Жанр: Сказка
Муми-тролль: 1-6
... по подоконнику... На потолке плясала муха. Не надо
было никуда спешить. На веранде его ждал кофе. Все было ясно и просто,
все шло само собой.
В этом доме жила одна семья. Всех их он не помнил. Помнил только, как
они неслышно сновали туда-сюда, и каждый был занят своим делом. Все были
славные и добрые — одним словом, семья. Отчетливей всего он помнил папу,
папину лодку и лодочную пристань. И еще — как просыпался по утрам в
хорошем настроении.
Хемуль поднялся, взял зубную щетку и положил ее в карман. Плохое
настроение и дурное самочувствие улетучилось, теперь он был совсем другим
хемулем.
Никто не видел, как хемуль ушел — без чемодана, без зонта. Не сказав
до свидания никому из соседей.
Хемуль не привык бродить по лесам и полям и поэтому много раз сбивался
с пути. Но это вовсе не пугало и не сердило его.
"Раньше я ни разу не сбивался с пути, — весело думал он, — и никогда
не промокал насквозь!" Он размахивал лапами и чувствовал себя так же,
как в той песне, где хемуль прошел тысячи миль под дождем и чувствовал
себя одичавшим и свободным. Хемуль радовался! Скоро он будет пить горячий
кофе на веранде.
Примерно в километре к востоку от Муми-дален протекала река. Хемуль
постоял на берегу, задумчиво глядя на темные струи, и решил, что река
похожа на жизнь. Одни плывут медленно, другие быстро, третьи переворачиваются
вместе с лодкой.
"Я скажу об этом Муми-папе, — серьезно подумал он, — мне кажется,
мысль эта абсолютно новая. Подумать только, как легко приходят сегодня
мысли, и все кажется таким простым. Стоит только выйти за дверь, сдвинув
шляпу на затылок, не правда ли? Может, спустить лодку на воду? Поплыву к
морю... Крепко сожму лапой руль... — и повторил: — Крепко сожму лапой
руль..." Он был бесконечно, до боли счастлив. Затянув потуже ремень, он
пошел вдоль берега.
Долина была окутана густым, серым, мокрым туманом. Хемуль прошел прямо
в сад и остановился удивленный. Что-то здесь изменилось. Все было такое
же, как раньше, и не такое. Увядший лист покружился и упал ему на
нос.
"Чепуха какая-то! — воскликнул Хемуль. — Ах да, сейчас ведь вовсе
не лето, правда? Сейчас осень!" А он всегда представлял себе лето в Муми-дален.
Он направился к дому, остановился возле лестницы, ведущей на
веранду, и попробовал вывести тирольский йодль. Но у него ничего не вышло.
Тогда он закричал: "Хи! Хо! Поставьте кофейник на огонь!"
Ответа не было. Хемуль снова покричал и снова подождал.
"Сейчас я подшучу над ними", — решил он. Подняв воротник и надвинув
шляпу на глаза, он взял грабли, стоявшие у бочки с водой, угрожающе поднял
их над головой и проревел:
— Отворите, именем закона! — и, сотрясаясь от смеха, стал ждать.
Дом молчал. Дождь припустил сильнее, дождинки все капали и капали на
напрасно ожидавшего хемуля, и во всем доме не было никаких других звуков,
кроме шороха падающего дождя. -==6==-
Хомса Тофт никогда не был в Муми-дален, но он легко нашел дорогу.
Путь был дальний, а ноги у хомсы короткие. Не раз путь ему преграждали
глубокие лужи, болота и огромные деревья, упавшие на землю от старости
или поваленные бурей. На вырванных из земли корнях висели тяжелые комья
земли, а под корнями блестели глубокие черные ямы, наполненные водой.
Хомса обходил каждое болотце, каждую ямку с водой и при этом ни разу не
заблудился. Он был очень счастлив, потому что знал, чего хотел. В лесу
— прекрасно, гораздо лучше, чем в лодке хемуля.
А вот от хемуля пахло старыми бумагами и страхом. Хомса знал это --
однажды хемуль постоял возле своей лодки, повздыхал, слегка приподнял
брезент и пошел своей дорогой.
