Жанр: Сказка
Муми-тролль: 1-6
...м стеклом.
Лента дымилась и горела, а едкий приятный запах щекотал маме нос.
Солнце было жарким, так что от мокрой веранды шел пар, но в тени
за крыльцом стоял ледяной холод.
— Вообще-то надо бы просыпаться чуть раньше по весне, --
заметила мама.
— Это так правильно! — согласилась с ней Туу-тикки. — Он еще
спит?
Мама кивнула.
— Ты бы видела, как он прыгал по льдинам! — гордо сказала
малышка Мю. — Это он-то, который прохныкал ползимы и приклеивал к
стенам глянцевые картинки.
— Знаю, я их видела, — ответила мама. — Наверно, ему было
страшно одиноко.
— А потом он пошел и отыскал какого-то древнего предка, --
продолжала малышка Мю.
— Пусть сам расскажет все, когда проснется, — решила Муми-мама.
— Вижу, здесь произошло немало событий, пока я спала.
С кинолентой было уже покончено, а кроме того, мама умудрилась
выжечь на веранде круглую черную дыру.
— Следующей весной я должна проснуться раньше всех, — повторила
мама. — Чтобы пожить немного спокойно и делать все, что захочется.
Когда Муми-тролль наконец проснулся, горло у него больше не
болело.
Он увидел, что мама сняла с люстры тюлевый чехол и повесила
занавески. Мебель стояла на своих прежних местах, а вместо разбитого
стекла был вставлен лист картона. Все хлопья пыли исчезли.
Но хлам, который предок набросал возле печки, лежал нетронутым.
На красочном плакате мама написала: "Трогать запрещается!"
Из кухни доносился успокаивающий звон посуды, которую мыла мама.
"Рассказать ей о том, кто живет под кухонным столиком? — подумал
Муми-тролль. — А может, не надо..." Он раздумывал, надо ли ему еще
немножко притворяться больным — пусть за ним поухаживают. Но потом
решил, что будет еще интереснее позаботиться о маме, развлечь ее.
Тогда он вышел на кухню и сказал:
— Пойдем, я покажу тебе снег.
Мама тотчас же бросила мыть посуду, и они вышли на солнце.
— Снега осталось не так уж много, — объяснил Муми-тролль. — Но
ты бы видела, сколько его зимой! Весь дом был завален сугробами! Можно
было провалиться до самого носа. Понимаешь, снежинки падают с неба,
словно маленькие-премаленькие холодные звездочки, а наверху, в черном
небе, висят голубые и зеленые занавески, которые так и колышутся.
— Как красиво! — сказала мама.
— Да, а потом можно еще кататься по снегу, — продолжал
Муми-тролль. — Это называется -кататься на лыжах. Съезжаешь прямо
вниз, как молния, в огромном облаке снега, и если быть невнимательным,
можно даже разбиться насмерть!
— Что ты говоришь?! — удивилась мама. — И для этого-то
пользуются подносами?
— Нет, на них лучше кататься по льду, — обиженно пробормотал
глубоко задетый Муми-тролль.
— Подумать только, подумать только, — сказала мама, щурясь от
солнца. — Жизнь все-таки по-настоящему волшебная. Думаешь, что
серебряный поднос годится только для одного дела, а оказывается, для
чего-то другого он еще удобнее. И все мне твердили: "Незачем варить
столько варенья", — а оказалось, что оно все съедено.
Муми-тролль покраснел.
— Мю рассказала тебе... — начал он.
— Конечно, — сказала мама. — Спасибо! Хорошо, что ты
позаботился о гостях, так что мне не пришлось краснеть за тебя. И
знаешь, дом стал теперь гораздо просторней без всех этих ковров и
безделушек. Кроме того, не придется так часто убирать.
Взяв немного снега, мама слепила снежок. Она бросила его, как
обычно это делают мамы, довольно неуклюже, и он — бац! — плюхнулся
неподалеку от них.
