Жанр: Научная фантастика
Радио судьбы 4. Эпидемия
...о делом одной секунды.
Они сидели в подъезде уже довольно долго. Валерий Алексеевич, не отрываясь, следил за
темно-синей "девяносто девятой", а Кашинцев курил сигареты - одну за другой. Группа
наружного наблюдения несколько раз выходила на связь; и, хотя фамилия Гарина ни разу не
была упомянута, куратор знал, что они на верном пути.
Напряженное ожидание подействовало на Кашинцева удручающе: он вдруг
разоткровенничался.
- Я ее любил, - говорил он темно-серой пиджачной спине куратора; Валерий
Алексеевич иногда оборачивался и подбадривал легкой полуулыбкой, и Кашинцев думал, что
встретил сочувствующего и все понимающего собеседника. - Наверное, я ее и сейчас все еще
люблю... Она... Знаете, такая красивая. Хотя... Не все мои приятели с этим соглашались. Ну и
что? Главное, я считаю, что это так. А как у нее пахнет кожа!..
- Да, запах очень многое значит, - соглашался Валерий Алексеевич. - Бывает,
женщина так себе, но тебе кажется, что-то в ней есть. А что - и сам понять не можешь.
- Однажды она меня поцеловала, - вспоминал Кашинцев. - Я до сих пор помню этот
поцелуй.
Куратор обернулся и задержал на нем взгляд.
- Поцеловала? - спросил он, продолжение угадывалось: "И все?"
- Ну да. Один раз. Поцеловала. И - все, - подтвердил Игорь, мечтательно подняв глаза
к потолку. С потолка свисали обугленные спички. В углу кто-то старательно нарисовал
огромный пенис с крылышками.
- Хм... - Валерий Алексеевич задумчиво покачал головой и снова уставился на
машину, где сидела группа наблюдения.
- Знаете, я познакомился с ней на курсантском балу. Раз в году, весной, в Академии
проводится бал для первокурсников. На него приглашают девушек из университета и других
вузов, иногда просто с улицы, отовсюду... Но только красивых. Она стояла в белом платье с
такой легкой накидкой и словно ждала чего-то... Точнее, кого-то. Ну... И я сразу решил, что
она ждет меня. Вы знаете, наверное, как это бывает. Смотрите на девушку и вдруг понимаете,
что это - она!
Куратор пожал плечами.
- Вы имеете в виду любовь с первого взгляда? Честно говоря, со мной такого не
случалось.
- Вы слишком рациональны, - с упреком сказал Кашинцев.
- А вы?
- А я, наверное, просто глуп.
В рации послышался треск, потом мужской голос сказал:
- Внимание, шестой, доложите обстановку!
Другой голос ответил:
- Центр, пока без изменений. Долго нам еще здесь торчать? Прием!
- Шестой, готовьтесь к поступлению новой вводной. Как поняли меня, прием?
- Центр, вас понял. Продолжаем наблюдение.
- Отбой!
Валерий Алексеевич насторожился.
- Что-то там меняется. Черт! Неужели они засекли Гарина?
- Они бы сказали, - рассудил Кашинцев и продолжил: - Так вот, я сразу подошел к
ней. Нет. Вру, - он нахмурился, достал из пачки сигарету и снова закурил. - Конечно, не
сразу. Я боялся. Я боялся к ней подойти и боялся, что кто-то из-за моей робости пригласит ее
раньше меня.
- Да, раньше вас, - рассеянно отозвался куратор. - И что же дальше?
- Дальше? К ней почему-то никто не подходил, а я никак не мог понять почему. Она
была... Такой восхитительной! Маленькая, аккуратная, с чистой кожей и бесподобной шеей!
Платье, оно... опускалось чуть ниже колен, и я видел только ее туфельки - такие маленькие,
что они могли уместиться в моих ладонях... Я так хотел, чтобы она положила свою ножку в
мою ладонь...
Валерий Алексеевич смерил Кашинцева откровенно скучающим взглядом, но тот, к
счастью, этого не заметил.
