Жанр: Сказка
Муми-тролль: 1-6
...ялся красить "Морской оркестр" в красный цвет. Шнырек так
старался, что и пароход, и земля, и изрядная часть орешника стали
красными. А такого перемазанного в красный цвет зверька, как Шнырек,
мне в жизни видеть не приходилось. Название парохода он нарисовал
небесно-голубой краской.
Когда все было готово, Фредриксон пришел взглянуть на работу
племянника.
— Ну как, красиво? — взволнованно спрашивал Шнырек. — Я очень
старался. Я вложил всю душу, всего себя в эту работу.
— Оно и видно, — буркнул Фредриксон, поглядев на перепачканного
с головы до ног племянника. Он посмотрел также на кривую ватерлинию и
хмыкнул: — Хм! - Затем, взглянув на название парохода, снова хмыкнул:
— Хм! Хм!
— Я неправильно написал? — забеспокоился Шнырек. — Скажи
что-нибудь, а то я снова заплачу! Извини! "Морской оркестр" — такие
трудные слова!
— "М-р-з-с-к-о-й а-р-к-е-с-т-р", — прочитал вслух Фредриксон и,
еще немного подумав, сказал: — Успокойся. Сойдет.
Шнырек вздохнул с облегчением и остатками краски выкрасил
кофейную банку.
А вечером Фредриксон пошел проверять сеть в ручье. Представьте
себе наше удивление, когда мы обнаружили в сети маленькии нактоуз, а в
нем — анероид!..
Тут Муми-папа закрыл тетрадь и выжидающе взглянул на своих
слушателей.
— Ну как, нравится? — спросил он.
— По-моему, это будет необыкновенно интересная книга, --
серьезно сказал Муми-тролль.
Он лежал на спине в сиреневой беседке и смотрел на пчел; было
тепло, стояло полное безветрие.
— Но кое-что ты, наверное, выдумал, — заметил Снифф.
— Неправда! — возмутился Муми-папа. — В те времена и в самом
деле случались такие вещи! Каждое мое слово — правда! Возможно,
только кое-что чуточку преувеличено...
— Любопытно узнать, — начал Снифф. — Любопытно узнать, куда же
подевалась папина коллекция.
— Какая коллекция? — не понял Муми-папа.
— Коллекция пуговиц моего отца, — пояснил Снифф. - Ведь Шнырек
— мой отец, так?
— Да, твой, — подтвердил Муми-папа.
— Тогда где же находится его драгоценная коллекция? Я ведь
должен был получить ее в наследство, — подчеркнул Снифф.
— Хупп-хэфф, как говорил мой отец, — сказал Снусмумрик. --
Кстати, почему ты так мало пишешь о Юксаре? Где он сейчас?
— Об отцах никогда ничего толком не знаешь, — сделав какой-то
неопределенный жест, объяснил Муми-папа. — Они приходят и уходят...
Во всяком случае я сохранил ваших отцов для потомства, написав о них.
Снифф фыркнул.
— Юксаре тоже терпеть не мог сторожей в парке, — задумчиво
произнес Снусмумрик. — Одно это...
Они лежали на траве, вытянув лапы и подставив солнцу свои
мордочки. Вокруг было чудесно, и всех клонило ко сну.
Ящик со стеклянной крышкой для компаса, расположенный на палубе
корабля.
— Папа, — сказал Муми-тролль. — Неужели в то время так
неестественно разговаривали? "Представьте себе наше удивление",
"свидетельствует о богатстве моей фантазии". И все такое.
— Это вовсе не неестественно, — рассердился папа. — По-твоему,
когда сочиняешь, можно говорить небрежно?
— Иногда ты и в жизни говоришь неестественно, — возразил сын.
— А Шнырек у тебя разговаривает обычно.
— Фу! — сказал папа. — Это просто местное наречие. А вообще
есть большая разница между тем, как ты рассказываешь о каких-то вещах,
и тем, как ты о них думаешь... И кроме того, все это больше зависит от
того, что чувствуешь... По-моему... — папа замолчал и начал
озабоченно перелистывать мемуары. — По-вашему, я употребил чересчур
трудные слова?