— Вот так так! — рассмеялась мама. — Юнк и то сделал бы лучше.
— Мама, я ужасно тебя люблю, — признался Мумитролль.
Они медленно двинулись дальше по склону к мосту, но в почтовом
ящике было пусто, письма еще не пришли. Длинные вечерние тени ложились
на долину, и повсюду царили мир и удивительная тишина.
Мама села на перила моста и сказала:
— А теперь наконец я хочу чуточку больше услышать о нашем предке.
На другой день все семейство разом проснулось. И проснулось точно
так же, как просыпалось всегда с наступлением весны, — от громких и
веселых звуков шарманки.
Туу-тикки в своей вывернутой наизнанку небесноголубой шапочке
стояла под весенней капелью и вертела ручку шарманки, а небо было
таким же голубым, как ее шапочка. И солнце отсвечивало в серебряной
оковке шарманки.
Рядом с Туу-тикки сидела малышка Мю — ужасно гордая, но к
гордости ее примешивалась и доля смущения, потому что она собственными
лапками пыталась заштопать грелку кофейника и начистила серебряный
поднос песком. Ни грелка, ни поднос нисколько лучше от этого не стали,
но, быть может, добрые намерения важнее результата.
Далеко-далеко на холме брела сонная Мюмла, тащившая за собой
ковер из гостиной, на котором она проспала всю зиму. Сегодня весна
решила быть не столько поэтичной, сколько шумной и веселой. Она
выпустила в небо стайку беспорядочных редких облачков, она смела
последний снег с крыш, она разрисовала повсюду холмы — словом, весна
вовсю играла в апрель.
— Я проснулась! — полная радостного ожидания, воскликнула
фрекен Снорк.
Дружески потеревшись мордочкой о ее носик, Муми-тролль сказал:
— Счастливой весны!
А сам тут же задумался: сможет ли он когда-нибудь рассказать ей
про свою зиму так, чтобы она все поняла?
Он увидел, как фрекен Снорк побежала к шкафу, чтобы вытащить
оттуда зеленую весеннюю шляпу.
Он увидел, как его папа, взяв анемометр и лопату, выходит на
веранду.
Туу-тикки без устали играла на шарманке, а солнечные лучи
струились в долину, словно силы природы просили прощения за то, что
еще совсем недавно были так недружелюбны к своим собственным созданиям.
"Сегодня должен прийти Снусмумрик, — подумал Муми-тролль. --
Сегодня очень подходящий день для возвращения".
Стоя тихонько на веранде, он видел, как суетится на холме все его
семейство, окончательно проснувшееся и, как всегда, радостное.
Он поймал взгляд Туу-тикки. Доиграв вальс до конца, она
засмеялась и сказала:
— Ну, теперь купальня свободна!
— Я думаю, что единственно, кто и дальше может жить в купальне,
это сама Туу-тикки, — сказала Муми-мама. — Да и, кроме того, иметь
купальню — буржуазный предрассудок. А плавки и купальники можно с
таким же успехом надевать прямо на пляже.
— Большое спасибо, — сказала Туу-тикки. — Я подумаю.
И, продолжая играть на шарманке, она отправилась дальше в долину,
чтобы разбудить всех спящих малышей.
А фрекен Снорк меж тем нашла первый росток крокуса. Он пробился
на волю из теплого клочка земли под окном на южной стороне и еще даже
не зазеленел.
— На ночь мы прикроем его стаканом, — сказала фрекен Снорк, --
чтобы он не погиб ночью, когда станет холодно.
— Не надо, — рассердился Муми-тролль. — Пусть справляется
собственными силами. Я думаю, он вырастет крепче, если ему придется
трудновато!
Внезапно Муми-троллю стало так радостно, что ему захотелось
остаться одному, и он медленно поплелся к дровяному сараю.
И когда никто уже не мог его видеть, Муми-тролль пустился бежать.