- Наконец я все-таки решился и подошел. Знаете, какие у нее были глаза?! В них было
все: и гордая неприступность, и скрытая благодарность, и волнующая загадка, и даже... Как
мне тогда показалось - обещание. Еле заметное обещание. Она... была божественна! Мы
танцевали!!
Кашинцев шмыгнул носом. Куратор подавил вздох.
- Мы танцевали весь вечер, а потом я вызвался ее проводить. В одной из аудиторий
перед актовым залом, где проходил бал, была устроена раздевалка для девушек. И там, перед
аудиторией, стояли старшекурсники. Просто стояли и смотрели. В Академии такая традиция:
бал - для первокурсников, никому и в голову не придет ее нарушить. Они стояли, смотрели и
словно... Словно ощупывали всех девушек какими-то липкими взглядами. Это было противно!
И я тогда подумал, что, если кто-нибудь из них так посмотрит на мою девушку, я просто
взорвусь. Я, в парадной форме курсанта, ждал ее, а они стояли в нескольких шагах от меня. И
вот она вышла. Туфельки она переобула и теперь была в каких-то старых стоптанных сапогах...
И плащик был на ней... Ну, в общем, типичная Золушка. И от этого она мне нравилась еще
больше. Я посмотрел на старшекурсников, ожидая увидеть их гнусные ухмылки, но... Они ею
не заинтересовались. Только один. Самый противный. Он как-то нехорошо усмехнулся, но я
видел, что его усмешка относилась ко мне, только ко мне, а не к ней. Она взяла меня под руку,
и я пошел ее провожать...
- Тогда она вас и поцеловала? - перебил куратор.
- Нет, к сожалению, не тогда. Нет. Мы расстались как-то неожиданно. Она сказала:
"Больше провожать не надо" и убежала. В темноту. Романтично, правда?
- Как сказать, - пожал плечами куратор. - Пока я не вижу особой романтики. А что
дальше?
- Дальше будет такая грязь, что и рассказывать не хочется.
- Да что вы!? - оживился куратор.
- Прошел месяц. Я ее больше не видел. Ни разу. А потом... По Академии стали ходить
безобразные фотографии... - голос рассказчика неожиданно изменился. Валерий Алексеевич
обернулся и с удивлением обнаружил покрасневшего от ярости, сжавшего кулаки Кашинцева.
Невидящим взглядом он смотрел перед собой.
- Там была она, - продолжал он хриплым, прерывистым голосом. - Всюду. Она,
видимо, не понимала, что делала... Наверняка. Ее напоили, да? Но я ее ни в чем не виню. Она
не виновата. Виноват тот, кто сделал это. У нас был приличный фотокружок, я и сам неплохо
фотографировал и сразу догадался по глубине резкости, по фокусу, что снимали откуда-то из
укрытия. Понимаете?
Куратор кивнул.
- Да, понимаю.
- Ну, вот. Я отбирал эти фотографии. Но это было бессмысленно. Они были у всех.
Потом в казармах появились самодельные колоды карт. Порнографических. И везде - она! А
на пиковом тузе можно было различить какого-то мерзкого типа. Совершенно голого. Он стоял
рядом с ней, но его лица не было видно - только неумелую татуировку на левом плече:
огромный удав обвивает обнаженную женщину. Это было так ужасно! Я искал его. На всех
курсах. И однажды, когда уже вроде бы все утихло, а начальники курсов отобрали все
карточные колоды... Я увидел его в бане. Увидел эту татуировку.
- И что?
- Мы дрались. Я ударил его шайкой по голове. У него вот тут, слева, над ухом, до сих
пор должен быть шрам. Было много крови, меня стали оттаскивать, но я не унимался. Потом я
неделю сидел в карцере - Академия все-таки, военное заведение. А когда вышел, снова
отправился к нему. Но только он был уже не один. И меня банально отметелили. И я из карцера
попал в лазарет. А потом...
- Я, кажется, уже догадываюсь, что вы сделали, - мрачно улыбнулся куратор.
- Ну да! Я снова стал искать этого подлеца. Но руководство курса отправило его в
десятидневный отпуск. Домой. А меня вызвал к себе начальник и сказал: "Успокойся, парень.
Все уже случилось. То, что нельзя исправить, можно забыть. Другого выхода нет. Я
освобождаю тебя от занятий - на неделю. Поброди по городу, приди в себя". И выписал мне
увольнительную.
