Жанр: Научная фантастика
Имортист
...галстуки им всем нацепить бы. Впрочем,
нацепим. Пришло время. Время Топора.
Вертинский подхватил с прежним жаром:
- Писателя, которого взахлеб переводят за рубежом и подают как лучшего писателя
России, - к стенке! Это предатель внутри страны, разрушающий ее изнутри, клевещущий на
нее и помогающий ее разрушать врагу!
Я наклонил голову, вот такие и разрушили коммунизм, доводя его идеи до абсурда.
Начиналось с простодушных энтузиастов вроде Нагульнова, а потом пошли косяки хитроумных
чиновников. Последним их деянием был сухой закон при полном ничтожестве в кресле генсека.
Вертинский не простодушный энтузиаст, но и не похож на хитроумного чиновника... или
похож? Что-то в нем есть от чиновника, но в то же время это в самом деле могучий деятель. Из
числа тех, кто приходит уже в свершившуюся революцию или же переходит на ее сторону, а
затем быстро захватывает там лидирующие позиции. К сожалению, такое уже случалось
практически во всех революциях, во всех великих стройках...
Задумавшись, я слушал его сильный уверенный голос вожака:
- Если предоставить свободу человеколюбию и милости, система законов разрушится
вся! Потому с правозащитниками надлежит поступить как с разносчиками чумы: немедленно
изолировать и сжечь. Вообще не надо бояться делать то, что не умеем. Надо помнить, ковчег
был построен любителем. Профессионалы построили "Титаник".
Он говорил правильно, даже слишком правильно. И все это зачем-то мне, как будто
возвращает мои же слова. То ли старается зачем-то уверить, что целиком и полностью мой
человек, дышит моим воздухом и говорит моими словами, то ли просто ловит момент, чтобы
перейти к какому-то щекотливому вопросу, явно неприятному мне, иначе уже давно бы все
сказал, не тот он человек, чтобы вилять вокруг без особой необходимости.
- Знаменательно, - воскликнул он с восторгом, - что имортизм в первую очередь
пустил корни в среде высоколобых! Любых, будь это люди бизнеса, искусства, политики,
науки. Впрочем, это объяснимо, ибо при нынешнем уровне цивилизации даже так называемый
бедный класс в состоянии работать пять часов в день, а то и вовсе не работать, а жить на
немалое пособие, а все остальное время кайфовать, балдеть, расслабляться, отрываться...
Я кивнул, не отрицая, он продолжал с еще большим энтузиазмом:
- Уровень жратвы для банкира и слесаря один и тот же, официантка от кинозвезды в
постели ничем не отличается, как и виски за тыщу баксов за бутылку от виски за один доллар, а
если и отличается, то не настолько, чтобы для этого вкалывать дни и ночи, лезть на вершину,
отказывать себе в ежедневных удовольствиях, так ведь? Так. Но вот те, кто вкалывал в юности,
оказались готовы отказаться от ежедневных утех плоти снова ради возможности покорить еще
одну вершину... достижение которой обещает так много! Я просто не ожидал, честно говоря,
что имортизм вот так победно попрет, аки танк рыкающий.
Я должен был быть польщенным, я и чувствовал себя польщенным, но все же
предостерег, надо было по атмосфере в кабинете как-то реагировать, чтобы не слишком, но и не
чересчур нейтрально, трудное ремесло политика балансировать на полутонах:
- "Демократия" переводится с греческого как "власть народа". Администрация США в
течение последних лет доходчиво поясняет остальному миру, о каком именно народе идет речь.
И каким идеалам необходимо следовать человечеству, а то...
- Да, правду лучше всего говорить из танка... Но если уж тонуть - то на "Титанике"!
Нет-нет, у меня и мысли нет, что потонем. Наоборот, мы в самом деле прем, как конница
молодого ислама, когда малые отряды с легкостью захватывали целые страны.