Он бежал по тающему снегу, а солнце жгло ему спину. Он бежал только
потому, что был счастлив и вообще ни о чем не думал.
Он добежал до самого берега, выбежал на причал и промчался через
пустую купальню, где гулял ветер.
Потом он уселся на крутую лесенку купальни, к которой подкатывали
волны весеннего моря.
Сюда уже едва доносились звуки шарманки, игравшей далеко-далеко в
долине.
Муми-тролль закрыл глаза и попытался вспомнить, как это было,
когда море, покрытое льдом, сливалось с темным небом.
Туве Янссон.
Мемуары папы Муми-тролля
Перевод Л.Ю.Брауде, Н.К.Беляковой
ПРОЛОГ
Однажды, когда Муми-тролль был совсем маленький, его папа в
разгар лета, в самую жару, умудрился простудиться. Пить горячее молоко
с луковым соком и сахаром он не захотел. Даже в постель не лег, а сидя
в саду на качелях, без конца сморкался и говорил, что это от ужасных
сигар. По всей лужайке были разбросаны папины носовые платки.
Муми-мама собирала их в маленькую корзиночку.
Когда насморк стал еще сильнее, папа перебрался на веранду и,
устроившись в кресле-качалке, закутался в одеяло. Мама принесла ему
большой стакан коктейля с ромом, но ром показался папе таким же
невкусным, как и молоко с луком, и тогда, совсем отчаявшись, он
поднялся в северную мансарду и лег там в кровать. Он никогда раньше не
болел и теперь совсем упал духом.
А когда заболело еще и горло, папа велел маме позвать
Муми-тролля, Снусмумрика и Сниффа. Они обступили папину кровать, и
Муми-папа обратился к ним с прощальной речью: пусть, мол, никогда не
забывают, что на их долю выпало жить вместе с ним — настоящим
искателем приключений. Под конец папа так охрип, что когда он попросил
Сниффа принести трамвайчик из пенки, стоявший на комоде в гостиной,
никто не мог понять, что с ним такое происходит.
Все стали наперебой утешать папу, потом закутали его в одеяла и,
разложив на тумбочке леденцы, аспирин и увлекательные книжки, вышли на
солнышко.
А папа посердился-посердился да и заснул. Когда, уже под вечер,
он проснулся, горло болело чуточку меньше, но папа все еще был не в
духе. Он позвонил в колокольчик, стоявший на прикроватной тумбочке,
мама тут же поднялась в мансарду и спросила заботливо:
— Как ты себя чувствуешь?
— Скверно, — отвечал папа. — Но это не имеет значения. Сейчас
гораздо важнее поговорить о моем пенковом трамвайчике.
— Это тот трамвайчик, который украшает нашу гостиную? --
удивилась мама. — А что с ним такое?
Папа приподнялся и сел в кровати.
— Ты что, в самом деле не знаешь, чем был для меня в дни первой
молодости этот трамвайчик?
— Наверное, ты выиграл его в лотерею или что-нибудь в этом роде,
— предположила Муми-мама.
Папа чихнул и, покачав головой, со вздохом заметил:
— Я так и думал. А что, если бы нынче утром я умер от простуды?!
Ведь никто из вас и понятия не имеет об истории этого трамвайчика,
как, впрочем, и о многих других важных вещах. А я ведь рассказывал вам
о своей молодости, но вы, конечно, все забыли.
— Может, какие-то мелкие подробности я и забыла, призналась
мама. — Память-то постепенно слабеет... Хочешь есть? Сегодня на обед
фруктовый суп и желе.
— Ужас, — мрачно изрек папа и, повернувшись к стене, сильно
закашлялся.
Мама Муми-тролля поглядела на мужа и вдруг сказала:
— Знаешь, я сегодня убиралась на чердаке и нашла большую-большую
тетрадь. Что, если тебе написать книгу о своей молодости? Папа
перестал кашлять.