- И что потом? - куратор, казалось, заинтересовался его рассказом. Теперь он следил за
машиной наблюдения вполглаза.
- Ну, конечно, я пошел искать ее. Я часами слонялся вокруг того места, где мы
расстались. И на четвертый день я ее увидел. Она шла в какой-то застиранной блузке, в
безобразно сидящих "вареных" джинсах... Мода была такая, если вы помните. С Обводного
канала дул ветер, в скверах шелестела первая пыльная листва... А мне она казалась еще
прекрасней, чем тогда, на балу. Ну, и... Я догнал ее. Взял за руку, остановил. Она...
высвободила руку.
Как-то затравленно посмотрела. В глазах у нее был страх. Страх и... такая обида, что я
чуть не закричал от боли. Я хотел очень много ей сказать... И не смог. Знаете, смешно... Я все
силы потратил на то, чтобы не заплакать. Стоял как дурак и крепился, чтобы не заплакать. И
тогда она встала на мысочки... - я не говорил вам, что она была очень маленькая? Ниже меня
на целую голову - и поцеловала в щеку. И все. Она ушла и сделала такой жест рукой... Мол,
не догоняй. Не надо. А я остался на месте.
Кашинцев с ожесточением задавил короткий окурок, который уже жег ему пальцы.
- Вы ее больше не видели? - спросил Валерий Алексеевич.
Кашинцев достал пачку сигарет и долго не мог ее открыть: дрожащие руки никак не
хотели слушаться. Он сокрушенно вздохнул и убрал пачку обратно в карман.
- Нет, - ответил он. - Я ее больше не видел.
- Мне кажется, - осторожно вступил куратор, - вам нужно было найти другую
девушку. "Лечи подобное подобным", говорят. Наверное, это помогло бы забыть... Ну, и...
- Да были у меня другие девушки, - отмахнулся Игорь. Он немного замялся, но потом
решил быть откровенным до конца: - Три. Очень хорошие, милые, красивые... Но... Другие.
Совсем другие. Не такие, как она.
- А вы не пробовали найти ее? Через адресный стол?
- Видите ли, - Кашинцев встал со ступенек и потянулся. Он пытался бодриться, но
голос его по-прежнему дрожал. - Я так и не узнал ее имени. Вот так... Глупо, правда? Что
может быть глупее?
- Ну... Я бы не назвал ваш поступок глупым, - в голосе куратора слышалось уважение.
- Скорее, наоборот. Извините, что говорю это... Конечно, это не совсем... Красиво, что ли?
Но вы могли бы узнать ее имя от этого... С татуировкой. Его-то вы знаете?
- Конечно, знаю. Это тот самый подонок, из-за которого мы здесь с вами сидим.
- Как это? - не понял куратор.
- Мир до безобразия тесен. Иногда - настолько, что от этого тошнит. Это был Ильин.
Валерий Алексеевич опешил. Он в задумчивости почесал подбородок.
- Знаете, что я вам скажу, Игорь Константинович? Наверное, это правильно. Я имею в
виду - что все так случилось. Защищайте девушку! Давайте докопаемся до сути и раздавим
этот А-Эр-Си-66 к чертовой матери! Пусть ваш Ильин в гробу перевернется, или где он там
сейчас находится! - куратор понял, что проболтался, но было уже поздно.
- Он погиб? - спросил Кашинцев. Валерий Алексеевич понизил голос до шепота.
- Спецобъект, на котором он изобретал свои несчастные вирусы, был подвергнут
радикальной изоляции. Это значит - погребен под землей. Подобные сооружения строятся
несколько необычно. У них нет фундамента; под ними - пустота. В случае опасности заряды,
заложенные в несущих балках, подрываются, и все проваливается в огромную яму, которую
потом засыпают. Получается такой симпатичный могильник.
- Надеюсь, он хорошенько помучился перед смертью, - глухо сказал мстительный
Кашинцев.
- Я полагаю... - куратор не договорил, затрещала рация, и четкий голос произнес:
- Шестой, я - Центр! Приказываю немедленно оставить пост и следовать к станции
метро "Дмитровская". Объект установлен. Необходимо войти в визуальный контакт и ждать
дальнейших указаний.