— Ничего, — утешал его Муми-тролль. — Хотя это было так давно,
все равно можно почти всегда угадать, что ты имеешь в виду. А про
дальше ты уже написал?
— Нет еще, — ответят папа. — Но потом будет жутко интересно.
Скоро я дойду до дронта Эдварда и Морры. Где ручка, которой я пишу
мемуары?
— Вот, — сказал Снусмумрик. — И напиши побольше об Юксаре,
слышишь! Ничего не упускай!
Муми-папа кивнул, положил тетрадь на траву и стал писать дальше.
Именно тогда я впервые пристрастился к резьбе по дереву. Это
особое дарование было, должно быть, врожденным и таилось, если можно
так выразиться, у меня в лапах. Первые мои пробы на этом поприще были
довольно робкими. На корабельной верфи я подобрал подходящий кусок
дерева, нашел нож и начал вырезать гордый купол (позднее он украсил
крышу навигационной каюты). Он имел форму луковицы и был покрыт
нарядной рыбьей чешуей.
Фредриксон, к сожалению, ни слова не сказал об этой важной детали
в оснастке судна. Он уже ни о чем не мог думать, кроме как о спуске
парохода.
"Морской оркестр", на который приятно было смотреть, готовился к
старту. На своих четырех резиновых шинах, которые должны были выручать
его на коварных песчаных отмелях, пароход пламенел под лучами солнца.
Фредриксон где-то раздобыл себе капитанскую фуражку с золотым шнуром.
Забравшись под киль, он расстроенно пробормотал:
— Так я и думал. Застрял! Теперь мы простоим здесь до восхода
луны.
Обычно немногословный, Фредриксон стал без устали бормотать
что-то и ползать вокруг парохода — верный признак, что он серьезно
обеспокоен.
— Ну, теперь скоро опять в путь, — зевнул Юксаре. — Хупп-хэфф!
Ну и жизнь! Менять курс, переезжать с места на место придется с утра
до вечера. Такая бурная жизнь к добру не приведет. Стоит только
подумать о тех, кто трудится и корпит над своей работой, и чем все
кончается, сразу падаешь духом. У меня был родственник, который учил
тригонометрию до тех пор, пока у него не обвисли усы, а когда все
выучил, явилась какая-то морра и съела его. Да, и после он лежал в
морровом брюхе, такой умненький!
Речи Юксаре невольно заставляют вспомнить о Снусмумрике, который
тоже родился под вселяющей лень звездой. Таинственный папаша
Снусмумрика никогда не огорчался из-за того, что действительно было
достойно огорчения, и не заботился о том, чтобы оставить след в памяти
потомков (туда, как уже говорилось, он не попал бы вообще, если бы я
не захватил его в свои мемуары). Как бы там ни было, Юксаре снова
зевнул и спросил:
— Когда же мы все-таки отчаливаем, хупп-хэфф?
— И ты с нами? — спросил я.
— Конечно, — ответил Юксаре.
— Если позволите, — сказал Шнырек, — я тоже надумал кое-что в
этом роде... Я больше не могу жить в кофейной банке!
— Почему? — удивился я.
— Эта красная краска на жести не высыхает! — объяснил Шнырек.
— Извините! Она попадает всюду — и в еду, и в постель, и на усы... Я
сойду с ума, Фредриксон, я сойду с ума!
— Не сходи. Лучше упакуй вещи, — сказал Фредриксон.
— Конечно! — воскликнул Шнырек. — Мне надо о многом подумать!
Такое долгое путешествие... совсем новая жизнь...
И он побежал, да так быстро, что красная краска брызнула во все
стороны.
По-моему, решил я, наша команда более чем ненадежная.
"Морской оркестр" засел крепко, резиновые шины глубоко зарылись в
землю, и пароход ни на дюйм не мог сдвинуться с места. Мы изрыли всю
корабельную верфь (то есть лесную поляну), но все напрасно. Фредриксон
сел и обхватил голову лапами.
— Милый Фредриксон, не горюй так, — попросил я.