Дождь перестал лить, и лес, окутанный туманом, стал еще красивее.
Там, где холмы понижались к Долине муми-троллей, лес становился гуще, а
ложбинки, наполненные водой, превращались в потоки. Их было все больше и
больше. Хомса шел между сотен ручейков и водопадиков, и все они устремлялись
туда же, куда шел и он.
Вот долина уже совсем близко, вот он идет по ней. Он узнал березы --
ведь стволы их были белее, чем во всех других долинах. Все светлое было
здесь светлее, все темное — темнее. Хомса Тофт старался идти как можно
тише и медленнее. Он прислушивался. В долине кто-то рубил дрова — видно,
папа запасал дрова на зиму. Хомса стал ступать еще осторожнее, его
лапы едва касались мха. Путь ему преградила река, он знал, что есть
мост, а за мостом — дорога. Рубить перестали, теперь слышался только
шум реки, в которую впадали все потоки и ручейки, чтобы вместе с нею
устремиться к морю.
"Вот я и пришел", — подумал Хомса Тофт. Он прошел по мосту, вошел в
сад. Здесь было все так же, как он рассказывал себе, иначе и быть не
могло. Деревья стояли голые, окутанные ноябрьским туманом, но на мгновение
они оделись зеленой листвой, в траве заплясали солнечные зайчики, и
хомса вдохнул уютный и сладкий аромат сирени.
Он побежал вприпрыжку к сараю, но на него вдруг пахнуло запахом старой
бумаги и страха. Хомса Тофт остановился.
"Это хемуль, — подумал он. — Так вот как он выглядит". На приступке
сарая сидел хемуль с топором в лапах. На топоре были зазубрины — видно
им ударяли по гвоздям.
Хемуль взглянул на хомсу.
— Привет, — сказал он, — а я думал, это Муми-папа идет. Ты не знаешь,
куда все подевались?
— Нет, — отвечал Тофт.
— В этих дровах полно гвоздей, — продолжал хемуль, показывая топорище.
— Старые доски да рейки, в них всегда много гвоздей! Хорошо, что
теперь хоть с кем-то смогу поговорить. Я пришел сюда отдохнуть, — продолжал
хемуль. -Взял и заявился к старым знакомым! — Он засмеялся и
поставил топор в угол сарая. — Послушай, хомса, — сказал он. — Собери
дрова и отнеси их в кухню посушить, да уложи потом их в поленницу --
смотри, вот так. А я тем временем пойду сварю кофе. Кухня направо, вход
с задней стороны дома.
— Я знаю, — ответил Тофт и начал собирать поленья. Он понял, что
хемуль не привык колоть дрова, но, видно, это занятие ему нравилось.
Дрова хорошо пахли.
Хемуль внес поднос с кофе в гостиную и поставил его на овальный столик
красного дерева.
— Утренний кофе всегда пьют на веранде, — заметил он, -а гостям,
что приходят сюда впервые, подают в гостиной.
Хомса робко оглядывал красивую и строгую комнату. Мебель была великолепная,
стулья обиты темно-красным бархатом, а на спинке каждого из них
была кружевная салфетка. Хомса не посмел сесть. Кафельная печь доходила
до самого потолка. Кафель был разрисован сосновыми шишками, шнурок заслонки
расшит бисером, а печная дверца была из блестящей латуни. Комод
тоже был блестящий — полированный, с золочеными ручками у каждого ящика.
— Ну, так что же ты не садишься? — спросил хемуль.
Хомса присел на самый краешек стула и уставился на портрет, висевший
над комодом. Из рамы на него глядел кто-то ужасно серый и косматый, со
злыми, близко посаженными глазами, длинным хвостом и огромным носом.
— Это их прадедушка, — пояснил хемуль. — В ту пору они еще жили в
печке.
Взгляд хомсы скользнул дальше к лестнице, ведущей в темноту пустого
чердака. Он вздрогнул и спросил:
— А может быть, в кухне теплее?
— Пожалуй, ты прав, — ответил хемуль. — В кухне, наверно, уютнее.