- Центр, я - шестой! Понял вас - следовать к метро "Дмитровская". Жду вводных.
Отбой!
Кашинцев ринулся вниз по лестнице, и куратору пришлось в буквальном смысле поймать
его за шиворот.
- Да подождите вы! Пусть уедут!
- Да?!
Из выхлопной трубы "девяносто девятой" показался легкий парок конденсата, и машина
сорвалась с места.
Куратор дождался, когда она выедет со двора.
- Вот теперь вперед! Теперь главное - не опоздать!
И они бросились на улицу.
Они шли молча, старательно обходя лужи, чтобы меньше испачкать обувь. В кармане у
Гарина лежал моток бечевки, и он все думал, стоит ли им выставлять себя клоунами и
обматываться. Он вдруг заметил, как Алена испуганно бросается его догонять, чуть только
стоит ему немного уйти вперед. Да, видимо, придется им все-таки выглядеть глупо. И даже -
подозрительно. Но... Ведь утопающий хватается за соломинку, не так ли? Наверное, маленький
черный предмет, подмигивающий красной лампочкой, и был для Алены той самой соломинкой
- последней надеждой в этом перевернувшемся с ног на голову мире.
Больница осталась позади; теперь слева от них возвышалось серо-голубое здание
Стоматологического комплекса. Когда-то у Гарина проходили здесь занятия по челюстнолицевой
хирургии, правда, совсем недолго - он ведь не стоматолог, а "лечебник".
Вдруг спереди, со стороны входа в лесопарк, послышался топот шагов. Гарин
пригляделся. Прямо на них неслась ватага бритоголовых парней лет восемнадцати-двадцати.
Некоторые из них были одеты в камуфляжную форму, другие - в кожаные жилеты, но почти
все - обуты в грубые армейские ботинки со шнуровкой, доходящей до середины голени.
Они бежали так быстро, что Гарин на мгновение опешил. Он, было, подумал, что эта стая
мчится к ним. Недружелюбность их намерений была очевидна: в руках у бравых ребятишек -
цепи, монтировки и бейсбольные биты.
Прятаться было поздно: парни уже заметили парочку, гуляющую по осеннему лесопарку.
Убежать в лес? Гарин прикинул, насколько высоки их шансы на спасение. Тридцать пять лет
активного небрежения спортом, двадцатилетний стаж курильщика, десять лет сидячей работы
- все это было в "пассиве". А в "активе", похоже, ничего. Ну, и Алена... Гарин почему-то
сомневался, что эта девушка создана для быстрого бега. Может быть, для чего-нибудь другого,
- очень даже может быть! - но не для бега.
Он посмотрел на забор. Со стороны лесопарка плиты были абсолютно плоскими, только
цепочка шестиугольных отверстий тянулась в двух метрах от земли. Надеяться на то, что у двух
скромных тружеников инфекционной больницы вдруг откроется невиданная доселе
прыгучесть, было, по меньшей мере, глупо, а для того чтобы перелезть через забор уже
опробованным способом, требовалось время, которого у них не было.
Стая парней (помнится, в армии комбат обозначал подобный возраст несколько
похабным, но верным выражением: "Член стоит, башка не варит") стремительно приближалась.
Гарин уже мог разглядеть их перекошенные злобой лица, и тут он понял, что парни бежали не
куда, а откуда. Они тоже убегали, как и Гарин с Аленой.
На лице одного из бритоголовых Гарин заметил мелкие капельки крови, в массивном
узловатом кулаке была зажата монтировка. Стальной прут, отполированный мозолистыми
ладонями, матово блестел, но самый конец прута был испачкан в чем-то темном.
Гарин прикрыл собой Алену и отступил с дороги в жидкую чавкающую грязь. Орда,
топоча тяжелыми ботинками, пронеслась мимо. Ее предводитель бросил быстрый взгляд на
странную парочку и, видимо, решил, что они не заслуживают их внимания; только тот самый, с
капельками крови на круглом разрумянившемся лице, на бегу взмахнул монтировкой, и Гарин
почувствовал щекой порыв ветра.