— Я не горюю. Я думаю, — отвечал Фредриксон. — Пароход
застрял. Его нельзя спустить на воду... Значит, надо реку подвести к
пароходу. Каким образом? Строить новый канал? Запруду? А как? Таскать
камни?..
— А как? — услужливо повторил я.
— Идея! — вдруг так громко воскликнул Фредриксон, что я
подпрыгнул. — Где дронт Эдвард? Ему надо сесть в реку, чтобы она
вышла из берегов.
— Он такой огромный? — испугался я.
— Гораздо больше, чем ты думаешь, — коротко ответил Фредриксон.
— У тебя есть календарь?
— Нет, — сказал я, все больше и больше волнуясь.
— Так. Позавчера мы ели гороховый суп [В Скандинавии гороховый
суп едят по четвергам.], — размышлял вслух Фредриксон. — Значит,
сегодня — суббота, а по субботам дронт Эдвард купается. Хорошо.
Поспешим!
— А они злые, эти дронты? — осторожно осведомился я, когда мы
спускались к речному берегу.
— Да, — ответил Фредриксон. — Растопчут кого-нибудь нечаянно,
а потом неделю рыдают. И оплачивают похороны.
— Не очень большое утешение для тех, кого они растопчут, --
пробормотал я, почувствовав себя необычайно храбрым.
Я спрашиваю вас, дорогой читатель: трудно ли быть храбрым, если
вообще ничего не боишься?
Внезапно остановившись, Фредриксон сказал:
— Здесь.
— Где? — удивился я. — Эдвард живет в этой башне?
— Тише. Это не башня, а его лапы, — объяснил Фредриксон. --
Сейчас я его позову. — И он закричал во весь голос: — Эй-эй, там
наверху! Эдвард! Внизу я — Фредриксон! Где ты нынче купаешься?
Будто громовой раскат прокатился высоко над нами:
— Как всегда, в озере, песчаная ты блоха!
— Купайся в реке! Там песчаное дно! Мягкое и уютное! --
прокричал Фредриксон.
— Это все выдумки, — отвечал дронт Эдвард. — Самые крошечные
малявки знают, что эта моррова река жутко напичкана камнями!
— Нет! — настаиваал Фредриксон. — Там песчаное дно!
Дронт что-то тихо пробормотал, а потом согласился:
— Хорошо. Я выкупаюсь в твоей морровой реке. Морра тебя возьми,
у меня больше нет денег на похороны. И если ты обманываешь меня, тля
ты этакая, сам плати за них! Ты ведь знаешь, какие у меня
чувствительные конечности, а уж какой нежный хвост — и говорить
нечего!
— Беги! — только и успел шепнуть мне Фредриксон. И мы
понеслись. Никогда в жизни я не бегал так быстро. И я все время
представлял, как дронт Эдвард садится на острые камни своим огромным
задом, и его страшный гнев, и гигантскую речную волну, которую он,
несомненно, поднимет. И вся эта картина казалась мне такой грозной и
опасной, что я потерял всякую надежду на спасение.
Вдруг раздался рев, от которого шерсть встала дыбом на затылке!
Это в лес с грохотом хлынула речная волна...
— Все на борт! — закричал Фредриксон.
Мы ринулись на корабельную верфь, преследуемые по пятам речной
волной, и, перекинув хвосты через перила, наткнулись на спящего на
палубе Юксаре. И в тот же миг нас накрыло шипящей белой пеной.
"Морской оркестр" затрещал, застонал, словно от испуга.
Но тут же, вырвавшись из мшистого плена, пароход гордо и
стремительно помчался по лесу. Пришли в движение корабельные лопасти,
весело вращался гребной винт, действовали наши шестеренки! Став за
руль, Фредриксон твердой лапой уверенно повел "Морской оркестр" меж
древесных стволов.
То был ни с чем не сравнимый спуск судна на воду! Цветы и листья
дождем сыпались на палубу, и, украшенный, точно в праздник, "Морской
оркестр" совершит последний триумфальный прыжок вниз, в реку. Весело
плеща, пароход поплыл прямо к речному фарватеру.
— Следить за рекой! — приказал Фредриксон (он хотел как раз
проехать по дну, чтобы испытать свою конструкцию шарниров).