— Пока ты простужен и не можешь выходить из дома... --
продолжала мама. — Когда пишут о своей жизни, это, кажется,
называется мемауры или что-то в этом роде?
— Не мемауры, а мемуары. — буркнул папа.
— А вечером ты бы читал нам вслух то, что написал за день, --
продолжала уговаривать его мама. — Но можно и после завтрака или
обеда.
— Так быстро книгу не напишешь, — проворчал папа и высунулся
из-под одеяла. — Не думай, что это просто: взял и написал. Я не стану
читать, пока не закончу всю главу. И сначала прочитаю только тебе, а
потом уже всем остальным.
— Да, пожалуй, ты прав, — согласилась мама и полезла на чердак
за тетрадью.
— Как папа? — спросил Муми-тролль.
— Получше, — улыбнулась мама. — А теперь, малыши, не шумите,
потому что с сегодняшнего дня папа начинает писать мемуары.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Воспоминания.
Я, папа Муми-тролля, сижу в этот вечер у окна и вижу, как на
темном бархате мглы светлячки вышивают таинственные знаки. Эти быстро
тающие завитки — следы короткой, но счастливой жизни.
Отец семейства и хозяин дома, я с грустью оглядываюсь на свою
бурную молодость, которую собираюсь описать, и перо мемуариста
нерешительно дрожит в моей лапе.
Однако я успокаиваю себя мудрыми и утешительными словами, которые
прочитал в мемуарах еще одной значительной личности и которые здесь
воспроизвожу: "Каждый, к какому бы сословию он ни принадлежал, если он
совершил славное деяние или то, что воистину может почитаться таковым,
должен собственноручно описать свою жизнь. Хотя и не следует браться
за это прекрасное дело, пока не достигнешь сорокалетнего возраста.
Если, конечно, он привержен истине и добру".
Мне кажется, я совершил немало славных дел, а еще больше таких,
которые представляются мне славными. И я в достаточной степени добр,
привержен истине, когда она не слишком нудная (а сколько мне лет, я
забыл).
Да, так вот: я уступил настояниям моего семейства и собственному
искушению рассказать о самом себе. И охотно сознаюсь в том, что считаю
очень заманчивым, если меня станут читать во всей долине муми-троллей!
И да послужат мои непритязательные заметки уроком и утешением
всем муми-троллям и в особенности моему сыну. Моя некогда прекрасная
память, разумеется, чуточку притупилась. Но, за исключением отдельных
преувеличений и небольших ошибок, которые наверняка только усилят
местный колорит и живость изложения, жизнеописание мое будет вполне
соответствовать действительности.
Уважая чувства всех ныне здравствующих лиц, я иногда заменял, к
примеру, филифьонок хемулями, а гафс — ежихами и так далее; но
догадливый читатель в каждом отдельном случае поймет, как было на
самом деле.
Кроме того, он поймет, что Юксаре — это таинственный папа
Снусмумрика, и наверняка догадается о том, что Снифф — сын зверька по
имени Шнырек.
Ты же, мое малое и еще неразумное дитя, прочитай историю
приключений трех отцов и задумайся над тем, что один папа не слишком
отличается (по крайней мере, не отличался в молодые годы) от другого.
Ради себя самого, своей эпохи и своих потомков я обязан описать
нашу удивительную юность, столь богатую приключениями. И думаю, что
многие, читая мои мемуары, задумчиво поднимут мордочки и воскликнут:
"Каков этот муми-тролль, а?" Или: "Вот это жизнь!" (Ужас, какой важной
персоной я себя ощущаю.) [Если вы теперь всерьез приступите к чтению
моих мемуаров, я предложил бы, чтобы вы снова все начали с самого
начала.]
Под конец я хочу горячо поблагодарить всех тех, кто в свое время
способствовал тому, что жизнь моя стала произведением искусства. И
прежде всего Фредриксона, хатифнаттов и мою жену, единственную в своем
роде Муми-маму.