Стая добежала до первого перекрестка и повернула налево, вглубь леса.
- Кажется, пронесло, - сказал Гарин и вернулся на дорожку. - Это было бы не совсем
справедливо: уберечься от вируса, убежать от пули и...
Алена прекрасно поняла, что он хотел сказать. С несправедливостью такого исхода она
была совершенно согласна, но принципиальной разницы между вирусом, пулей и
монтировками "скинхэдов" не видела. Скорее всего, это были звенья одной цепи.
Они с опаской двинулись дальше, к белому домику, стоявшему у входа в лесопарк. Когдато
такие домики построили у всех входов, в них собирались разместить кассы, потому что
какому-то умнику пришла в голову мысль сделать вход в лесопарк платным.
Кассы не проработали ни дня, а теперь в этих домиках расположились небольшие
магазинчики, торгующие пивом и сигаретами. В том, к которому они направлялись, также был
магазинчик, а рядом с ним - летнее кафе - терраса, накрытая дырявым брезентовым тентом.
Золотоулыбчивые кавказцы в грязных халатах жарили неподалеку шашлык и подавали его
на картонных тарелочках. Шашлык был невкусным, со множеством специй, забивавших запах
несвежего мяса, но после пары бутылок крепкого пива это было неважно; и стоил шашлык
недорого.
Подойдя к магазину, Гарин не увидел привычного оживления. В воздухе витал запах
дыма, окрашенный вонью плавящегося нутряного жира. Столы были разбиты или перевернуты.
Веселое блеянье Таркана, доносившееся из хрипатых колонок, поражало своим неуместным
оптимизмом.
В траве, уже утратившей летнюю сочность и яркость, лежало что-то белое. Время от
времени по нему пробегала короткая энергичная волна, походившая на судорогу. Гарин крепко
сжал Аленину руку. Белое в траве оказалось телом молодого повара или официанта - поди
теперь, разбери. В грудь и в живот его было воткнуто не меньше десятка шампуров, некоторые
- с кусочками сырого мяса и кольцами лука. По бетонному полу веранды тянулась широкая
красная полоса, уходящая за угол домика, на импровизованную кухню. Но сегодня красная
полоса совсем не напоминала след от разбитой бутылки кетчупа.
Из открытой двери магазинчика торчали ноги в черных чулках; один тапок слетел, и
Гарин разглядел дырку, сквозь которую светила желтая ороговевшая пятка; задравшаяся
длинная юбка открывала безобразные сплетения варикозных узлов. Если раньше, когда они
перелезали забор позади морга, у Гарина и была мысль зайти сюда, чтобы купить какой-нибудь
водички, то теперь она бесследно исчезла.
- Пойдем отсюда быстрее! - сказал он Алене, закрывавшей рот ладошкой. Она только
кивнула, с трудом сдерживая нервную икоту.
Они вышли на асфальтированную дорогу. Гарин затравленно оглянулся, ожидая в любую
секунду услышать протяжный вой милицейской сирены, но на улице было тихо. Как-то
подозрительно тихо.
"Странно, - подумал он, - в это время люди должны возвращаться с работы. Но где
они?" Не было того привычного людского ручейка, который струился здесь ежевечерне, лишь
одинокие пешеходы, стараясь держаться подальше друг от друга, осторожно пробирались вдоль
домов.
Внимание Гарина привлек лысый мужчина с большим животом, прижимавший ко рту
носовой платок.
"Значит, мне все это не снится... В Москве - эпидемия, и она продолжается".
Он достал из кармана моток бечевки, привязал один конец к брючному ремню, а вторым
обвил Алену за талию.
- Поддерживай веревку, чтобы это не выглядело, как...
Она поняла.
- Да. Теперь мы в одной упряжке.
- Можно было бы доехать до Савеловского вокзала на метро... Или на автобусе, -
Гарин почесал переносицу. - Но, думаю, лучше идти пешком. Здесь недалеко. Может,
полчаса... Минут сорок, от силы.
- В метро сейчас опасно, - согласилась Алена.
- Знаешь, мы можем пройти вдоль железной дороги до "Дмитровской", а там...