Он взял со стола поднос, и они вышли из гостиной.
Целый день они не вспоминали о семье уехавшей из дома. Хемуль сгребал
листья в саду и болтал обо всем, что приходило ему в голову. а хомса ходил
следом, собирая листья в корзину, и больше слушал, чем говорил.
Один раз хемуль остановился взглянуть на папин голубой стеклянный
шар.
— Украшение сада, — сказал он. — Помню, в детстве такие шары красили
серебряной краской, — и продолжал сгребать листья.
Хомса хотел полюбоваться стеклянным шаром наедине — ведь шар был самой
важной вещью в долине, в нем всегда отражались те, кто жил в ней.
Если с семьей муми-троллей ничего не случилось, он, хомса, непременно
должен увидеть их в синеве стеклянного шара.
Когда стемнело, хемуль вошел в гостиную и завел папины стенные часы.
Они начали бить, как бешеные, часто и неровно, а потом пошли. Под их
размеренное и совершенно спокойное тиканье гостиная ожила. Хемуль подошел
к барометру. Это был большой барометр в темном, сплошь украшенном
резным орнаментом футляре красного дерева. Хемуль постучал по нему.
Стрелка показывала "Переменно". Потом хемуль пошел в кухню и сказал:
— Все начинает налаживаться! Сейчас мы подбросим дров и выпьем еще
кофейку, идет?
Он зажег кухонную лампу и нашел в кладовой ванильные сухарики.
— Настоящие корабельные сухари, — объяснил хемуль. -Они напоминают
мне о моей лодке. Ешь, хомса. А то ты слишком худой.
— Большое спасибо, — поблагодарил хомса.
Хемуль был слегка возбужден. Он склонился над кухонным столом и сказал:
— Моя лодка построена прочно. Спустить весною лодку на воду, что может
быть лучше на свете?
Хомса ерзал на стуле, макал сухарь в кофе и молчал.
— Все медлишь да ждешь чего-то. А потом, наконец, поднимешь парус и
отправишься в плаванье.
Хомса глядел на хемуля из-под косматой челки. Под конец он сказал:
— Угу.
Хемулю вдруг стало тоскливо — в доме было слишком тихо.
— Не всегда успеваешь сделать все, что хочешь, — заметил он. — Ты
знал тех, кто жил в этом доме?
— Да, я знал маму, — ответил Тофт. — А остальных плохо помню.
— Я тоже! — воскликнул хемуль, радуясь, что хомса наконец хоть
что-то сказал. — Я никогда не разглядывал их внимательно, мне достаточно
было знать, что они тут рядом. -Он помедлил, подыскивая подходящие
слова, и продолжал: — Но я всегда помню о них, ты понимаешь, что я хочу
сказать7
Хомса снова замкнулся в себе. Немного подождав, хемуль поднялся.
— Пожалуй, пора ложиться спать. Завтра тоже будет день, — сказал
он, но ушел не сразу. Прекрасный летний образ южной гостиной исчез, хемуль
видел перед собой лишь пустой темный чердак. Подумав, он решил ночевать
в кухне.
— Пойду прогуляюсь немного, — пробормотал Тофт.
Он притворил за собой дверь и остановился. На дворе была непроглядная
тьма. Хомса подождал, пока глаза его привыкнут к темноте, и медленно
побрел в сад. Из глубины погруженного во мрак сада струился голубой
свет. Хомса подошел совсем близко к стеклянному шару. Глубокий, как море,
он был пронизан длинными темными волнами. Хомса Тофт все смотрел,
смотрел и терпеливо ждал. Наконец в самой глубине синевы засветился слабый
огонек. Он загорался и гас, загорался и гас с равными промежутками,
словно маяк. "Как они далеко", — подумал Тофт. Он весь продрог, но продолжал
смотреть, не отрываясь на огонек, который то исчезал, то появлялся,
но был до того слаб, что хомса с трудом мог его разглядеть. Ему показалось,
что его обманули.
