спала бы без задних лап!
Мюмла проснулась и молча уставилась на Филифьонку.
— Ты ничего не знаешь! — зашептала Филифьонка с остервенением. --
Не знаешь, кто вырвался на свободу в этой долине. Ужасные существа выползли
из платяного шкафа, расползлись во все стороны. И теперь они притаились
повсюду!
Мюмла села на постели и спросила:
— Значит, поэтому ты налепила липкую бумагу на сапоги? -Она зевнула,
потерла мордочку и направилась к двери. В дверях она обернулась: — Не
стоит волноваться. В мире нет ничего страшнее нас самих.
— Она не в духе? — спросил Мюмлу Онкельскрут в гостиной.
— Она боится, — ответила Мюмла и поднялась по лестнице. — Она боится
чего-то, что спрятано в шкафу.
За окном теперь было совсем темно. Все обитатели дома с наступлением
темноты ложились спать и спали очень долго, все дольше и дольше, потому
что ночи становились длиннее и длиннее. Хомса Тофт выскользнул откуда-то
как тень и промямлил:
— Спокойной ночи.
Хемуль лежал, повернувшись мордой к стене. Он решил построить купол
над папиной беседкой. Его можно выкрасить в зеленый цвет, а можно даже
нарисовать золотые звезды. У мамы в комоде обычно хранилось сусальное
золото, а в сарае он видел бутыль с бронзовой краской.
Когда все уснули, Онкельскрут поднялся со свечой наверх. Он остановился
у большого платяного шкафа и прошептал:
— Ты здесь? Я знаю, что ты здесь, — и очень осторожно потянул дверцу.
Она вдруг неожиданно распахнулась. На ее внутренней стороне было
зеркало.
Маленькое пламя свечи слабо освещало темную прихожую, но Онкельскрут
ясно и отчетливо увидел перед собой предка. В руках у него была палка,
на голове шляпа, и выглядел он ужасно неправдоподобно. Пижама была ему
слишком длинна, на ногах гамаши. Он был без очков. Онкельскрут сделал
шаг назад, и предок сделал то же самое.
— Вот как, стало быть ты не живешь больше в печке, -сказал Онкельскрут.
— Сколько тебе лет? Ты никогда не носишь очки?
Он был очень взволнован и стучал палкой по полу в такт каждому слову.
Предок делал то же самое, но ничего не отвечал.
"Он глухой, — догадался Онкельскрут, — глухой как пень. Старая развалина!
Но во всяком случае приятно встретиться с тем, кто понимает, каково
чувствовать себя старым".
Он долго стоял и смотрел на предка. Под конец он приподнял шляпу и
поклонился. Предок сделал то же самое. Они расстались со взаимным уважением.
-==15==-
Дни стали короче и холоднее. Дождь шел редко. Изредка выглядывало
солнце, и голые деревья бросали длинные тени на землю, а по утрам и вечерам
все погружалось в полумрак, затем наступала темнота. Они не видели,
как заходит солнце, но видели желтое закатное небо и резкие очертания
гор вокруг, и им казалось, что они живут на дне колодца.
Хемуль и хомса строили беседку для папы. Онкельскрут рыбачил, и теперь
ему удавалось поймать примерно по две рыбы в день, а Филифьонка начала
посвистывать. Это была осень без бурь, большая гроза не возвращалась,
лишь откуда-то издалека доносилось ее слабое ворчанье, отчего тишина,
царившая в долине, становилась еще более глубокой. Кроме хомсы,
никто не знал, что с каждым раскатом грома зверек вырастал, набирался
силы и храбрости. Он и внешн
...Закладка в соц.сетях