Я усердно смотрел по сторонам, но кроме подпрыгивающей где-то
впереди на волнах красной банки ничего не видел.
— Интересно, что это за банка? — спросил я.
— Она мне кое-что напоминает, — ответил Юксаре. — Меня не
удивит, если там внутри сидит известный всем Шнырек.
Я обернулся к Фредриксону:
— Ты забыл своего племянника!
— Да как же я мог? — удивился Фредриксон. Теперь мы уже видели,
что из банки высовывается мокрая красная мордочка Шнырька. Шнырек
размахивал лапками и от волнения все туже затягивал на шее галстук.
Перегнувшись через перила, мы с Юксаре выловили кофейную банку,
по-прежнему липкую от краски и довольно тяжелую.
— Не запачкайте палубу, — предупредил Фредриксон, когда мы
втаскивали банку вместе со Шнырьком на борт. — Как поживаешь, дорогой
племянник?
— Я чуть с ума не сошел! Подумать только! Упаковываю вещи, а тут
наводнение... Все вверх дном. Я потерял свой самый лучший оконный
крючок и, кажется, стержень, которым прочищают трубки. Ой! Что теперь
будет?
И Шнырек с известным удовлетворением начал по новой системе
приводить в порядок свою коллекцию пуговиц. Прислушиваясь к тихому
плеску колес "Морского оркестра", я сел рядом с Фредриксоном и сказал:
— Надеюсь, мы никогда больше не встретимся с дронтом Эдвардом.
Как ты думаешь, он ужасно зол на нас?
— Ясное дело, — отвечал Фредриксон.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой я запечатлел свой первый славный подвиг -
спасение утопающей, его трагические последствия,
некоторые свои мысли, а также дал описание повадок
клипдасс
Зеленый приветливый лес остался позади. Все вокруг нас стало
огромным и невиданным. По крутым склонам берегов с ревом и фырканьем
рыскали неведомые страшные животные. К счастью, на борту нашего
парохода было двое таких, на которых можно было положиться: я и
Фредриксон. Юксаре ничего не принимал всерьез, а интересы Шнырька не
простирались дальше его банки из-под кофе. Мы поставили ее на баке, и
она мало-помалу стала просыхать на солнце. Но самого Шнырька нам так
никогда и не удалось отмыть дочиста, и он навсегда приобрел слабый
розоватый оттенок.
Конечно, у Фредриксона нашлась на борту золотая краска — меня бы
удивило, если бы у него не оказалось такой жизненно необходимой вещи,
— и мы украсили пароход моей золоченой луковицей.
Пароход медленно продвигался вперед. Я чаще всего сидел в
навигационной каюте и, слегка пощелкивая по анероиду, с некоторым
удивлением смотрел, как проплывают мимо берега. Иногда я выходят на
капитанский мостик и бродил там в раздумье. Особенно нравилось мне
думать о том, как поражена была бы Хемулиха, если б могла видеть меня,
равноправного совладельца речного парохода, искателя приключений. По
правде говоря, так ей и надо!
Однажды вечером мы вошли в глубокий пустынный застив.
— Не по душе мне этот залив, — заявил Юксаре. — Его вид
вызывает Предчувствия.
— Предчувствия! — как-то странно произнес Фредриксон. --
Племянник! Бросить якорь!
— Сейчас, сию минуту! — крикнул Шнырек и почему-то швырнул за
борт огромную кастрюлю.
— Ты выбросил наш обед? — спросил я его.
— Какое несчастье! — воскликнул Шнырек. — Извините! В спешке
так легко ошибиться! Я был ужасно взволнован... Ничего, вместо обеда
получите желе — если только я его найду...
Все, что произошло, было в духе таких зверьков, как Шнырек.
А Юксаре, стоя у перил, блестящими глазами смотрел на берег.
Сумерки быстро опускались на гребни гор, которые ровными пустынными
рядами уходили к горизонту.
— Ну как там твои Предчувствия? — спросил я.
— Тише! — прошептал Юксаре. — Я что-то слышу... Я навострил
уши, но услышал лишь, как слабый прибрежный ветер свистит в мачтах
"Морского оркестра".