- Я знаю этот район, - сказала Алена. - Здесь же институтская библиотека.
- Точно, точно. Мы тоже получали здесь книжки. Бывало, набьешь полную сумку
учебников и потом не знаешь, как тащить. Правда, на третьем курсе у меня появилась машина.
Старая такая, но зато ездила.
Они шли, болтая о пустяках. Ужасных событий на один день пришлось столько, что от
них хотелось как-то на время отгородиться - чем угодно, хотя бы обычной болтовней. Теперь
им казалось, что главное - говорить не останавливаясь.
- Пешком... прогуляемся... Пешком вовсе не опасно, - преувеличенно бодро твердил
Гарин, будто забыв случайную встречу с бритоголовыми. И Алена также преувеличенно бодро
кивала.
- Да! Да! Все в порядке! Мы просто гуляем! А эта веревочка, связывающая нас, как
пуповина, - это просто... Маленькая шалость, да?
Они дошли до Тимирязевской улицы и тут только заметили, что обычно забитая пробкой
улица пуста, а редкие машины проносились мимо на сумасшедшей скорости с закрытыми
окнами и включенными фарами, как зимой.
На перекрестке, уткнувшись в бордюрный камень, стояла "скорая". Аварийная
сигнализация тревожно мигала.
Гарин с Аленой подошли ближе и заглянули внутрь.
Внутренняя поверхность лобового стекла была забрызгана кровавой слизью; вытянувшись
во весь рост, на сиденьях лежал человек в кожаной кепке. По тому, что на нем не было
"скоропомощной" формы, Гарин понял, что это - водитель.
В салоне было пусто. На полу валялись скомканные простыни, все в бурых пятнах, и
пластиковая маска аппарата искусственного дыхания. Гарин открыл кабину. Рация еле слышно
потрескивала, глухой голос говорил что-то неразборчивое.
Человек в кепке, услышав щелчок замка, заворочался, приподнялся на локте и вдруг
оглушительно чихнул. Красное облачко повисело в воздухе и медленно растаяло. Увидев
живых, он протянул к ним руку и захрипел.
Алена завизжала. Она захлопнула дверь, прищемив человеку в кепке пальцы; тот закричал
от боли, но тут же зашелся в приступе мучительного кашля, который перемежался новыми
кровяными разрывами.
- Я не могу!! Я не могу больше!! - визжала Алена. - Зачем все это?! Зачем?! - она
стала дергать веревку, пытаясь ее развязать, но от этого узел затягивался еще сильнее. - Зачем
мы куда-то идем? Я не хочу больше!!
- Тихо! - Гарин обнял ее и гладил по спине, натыкаясь на выпирающую застежку
лифчика; почему-то именно она - эта застежка - вызывала особенно острую жалость. - Не
кричи! Нас могут услышать.
Это была ложь. Рядом не было никого. Люди разбежались по домам, попрятались по
квартирам и ждали... Неизвестно чего.
- Пошли! - Гарин обхватил Алену за талию и повел вперед. Ходьба успокоила ее
быстрее, чем слова. "Раз-два, раз-два, левой-правой, левой-правой..." Алена еще некоторое
время всхлипывала в такт шагам, затем остановилась и утерла слезы.
- Прости. Но я правда больше не могу.
- А я не могу тебя отпустить. Как ты доберешься до дома? - Гарин выразительно
постучал себя по карману. - Он ведь у нас один. На двоих.
- Андрей! Мы обязательно должны идти туда? - она увидела, как меняется его лицо:
подбородок заострился, и черты стали как-то резче.
- Конечно, никто от нас этого не требует. Но... Я хочу вернуться домой. Понимаешь?
Боюсь, без этих документов идти домой опасно, - Гарин осторожно взял ее под руку и мягко,
но требовательно повел вперед. - Я очень хочу увидеть жену и дочь. Это глупо. Ты, наверное,
будешь смеяться. Жена мне изменяла, но я так хочу ее снова увидеть. Смешно?
Алена окинула его странным взглядом.
- Ничего смешного. Это нормально. Я бы даже сказала, закономерно.
Гарин опешил. Он сбился с шага и, засмотревшись на Алену, наступил в лужу.