Муми-дол. Автор
в которой я рассказываю о своем детстве, когда меня
никто не понимал, о первом Приключении, о ночи
бегства, давшей новое направление моей жизни, а также
описываю историческую встречу с Фредриксоном
Это было давным-давно. Однажды, скучным и ветреным августовским
вечером, на крыльце дома для подкидышей муми-троллей была обнаружена
обыкновенная хозяйственная сумка. В сумке, довольно небрежно
завернутый в газетную бумагу, лежал не кто иной, как я сам.
Насколько романтичней было бы, например, выстлать мхом маленькую
хорошенькую корзиночку и положить меня туда!
Хемулиха, основавшая этот дом, интересовалась астрологией (для
домашнего употребления) и, что было вполне разумно с ее стороны,
обратила внимание на звезды, ознаменовавшие мое появление на свет. Они
указывали на рождение совершенно незаурядного и высокоодаренного
муми-тролля. Хемулиха, ясное дело, тут же забеспокоилась, что хлопот
со мной не оберешься (ведь в обыденной жизни от гениев одни
неприятности, но сам я, по крайней мере, от этого никаких неудобств не
испытывал).
Удивительное дело — расположение звезд! Родись я несколькими
часами раньше, я бы мог стать заядлым игроком в покер, а все те, кто
родился на двадцать минут позже, почувствовали бы настоятельную
необходимость вступить в Добровольный оркестр хемулей (папы и мамы
должны быть очень осторожны, производя на свет детей, и я рекомендую
каждому и каждой из них сделать предварительные и точные расчеты).
Одним словом, когда меня вынули из сумки, я трижды чихнул
совершенно определенным образом. Уже это могло кое-что да значить!
Хемулиха, приложив печать к моему хвосту, заклеймила меня
магической цифрой тринадцать, поскольку до этого в доме обитали
двенадцать подкидышей. Все они были одинаково серьезные, послушные и
аккуратные, потому что Хемулиха, к сожалению, чаще мыла их, нежели
прижимала к сердцу (солидной ее натуре недоставало некоторой тонкости
чувств). Дорогие читатели!
Представьте себе дом, где все комнаты одинаково квадратные,
одинаково выкрашенные — в коричневатопивной цвет и расположены в
строгом порядке: одна за другой! Вы говорите: не может быть! Вы
утверждаете, что в доме для муми-троллей должно быть множество
удивительнейших уголков и потайных комнат, лестниц, балкончиков и
башен! Вы правы. Но только не в доме для найденышей! Более того: в
этом приюте никому нельзя было вставать ночью, чтобы поесть, поболтать
или прогуляться! Даже выйти по маленькой нужде было не так-то просто.
Мне, например, было строжайше запрещено приносить с собой в дом
маленьких зверюшек и держать их под кроватью! Я должен был есть и
умываться в одно и то же время, а здороваясь, держать хвост под углом
в 45ь — разве можно говорить обо всем этом без слез?!
Часто я останавливался перед маленьким зеркалом в прихожей и,
обхватив мордочку лапками, заглядывал в свои печальные голубые глазки,
в которых пытался прочитать тайну собственной жизни, и, вздыхая,
произносил: "Один как перст. О жестокий мир! О жалкий мой жребий!" И
повторял эти горестные слова до тех пор, пока мне не становилось
чуточку легче.
Я был очень одинок, это часто случается с мумитроллями,
наделенными своеобразными дарованиями. Никто меня не понимал, а сам
себя я понимал еще меньше. Разумеется, я сразу заметил разницу между
собой и другими муми-троллями. Разница эта состояла главным образом в
их жалкой неспособности удивляться и изумляться.
Я же мог, например, спросить Хемулиху, почему все на свете
устроено так, как есть, а не иначе.
— Хорошенькая была бы тогда картинка, — отвечала Хемулиха. — А
разве так, как сейчас, плохо?