— Ничего, кроме ветра, — сказал я. — Пойдем зажжем керосиновую
лампу.
— Я нашел желе! — закричал вдруг Шнырек и выскочил из банки с
мисочкой в лапках.
И вот тут-то вечернюю тишину прорезал одинокий протяжный и дикий
вой, от которого шерсть на затылке встала у всех дыбом. Шнырек даже
вскрикнул и выронил мисочку.
— Это Морра, — объяснил Юксаре. — Нынче ночью она поет свою
охотничью песню.
— А она умеет плавать? — спросил я.
— Этого никто не знает, — ответил Фредриксон.
Морра охотилась в горах. Она страшно выла, и более дикого воя мне
никогда не приводилось слышать. Вот вой стал стихать, потом вдруг
приблизился к нам и наконец исчез...
Наступившая тишина была еще ужаснее. Мне показалось, что в свете
восходящего месяца я вижу тень Морры, летящей над землей.
Потянуло холодом.
— Смотрите! — воскликнул Юксаре.
Кто-то примчался галопом на берег и стал в отчаянии метаться по
нему.
— Вот этого, — мрачно изрек Фредриксон, — сейчас съедят.
— Только не на глазах у муми-тролля! — воскликнул я. — Я спасу
его!
— Не успеешь, — охладил меня Фредриксон. Но я уже решился. Я
влез на перила и торжественно произнес:
— Могилу безвестного искателя приключений не украшают венками,
но вы хотя бы поставьте мне гранитный памятник с изображением двух
плачущих Хемулих!
С этими словами я бросился в черную воду и нырнул под кастрюлю
Шнырька. Кастрюля булькнула.
Бам! С достойным восхищения самообладанием вывалил я из нее
жаркое. Затем быстро поплыл к берегу, подталкивая кастрюлю мордочкой.
— Наберитесь мужества! — кричал я. — К вам плывет Муми-тролль!
Где это видано, чтобы морры безнаказанно поедали кого им вздумается?
С вершины горного склона с грохотом сорвались камни. Охотничья
песнь Морры снова смолкла, слышалось лишь жаркое пыхтенье — все
ближе, ближе, ближе...
— Прыгай в кастрюлю! — крикнул я несчастной жертве.
И тут же что-то плюхнулось, а кастрюля по ручки погрузилась в
воду. Кто-то цеплялся в темноте за мой хвост... Я поджал его... Ха!
Славный подвиг! Герой-одиночка! Началось историческое отступление к
пароходу "Морской оркестр", где в тревожном ожидании томились мои
друзья.
Спасенный был тяжел, очень тяжел. Но я плыл со скоростью ветра.
Под жалобный вой Морры, которая, стоя в одиночестве на берегу, выла от
голода и злобы (как выяснилось, плавать она не умела), я одолел
пролив, взобрался на борт, сполз на палубу, и, тяжело дыша, вытряхнул
спасенного из кастрюли.
Фредриксон зажег керосиновую лампу — поглядеть, кого это я спас.
Я абсолютно уверен, что этот миг был одним из самых страшных
моментов моей бурной молодости: передо мной на мокрой палубе сидела не
кто иная, как Хемулиха! Как говорили в те времена — живая картина!
Я спас Хемулиху!
В первую минуту, испугавшись, я поднял хвост под углом в 45ь, но
вспомнив, что я вольный муми-тролль, беззаботно сказал:
— Привет! Вот это да! Вот так неожиданность! Никогда бы не
подумал!
— Не подумал о чем? — спросила Хемулиха, выбирая куски жаркого
из своего зонтика.
— Не подумал бы, что спасу вас, тетенька! — взволнованно
произнес я. — То есть что вы, тетенька, будете спасены мной. Получили
ли вы, тетенька, мое прощальное письмо?
— Я тебе не тетенька! — буркнула Хемулиха. — И никакого письма
я не получала. Ты, наверное, не наклеил на конверт марку. Или написал
неправильный адрес. Или забыл отправить письмо. Если ты вообще умеешь
писать... — И, поправив шляпку, снисходительно добавила: — Но зато
ты умеешь плавать!