- Закономерно? Что ты имеешь в виду?
Алена покачала головой:
- Только то, что ты - человек порядочный. Больше ничего.
- Не вижу связи. Если я порядочный, значит, мне можно изменять?
- Конечно. Только порядочным и изменяют. С мерзавцами этот номер не проходит. Они,
как правило, успевают первыми.
- Прекрасно! Это что, богатый жизненный опыт?
- Нет, это просто жизнь.
- Весело, - Гарин внезапно ощутил приступ беспричинной злости. - Весело! -
повторил он. - Значит, это жизнь? Значит, ты все воспринимаешь так легко и свободно? Тогда
что тебе мешает воспринять все это, - он махнул рукой в сторону "скорой" с включенной
"аварийкой", - так же легко и свободно?
- Потому, что это - не жизнь, - ответила Алена. - Это - смерть. А смерть я не могу
воспринимать спокойно. Я ведь пока живая.
- Да, ты права, - Гарин почувствовал, как у него начинает болеть голова: справа, позади
глаза, боль посылала медленные пульсирующие волны, разбегавшиеся по всему телу. - Ты
права, и я не знаю, что тебе возразить. Но мне все равно кажется, что мы должны достать эти
документы. Чтобы...
Он сам не знал, зачем им нужны эти бумаги. Просто какая-то непоколебимая уверенность,
замешанная на необъяснимом упрямстве. "Это наше, - подумал Гарин. - Родное. Русское.
Нас бьют, а мы идем; нас убивают, а мы все равно ползем. И никаких возвышенных идеалов,
никаких высоких целей - только упрямство. Сволочное, почти скотское, но - неистребимое.
Мы задавили Наполеона, мы забросали своими телами Гитлера, мы вымираем, валяемся в
грязи, но не сдаемся, пока не закончится двенадцатый раунд. Сделай - или сдохни! Третьего
не дано."
Ему почему-то вспомнилась одна книга про войну. Там рассказывалось, что гарнизон
польской крепости сдался на милость победителю, когда им отключили горячую воду.
А вот в Бресте... И в укрепрайонах под Киевом... Бойцы продолжали сражаться, хотя
фронт был уже за много километров от них. Над ними никто не стоял, они подыхали от голода
и жажды, кожа грязными лохмотьями сползала с ладоней, сжимавших раскаленные от стрельбы
стволы автоматов и пулеметов, но у них даже не возникало мысли о том, чтобы сдаться. Равно
как и надежды остаться в живых.
Сделай или сдохни! Но чаще всего одно следует за другим.
Мы вечно ходим по краю, испытывая Его долготерпение. Так почему бы не прогуляться
до Савеловского вокзала, коли осталось не так уж и далеко?
Они прошли между двух рядов палаток, стоявших у железнодорожной платформы
"Дмитровская". Большинство из них были разгромлены. На асфальте валялись пачки
жевательной резинки, куски колбасы, различная мелкая галантерея, книги, разбитые бутылки,
порванная одежда, мусор... В одной из палаток Гарин увидел труп торговца с проломленным
черепом.
Позади колбасной лавки заливался хриплым лаем посаженный на цепь ротвейлер, и Гарин
подумал, с каким бы удовольствием он его пристрелил.
Перед станцией метро "Дмитровская" валялись раскиданные газеты, журналы, цветы,
компакт-диски и куски шаурмы. Витрины в магазине "Адидас" были разбиты, внутри него
метались две перепуганные девочки-продавщицы, в глубине стояли три милиционера в
респираторах и напряженно озирались, сжимая автоматы, снятые с предохранителей...
По Дмитровскому шоссе в сторону центра проехали два грузовика, крытые брезентом. В
кузовах сидели солдаты в противогазах. Один из них зачем-то показал Гарину автомат, а Гарин
в ответ выставил средний палец.
Картина в целом была безумной, но при этом поражала своей гармоничностью; на общем
фоне два человека, связанные куском бечевки, смотрелись не так уж и глупо.
Инфекционная больница напоминала цитадель, подготовившуюся к длительной осаде.
Цепь солдат в противогазах замыкала территорию в п
...Закладка в соц.сетях