Хемуль стоял в кухне, держа в лапе фонарь. Ему казалось ужасно тяжелым
и противным достать матрас, найти место, где его постелить, раздеться
и сказать самому себе, что еще один день перешел в ночь. "Как же
это вышло? — удивился он про себя. -Ведь я был веселый весь день. Что,
собственно говоря, изменилось?"
Хемуль все еще недоумевал, когда дверь на веранду отворилась и кто-то
вошел в гостиную. Загремел опрокинутый стул.
— Что ты там делаешь? — спросил хемуль.
Ответа не было. Хемуль поднял лампу и крикнул:
— Кто там?
Старческий голос загадочно ответил:
— А уж этого я тебе не скажу! -==7==-
Он был ужасно старый и совсем потерял память. Однажды темным осенним
утром он проснулся и забыл, как его зовут. Печально не помнить, как зовут
других, но забыть свое собственное имя — прекрасно.
В этот день он не вставал с постели, лежал себе и перед ним всплывали
разные картины, разные мысли приходили и уходили. Иногда он засыпал, потом
снова просыпался, но так и не мог вспомнить, кто он такой. Это был
спокойный и в то же время увлекательный день.
Вечером он стал придумывать себе имя, чтобы встать с постели: Скруттагуббе?
Онкельскронкель? Онкельскрут? Мурварскрелль? Моффи?.. Я знаю
некоторых, которые сразу теряют свое имя, как только с ними познакомишься.
Они приходят по воскресеньям, выкрикивают вежливые вопросы, потому
что никак не могут усвоить, что я вовсе не глухой. Они стараются
излагать мысли как можно проще, чтобы я понял, о чем идет речь. Они говорят
"Доброй ночи!" — и уходят к себе домой и там танцуют, поют и веселятся
до самого утра. Имя им — родственники. "Я -Онкельскрут, — торжественно
прошептал он. — Сейчас я поднимусь с постели и забуду всех
родственников на свете".
Почти всю ночь Онкельскрут сидел у окна и глядел в темноту, ожидая
чего-то важного. Кто-то прошел мимо его дома и исчез в лесу. На другом
берегу залива отражалось в воде чье-то освещенное окно. Может быть, там
что-то праздновали, а может, и нет. Ночь медленно уходила, а Онкельскрут
все ждал, стараясь понять, чего же он хочет.
Уже перед самым рассветом он понял, что хочет отправиться в долину,
где он был когда-то, очень давно. Возможно он просто слышал что-то об
этой долине или читал — какая разница? Самое главное в этой долине --
ручей. А может быть это река? Но только не речушка. Онкельскрут решил,
что все-таки ручей. Ручьи ему нравились гораздо больше, чем речушки.
Прозрачный и быстрый ручей. Он сидел на мосту, болтал ногами и смотрел
на рыбешек, что мельтешили в воде, обгоняя друг друга! Никто не спрашивал,
как он себя чувствует, чтобы тут же начать болтовню о совсем других
вещах, не давая ему опомниться и решить, хорошо он себя чувствует или
плохо. В этой долине он мог играть и петь всю ночь и уходить последним
спать на рассвете.
Онкельскрут не сразу принял решение. Он успел понять, как важно повременить,
когда чего-то сильно желаешь, и знал, что поездку в неизвестность
следует подготовить и обдумать.
Прошло много дней. Онкельскрут бродил по холмам вдоль темного залива,
он все более и более впадал в забытье, и ему казалось, что с каждым днем
долина становилась все ближе к нему.
Последние красно-желтые листья падали с деревьев и ложились охапками
ему под ноги. (Ноги у Онкельскрута были еще удивительно молодые.) Время
от времени он останавливался, поддевал палкой красивый лист и говорил
про себя: "Это клен. Это я никогда не забуду". Онкельскрут хорошо знал,
чтО ему не следует забывать.
За эти дни он постарался забыть многое. Каждое утро он просыпался с
тайным желанием забыть, что долина подходит к нему все ближе и ближе.
Никто ему не мешал, никто не напоминал, кто он такой.
Онкельскрут нашел под кроватью корзину, сложил туда все свои лекарства
и маленькую бутылочку коньяка для желудка. Он намазал шесть бутербродов
и не забыл про зонтик.