— Вы знакомы? — осторожно спросил Юксаре.
— Нет, — сказала Хемулиха. — Я тетка той Хемулихи. — И вдруг
спросила: — Кто это размазал желе по всему полу? Эй ты, ушастый,
подай-ка мне тряпку, я приберу.
Фредриксон (потому что имелся в виду он) бросился за тряпкой и
принес пижаму Юксаре.
— Я ужасно сердита, — объяснила тетка Хемулихи, вытирая пижамой
палубу. — А в таких случаях единственное что помогает — уборка.
Мы молча стояли за ее спиной.
— Ну разве я не говорил, что у меня — Предчувствие? --
пробормотал Юксаре.
Тут тетка Хемулихи повернула к нему свою некрасивую морду и
рявкнула:
— Молчать! Ты слишком мал, чтобы курить. Тебе надо пить молоко,
это полезно, и тогда лапы не будут дрожать, морда не пожелтеет, а
хвост не облысеет. - И, обращаясь к нам, добавила: — Повезло вам, что
меня спасли. Теперь я наведу здесь порядок!
— Взгляну-ка на анероид! — заторопился вдруг Фредриксон и,
юркнув в навигационную каюту, запер за собой дверь.
Но анероид, в страхе перед теткой Хемулихи, никак не мог показать
правильное направление. Он исправился только после того, как кончилась
эта история с клипдассами. Но об этом я расскажу ниже.
А у нас, увы, не осталось ни малейшей надежды избавиться от тетки
Хемулихи, присутствия которой на корабле, по моему глубокому
убеждению, никто из нас не заслужил.
— Про дальше я еще не успел написать, — обычным своим тоном
сказал Муми-папа, вопросительно выглядывая из-за своих мемуаров.
— Знаешь что, — успокоил начинающего автора Муми-тролль, — я
уже начинаю привыкать к тому, что ты употребляешь непонятные слова. А
эта кастрюля, должно быть, была ужасно большая... А когда ты кончишь
книгу, мы разбогатеем?
— Ужасно разбогатеем, — ответил Муми-папа.
— Надеюсь, мы разделим это богатство на всех? — спросил Снифф.
— Ведь ты же написал про моего папу — Шнырька? Ты его вывел в герои
этой книги? Он ведь у тебя — главный?
— А я считаю, что главный герой — Юксаре, — сказал Снусмумрик.
— Это надо же, так поздно узнать, какой у тебя был замечательный
папочка! И до чего приятно, что он похож на меня.
— Ваши несчастные папочки — только фон! — закричал
Муми-тролль, слегка пнув лапой Сниффа. — Вы должны радоваться, что
они вообще попали в книгу!
— Ты почему пнул меня? — заорал Снифф, ощетинив усы.
— Что тут делается? — Муми-мама выглянула из гостиной. — Вы
чем-то расстроены?
— Папа читает вслух про свою жизнь, — объяснил Муми-тролль
(подчеркнув слово "свою").
— Ну как, нравится? — спросила мама.
— Захватывающе!
— Ты совершенно прав, — мама улыбнулась сыну и сказала,
обращаясь к папе: — Не читай только того, что может дать малышам
неправильное представление об их родителях. Вместо этого говори:
"многоточие..." Дать тебе трубку?
— Не разрешай ему курить! — завопил Снифф. - Тетка Хемулихи
говорила, что от курения начинают дрожать лапы, желтеет морда и лысеет
хвост!
— Ну-ну, не огорчайся! — успокоила малыша Муми-мама. --
Муми-папа курил всю свою жизнь и не пожелтел, не облысел, да и лапы у
него не дрожат...
Она подала папе его пенковую трубку, отворила окна и, напевая,
вышла на кухню — варить кофе.
В открытое окно веранды ворвался вечерний морской ветерок.
— Как же вы могли забыть про Шнырька, когда спускали пароход на
воду? — упрекнул Муми-папу Снифф. — Навел он когда-нибудь порядок в
своей пуговичной коллекции?
— Разумеется, он не раз наводил в ней порядок, — отвечал папа.