Увы, она никогда не давала мне вразумительных объяснений, и я все
больше и больше убеждался в том, что ей попросту хотелось отвязаться
от меня. Хемули ведь никогда не задают вопросов: что? где? кто? как? Я
же мог спросить Хемулиху:
— Почему я — это я, а не кто-нибудь другой?
— То, что ты — это ты, — несчастье для нас обоих! Ты умывался?
— Так отвечала она на мои важные вопросы.
Но я не отставал:
— А почему вы, тетенька, — Хемулиха, а не мумитроллиха?
— К счастью, и моя мама, и мой папа были хемули, — отвечала она.
— А их папы и мамы? — не унимался я.
— Хемули! — воскликнула Хемулиха. — И их папы и мамы были
хемулями, и папы и мамы этих хемулей — тоже хемулями, и так далее, и
так далее! А теперь иди и умойся, а то я нервничаю.
— Как ужасно! Неужели этим хемулям никогда и конца не будет? --
спрашивал я. — Ведь были же когда-нибудь самые первые папа с мамой?
— Это было так давно, что незачем этим интересоваться, --
сердилась Хемулиха. — И, собственно говоря, почему нам должен настать
конец?
(Смутное, но неотвязное предчувствие говорило мне, что цепочка
пап и мам, имеющих отношение ко мне, была чем-то из ряда вон
выходящим. Меня ничуть не удивило бы, если бы на моей пеленке была
вышита королевская корона. Но — ах! — что можно прочитать на листке
газетной бумаги?)
Однажды мне приснилось, что я поздоровался с Хемулихой
неправильно, держа хвост под углом в 70ь. Я рассказал ей об этом и
спросил, рассердилась она или нет.
— Сны — ерунда, — изрекла Хемулиха.
— Разве? — возразил я. — А может, тот муми-тролль, который мне
приснился, и есть настоящий, а мумитролль, который находится здесь,
просто приснился тебе, тетенька?
— К сожалению, нет! Ты существуешь, и еще как! - устало
отмахнулась Хемулиха. — Я с тобой не справляюсь! У меня от тебя болит
голова! Что будет с тобой в этом мире, где все делается не
по-хемульски!
— Я стану знаменитым,-- серьезно объяснил я. — И среди прочих
дел построю дом для маленьких подкидышей-хемулят. И все они будут есть
бутерброды прямо в кровати, а под кроватью держать скунсов и ужей.
— На это хемулята никогда не согласятся, — сказала Хемулиха.
Мне казалось, что она, к сожалению, права. Так и проходило мое
детство. Я только и делал что молча удивлялся и постоянно повторял
свои вопросы: что? где? кто? как? Хемулиха и ее послушные подкидыши
упорно избегали меня. От моих "что?", "где?", "кто?", "как?", "когда?"
и "почему?" им становилось явно не по себе. И я одиноко бродил вокруг
дома Хемулихи по пустынному, безлесному побережью, размышляя то о
паутине, то о звездах, то о малявках с загнутыми хвостиками, так и
шнырявших в лужах, а то и о ветре, который приносил отовсюду разные
запахи (позднее я узнают: одаренный муми-тролль всегда поражается
самым простым вещам, но не видит ничего удивительного в том, что
кажется странным обычному муми-троллю). Да, печальное было время!
Но постепенно что-то изменилось во мне: я стал задумываться о
форме моей собственной мордочки. Предоставив Хемулиху и других
муми-троллят их собственной судьбе, я начал все больше и больше думать
о себе самом. И находил это занятие весьма увлекательным. Я перестают
задавать вопросы. Зато я испытал непреодолимое желание говорить о том,
что я сам думал и чувствовал. Но — ах! — кроме меня, на свете не
было никого, кому я был бы хоть сколько-нибудь интересен.