Он приготовился к побегу.
За долгие годы на полу у Онкельскрута скопились груды вещей. Тут было
много всякой всячины, которую не хочется убирать и по многим причинам
убирать не следует. Все эти предметы были разбросаны, словно островки:
ненужный и забытый архипелаг. Онкельскрут перешагивал через эти островки,
обходил их по привычке, и они придавали его ежедневному хождению какое-то
разнообразие и в то же время вселяли чувство чего-то постоянного
и непреходящего. Теперь Онкельскрут решил, что они ему больше не нужны.
Он взял метлу и поднял в комнате тарарам. Все - корки и крошки, старые
домашние туфли и тряпки для вытирания пыли, завалявшиеся таблетки и забытые
листочки с перечнем того, что нужно не забыть, ложки, вилки, пуговицы
и нераспечатанные письма — все сгрудилось теперь в одну кучу. Из
этой кучи он извлек только очки и положил их в корзину. Отныне он будет
смотреть на вещи иначе.
Долина была уже совсем близко: за углом. Но Онкельскрут чувствовал,
что воскресенье еще не наступило. Он ушел из дома в пятницу или в субботу.
Конечно, он не вытерпел и написал прощальное письмо:
"Я ухожу своей дорогой и чувствую себя отлично, — писал он. — Я
слышал все, о чем вы говорили целую сотню лет, ведь я вовсе не глухой. К
тому же я знаю, что вы то и дело веселились потихоньку от меня всю дорогу".
Подписи он не оставил.
Потом Онкельскрут надел пижаму и гамаши, поднял с пола свою корзиночку,
отворил дверь и запер ее, оставив за нею все свои сто долгих лет,
исполненный силы, которую ему придавали жажда путешествий и его новое
имя. Он пошел прямо на север к счастливой долине, и никто из обитателей
домишек на берегу залива не знал, куда он ушел. Красно-желтые листья
кружились у него над головой. а вдалеке на холмы обрушился осенний ливень,
чтобы смыть остатки того, что ему не хотелось помнить. -==8==-
Визит Филифьонки в Муми-дален был ненадолго отсрочен -она никак не
могла решить, надо ли ей пересыпать вещи антимолью или нет. Дело это
непростое: сначала нужно все проветрить, выколотить и вычистить и так
далее, не говоря уже о самих шкафах, которые надо вымыть с содой и с мылом.
Но стоило Филифьонке взять в лапы щетку или тряпку, как у нее начинала
кружиться голова и тошнотворное ощущение страха возникало в желудке,
поднималось и застревало в горле. Нет, заниматься уборкой она больше
не могла. После того, как мыла то окно. "Так дело не пойдет, — подумала
бедная Филифьонка, — моль сожрет все мои вещи!"
Она не знала, сколько времени будет гостить в долине. Если ей там не
понравится, она не останется надолго. Если будет хорошо, почему не задержаться
на месяц? А если она проживет там целый месяц, всю ее одежду
за это время успеет прогрызть моль и прочая дрянь. Она с ужасом представляла
себе, как их маленькие челюсти прогрызут себе ходы в ее платьях,
коврах, вообразила, как они обрадуются. добравшись до ее лисьей горжетки!
Вконец измученная сомнениями, она взяла чемодан, набросила на плечи
горжетку, заперла дом и отправилась в путь.
От ее дома до Муми-дален было совсем недалеко, но к концу пути чемодан
оттянул ей лапу, словно камень, а сапоги стали сильно жать. Она поднялась
на веранду, постучала, немного подождала и вошла в гостиную.
Филифьонка с первого взгляда заметила, что здесь давно никто не убирал.
Она сняла с лапы хлопчатобумажную перчатку и провела лапкой по выступу
на кафельной печи, оставив белую полоску на сером. "Неужели такое
возможно? — прошептала взволнованная Филифьонка, и по спине у нее поползли
мурашки. -Добровольно перестать наводить порядок в доме..." Она
поставила чемодан и подошла к окну. Оно тоже было грязное. Дождь оставил
на стекле длинные печальные полоски. Лишь увидев, что шторы на окнах
спущены, она поняла — семейства муми-троллей не было дома. Она увидела,
что хрустальная люстра укутана в тюлевый чехол. Со всех сторон на нее
повеяло холодом опустевшего дома, и она почувствовала себя бессовестно
обманутой. Филифьонка открыла чемодан, вынула из него фарфоровую вазу --
подарок Муми-маме — и поставила ее на стол как немой упрек. В доме стояла
необыкновенная тишина.