— И все время изобретал новую систему. Раскладывал пуговицы то по
цвету или по величине, по форме или по материалу, а иногда в
зависимости от того, насколько они ему нравились.
— Вот здорово! — мечтательно прошептал Снифф.
— Меня лично крайне огорчает то, что моему папаше измазали всю
пижаму этим желе, — никак не мог успокоиться Снусмумрик. — В чем же
он потом спал?
— В моих пижамах, — разъяснил Муми-папа, пуская большие клубы
дыма в потолок.
Снифф зевнул:
— Может, на летучих мышей поохотимся?
— Давайте! — поддержал его Снусмумрик.
— Пока, папа! — сказал Муми-тролль. Оставшись один, Муми-папа,
немного поразмыслив, принялся снова писать...
А что ему еще было делать в таком сплошном одиночестве?
На следующее утро тетка Хемулихи проснулась в зверски хорошем
настроении. Разбудив нас в шесть часов, она протрубила:
— Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро! Возьмемся за дело!
Сначала небольшое состязание — штопаем носки: я только что заглянула
в ваши ящики. Затем в награду за усердие несколько воспитательных игр.
Это так полезно. А что там у нас для укрепления здоровья?
— Кофе, — на всякий случай сказал Шнырек.
— Каша, — сказала тетка. — Кофе пьют только в старости и еще,
если страдают трясучкой.
— А я знаю одного, который умер от каши, — пробормотал Юксаре.
— Она попала ему в горло, и он подавился.
— Любопытно, что бы сказали ваши папы и мамы, если б видели, что
вы пьете кофе, — фырчала тетка Хемулихи. — Они бы заплакали! И
вообще, как обстоит дело с вашим воспитанием? Вы воспитанны или нет? А
может, вы так и родились трудновоспитуемыми?
— Я родился при самом необыкновенном сочетании звезд, --
воспользовавшись паузой, вставил я. — Меня нашли в маленькой ракушке,
дно которой было выстлано бархатом!
— Не желаю, чтобы меня воспитывали, — отчеканил Фредриксон. --
Я — изобретатель и делаю, что хочу.
— Извините, — воскликнул Шнырек, — но мои папа и мама уже не
смогут расплакаться. Они погибли во время генеральной уборки!
— Ха! — хмыкнул Юксаре, с угрожающим видом набивая свою трубку.
— Терпеть не могу распоряжений. Они напоминают мне о стороже.
Тетка Хемулихи нас рассматривала и потом объявила:
— С этого дня заботиться о вас буду я!
— Тетенька, не надо! — запротестовали мы хором. Но она, покачав
головой, с непреклонным видом произнесла:
— Это мой Долг.
После этих страшных слов тетка исчезла, и, без сомнения, для
того, чтобы выдумать еще какую-нибудь новую воспитательную чертовщину.
Невероятно жалея друг друга, мы заползли в палатку на корме.
— Клянусь своим хвостом — никогда и никого больше не буду
спасать! — воскликнул я.
— Правильно, — одобрил Юксаре. — Эта тетка способна почти на
все. В любой момент она может вышвырнуть мою трубку за борт или
запрячь меня в работу! Она может придумать все что угодно!
— Может, вернется Морра, — с надеждой в голосе прошептал
Шнырек. — Или кто-нибудь другой, кто будет так добр и съест ее?
Извините! Я нехорошо сказал?
— Пожалуй, — откликнулся Фредриксон, но немного погодя добавил:
— В этом, однако, что-то есть.
Мы погрузились в молчание, глубоко соболезнуя самим себе.
— Скорее бы стать взрослым! — размечтался я. — Взрослым и
знаменитым! Тогда можно будет запросто справиться с этой теткой.
— А как стать знаменитым? — спросил меня Шнырек.
— По-моему, довольно легко! Нужно только сделать то, до чего
никто другой еще не додумался... Или что-то старое вывернуть на новый
лад...
— Что, например? — полюбопытствовал Юксаре.
— Например, летающий речной пароход, — пробормотал Фредриксон,
и его маленькие глазки засветились.
— Не думаю, что быть знаменитым приятно,
...Закладка в соц.сетях