И вот пришла та самая весна, весна, такая важная для моего
развития. Сначала я и думать не думал, что она пришла ради меня. Я
слышал, как пищит, жужжит и бормочет, как пробуждается от зимней
спячки все живое и торопится встретить весну. Я видел, как в разбитом
по строгим законам симметрии огородике Хемулихи растения набирают
силу, а все, что пробивается из земли, просто извивается от
нетерпения. По ночам гудели свежие ветры, и пахло по-новому -
переменами. Я прислушивался и принюхивался. Лапки мои болели от
быстрого роста, но я по-прежнему не понимал, что все это происходит
только ради меня.
Наконец однажды, ветреным утром, я почувствовал... да, я
просто-напросто почувствовал, что вырос. Я пошел прямо к морю, которое
Хемулиха терпеть не могла и поэтому строго-настрого запрещала ходить
туда.
Там меня ожидало поразительное открытие. Я впервые увидел самого
себя во весь рост. Блестящая льдина была гораздо больше зеркала в
прихожей дома Хемулихи, и в ней отражалось весеннее небо с плывущими
по нему тучками и весь я. Наконец-то я мог разглядеть свою мордочку с
маленькими, хорошенькими, стоящими торчком ушками и все свое крепкое,
хорошо сложенное туловище — до самых лапок. Единственное, что меня,
по правде говоря, немного разочаровало — это лапки, создававшие
впечатление беспомощности и какой-то детскости. Но, подумал я, может,
со временем это пройдет. Сила моя, вне всякого сомнения, — в голове.
Что бы я ни делал, со мной никто не заскучает. И в глубину моей души
никому не удастся заглянуть. Словно завороженный, разглядывал я свое
отражение и, желая еще лучше рассмотреть себя в ледяном зеркале, лег
на живот.
Но себя я там не увидел. Подо мной была лишь зеленоватая
бездонная мгла, все глубже и глубже уходившая в бездну. Там, в чуждом
мне, таинственном мире, отделенном от меня льдом, шевелились смутные
тени. Они казались мне грозными и вместе с тем необычайно манили к
себе. Голова у меня закружилась, и мне почудилось, что я падаю...
вниз... вниз...
Это было ужасно, и я снова подумал: "Неужели мне никогда не
выбраться наверх? Неужели только все вниз, вниз и вниз?"
Глубоко взволнованный, я поднялся и топнул по льду, желая
проверить, выдержит ли он меня. Лед выдержал. Тогда я топнул сильнее
— и лед не выдержал.
Я по уши окунулся в зеленоватое холодное море, лишь лапки мои
беспомощно повисли над бездонной и опасной мглой.
По весеннему же небу по-прежнему спокойно проплывали тучи.
А вдруг одна из грозных теней, шевелящихся в морской воде, съест
меня? А может, она откусит одно мое ушко, принесет его к себе домой и
скажет своим детям: "Съешьте его побыстрей! Это ухо настоящего
маленького муми-тролля. Такое лакомство не каждый день перепадает".
А может, волна с бешеной скоростью вынесет меня на сушу, и
Хемулиха, увидев меня с одним лишь ушком, опутанным водорослями,
заплачет, станет каяться и говорить всем своим знакомым: "Ах! Это был
такой необыкновенный муми-тролль! Жаль, что я этого вовремя не
поняла..."
В мыслях я успел уже добраться до собственных похорон, как вдруг
почувствовал, что кто-то очень осторожно дергает меня за хвост.
Каждый, у кого есть хвост, знает, как дорожишь этим редчайшим
украшением и как мгновенно реагируешь, если хвосту угрожает опасность
или какое-нибудь оскорбление. Я мигом очнулся от своих захватывающих
мечтаний и преисполнился жажды деятельности: я решительно
выкарабкаются на лед и перебрался на берег. И тут я сказал самому себе:
— Я пережил Приключение. Первое Приключение в моей жизни.
Оставаться у Хемулихи невозможно. Беру свою судьбу в собственные лапы!
Целый день меня знобило, но никто даже не спросил, что со мной.
Это укрепило мое решение. Когда наступили сумерки, я разорвал свою
простыню на длинные полосы, сплел
...Закладка в соц.сетях