Филифьонка ринулась вдруг на второй этаж, там было еще холоднее --
застоявшийся холод в летнем помещении, запертом на зиму. Она распахивала
одну дверь за другой — шторы во всех комнатах были опущены, повсюду царили
пустота и полумрак. Филифьонка испугалась еще сильнее и начала открывать
стенные шкафы. Она попробовала было открыть и платяной шкаф, но
он был заперт. Тогда она разъярилась и принялась колотить по шкафу обеими
лапами, потом побежала дальше, к чулану, и рванула дверь.
Там сидел маленький хомса, обхватив лапками большую книгу. Он испуганно
таращил на нее глаза.
— Где они? Куда они подевались? — закричала Филифьонка.
Хомса положил книгу и отполз к самой стене, но, принюхавшись, понял,
что незнакомка не опасна — от нее пахло страхом. Он ответил:
— Я не знаю.
— Но я приехала их навестить! — воскликнула Филифьонка. — Я привезла
им подарок, прекрасную вазу. Не могли же они уехать куда-то, не
сказав ни слова!
Маленький хомса только мотал головой и таращил на нее глаза. И Филифьонка
ушла, сильно хлопнув дверью.
Хомса Тофт пополз на свое место, сделал себе новую удобную ямку и
снова стал читать. Книга была очень большая и толстая, но без конца и
без начала, страницы в ней пожелтели, а края обгрызли крысы. Хомса не
привык читать, и потому каждую строчку одолевал ужасно долго. Он надеялся,
что книга расскажет ему, куда уехала семья муми-троллей и где она
сейчас находится. Но книга рассказывала совсем о другом — об удивительных
зверях и темных лесах, и ни одно название в этой книге не было
ему знакомо. Хомса и знать не знал, что глубоко-глубоко в морской пучине
живут радиолярии и последние нумулиты. Один из нумулитов совсем не похож
на своих родственников, сперва он был немного похож на Ноктилуку, а после
стал ни на кого не похожим. Он, как видно, совсем маленький, а когда
пугается, становиться еще меньше.
"Однако нам не следует удивляться, — читал Тофт, -наличию этой редкой
разновидности группы Протозоя. Причина ее своеобразного развития не
поддается тщательному изучению, но имеется основание предполагать, что
решающим моментом условий ее жизни является электрический заряд. Очевидно,
в период ее возникновения электрические бури были частым явлением,
поскольку, как мы описывали выше, в послеледниковый период горные цепи
подвергались систематическим воздействиям непогоды и расположенное вблизи
море получало электрические заряды".
Хомса отложил книгу. Он не понял толком, о чем в ней говорится, да и
фразы были ужасно длинные. Но все эти странные слова казались ему красивыми.
К тому же у него никогда еще не было своей книги. Он спрятал ее
под сетью, лег и стал размышлять. На потолке под разбитым окном спала,
повиснув вниз головой, летучая мышь. Издалека доносился визгливый голос
Филифьонки — она обнаружила хемуля.
Хомсу Тофта все сильнее клонило ко сну. Он попробовал было рассказать
самому себе про счастливую семью, но у него ничего не получилось. Тогда
он стал рассказывать про одинокого зверюшку — маленького нумулита, который
был немного похож на Ноктилуку и любил электричество. -==9==-
Мюмла шла по лесу и думала про себя: "Как прекрасно быть Мюмлой! Мне
так хорошо, что лучше и быть не может".
Она любовалась своими длинными лапами и красными сапожками, гордилась
своей затейливой мюмлинской прической: ее светло-оранжевые, блестящие и
прямые волосы были собраны в узел на макушке и походили на луковицу. Она
шла по низинам и горам, ступала по глубоким ложбинкам, которые дождь
превратил в зеленые подводные сады. Она шла быстро и иногда подпрыгивала,
чтобы почувствовать, какая она тоненькая и легкая.
Мюмла спешила. Ей захотелось навестить свою младшую сестру Мю, которую
уже довольно давно удочерила семья муми-троллей. Наверно, она все
такая же серьезная и злая и умещается в корзинке для шитья. У самой долины
Мюмла увидела Онкельскрута, который сидел на мосту и удил рыбу. На
нем были пижама, гамаши и шляпа. В лапе он держал зонтик. Мюмла никогда
не видела его близко и теперь рассматривала с любопытством. Он был до
удивления маленький.
— Я знаю, кто ты, — сказал он. — А я не кто иной, как Онкельскрут.
Мне известно, что ты веселишься все ночи напролет, у тебя до утра горит
свет!
— Думай, что хочешь, — бесшабашно ответила Мюмла. — Ты видел малышку
Мю?
Онкельскрут вытащил удочку и проверил крючок. Рыба не клевала.
— Так ты видел Мю? — громче повторила Мюмла.
— Не кричи, — шикнул на нее Онкельскрут. — У меня прекрасный слух.
Ты распугаешь всю рыбу, и она уплывет!
— Она уже давно уплыла, — засмеялась Мюмла и побежала дальше.
Онкельскрут фыркнул и спрятался глубже под зонтик. В его ручье было
всегда полным-полно рыбы. Он поглядел вниз. Вода бурлила под мостом и
была похожа на блестящую разбухшую массу. Она поднимала со дна тысячи
затонувших предметов, которые мелькали перед глазами и уносились прочь,
мелькали и уносились прочь... У Онкельскрута зарябило в глазах, он зажмурил
их, чтобы увидеть свой ручей — прозрачный ручей с песчаным дном и
юркими серебристыми рыбками...
"Что-то тут не так, — с беспокойством подумал он. — Мост настоящий,
тот самый мост. Но я сам какой-то другой, совершенно новый..." И с этими
мыслями он уснул.
Филифьонка сидела на веранде, укутав лапы в одеяла. У нее был такой
вид, будто ей принадлежала вся долина, а она вовсе не радовалась этому.
— Привет! — сказала Мюмла. Она сразу же поняла, что дом пуст.
— Добрый день, — ответила Филифьонка холодно-вежливо, это была ее
обычная манера в обращении с мюмлами. — Они уехали, не сказав ни слова.
Хорошо, что хоть дверь не заперли.
— Они никогда не запирают, — заметила Мюмла.
— Нет, запирают, — прошептала Филифьонка и откинулась на спинку
стула. — Запирают. Они заперли платяной шкаф на втором этаже! Видно,
они хранят там ценности. Боятся, чтобы их не украли!
Мюмла внимательно смотрела на Филифьонку: испуганные глаза, крутые
завитки волос, каждый завиток зажат заколкой, лисья горжетка, сама себя
кусающая за хвост. Филифьонка совсем не изменилась. Вот в саду показался
хемуль, он сгребал опавшие листья. За ним кто-то маленький собирал их в
корзину.
— Привет, — сказал хемуль, — так ты тоже здесь?
— А это кто? — удивилась Мюмла.
— Я привезла подарок, — услышала Мюмла за своей спиной голос Филифьонки.
— Это хомса, — пояснил хемуль, — он помогает мне работать в саду.
— Очень красивую фарфоровую вазу! Для Муми-мамы! — резко заявила
Филифьонка.
— Вот оно что, — сказал Мюмла хемулю, — так ты сгребаешь листья...
— Я хочу угодить Муми-папе, — поспешил сказать хемуль.
Вдруг Филифьонка воскликнула:
— Нельзя трогать опавшую листву! Она опасна! В ней полно всякой гнили!
Филифьонка побежала по саду, одеяла волочились за ней.
— На листьях столько бактерий, — кричала она. -Червяков! Гусениц!
Всяких ползучек! Не трогайте их!
Хемуль продолжал работать граблями. Но его
...Закладка в соц.сетях