Он говорил искренне, я чувствовал, однако что-то настораживает в такой напористой
искренности, я кивнул:
- Да-да, пока что ответный удар только готовится.
- Ну так уж и удар! Чем они могут ответить?
- Мы просто захватили мир врасплох, - сказал я спокойно. - Разве не так? Все смотрят
в сторону крылатых ракет, сибирской язвы, высокоточных бомб... Но на той стороне уже
спешно готовят контрудар.
Он засмеялся несколько принужденно:
- Но не смогут же крылатыми ракетами? Пришлось бы разнести и свои университеты. А
профессуру вообще в распыл... Нет, мы ударили как раз в нужное время. С коммунизмом
случилась беда лишь потому, что начали строить слишком... рано. Идеалы слишком высокие,
из далекого будущего, а человечек, увы, из прошлого. То же самое и сейчас, только еще хуже.
Да-да, намного хуже. Коммунизм строили в отдельно взятой стране, это кончилось катастрофой
для этой отдельно взятой, но сейчас "общечеловеческие ценности" пытаются распространить
на весь мир. Вот это будет подлинная катастрофа, ибо они абсолютно нежизнеспособны, хоть и
красивенькие. Но тот, кто наивно пытается их принять сейчас, просто не понимает, что в мире
общечеловеков абсолютное преимущество получают мерзавцы, которым эти ценности ниже
гениталий...
Снова голос звучит искренне, лицо тоже искреннее, я могу различить в голосе или
выражении лица малейшую фальшь, другое дело - не всегда могу истолковать причину,
сейчас же Вертинский говорит искренне, хотя повторяет мне мои же слова, как будто ждет, что
я опущу щит, открывая уязвимое место.
- Да, конечно, - ответил я и добавил как бы без всякой связи с предыдущим: - Мои
результаты мне давно известны, я только не знаю, как я к ним приду.
Это если и озадачило его, то лишь на миг, что означает, весь этот затянувшийся разговор
лишь преамбула к чему-то неприятному, что, вполне вероятно, вовсе не вытекает из этого
разговора. Возможно, этот разговор лишь яркий плащ, которым машут перед мордой быка, а
острая рапира прячется за спиной.
- А вы не читали, - спросил он с глубоким сочувствием в голосе, - разгромную статью
Винниченко на имортизм? Довольно убедительно!
Я поморщился:
- Не читал. И не собираюсь. Поймите меня правильно, из противников меня интересуют
лишь последовательные враги имортизма, а этот Винниченко просто личный враг. Я его не
знаю, но встречал статьи, где он набрасывался на любой мой тезис, о чем бы я ни говорил! А я,
вы знаете, в молодости был весьма плодовит по части идей, даже взял патенты на дюжину
изобретений. Так вот этот Винниченко критиковал все, что я делал, доводами не брезговал,
хватал любые, сам себе противоречил, этим стал мне неинтересен, и читать его статьи я
перестал. Так что его больше не упоминайте, нам более интересны настоящие, идейные. Из их
критики можно что-то почерпнуть, чем-то укрепить наше пока что хрупкое здание...
- Да? Я тоже ощутил в его доказательствах... что-то глубоко личное. И слишком часто
он срывался на крик, это настораживает. Как и общая запальчивость. Хотя в одном он почти
угадал. Действительно, имортизм... слишком ясен. Да-да, этим и недостаточно привлекателен
для... масс. Кто хочет казаться толпе глубоким, заботится о темноте. Ибо толпа считает
глубоким все то, чему не может видеть дна. Взять, к примеру, все те глупости, что выдаются
под знаком таинственных и непостижимых восточных учений! Или же пророчества Иезекиля,
Нострадамуса, туманные откровения Евангелия, древних пророков! Ни черта не поймешь, а
значит - понимай в меру своего суждения о своей значимости. Знаете ли, интеллигенция не
примет имортизма...
- Потому, что все ясно?
- Да. И поэтому.
- А почему еще?
Сердце мое стукнуло чаще, подсказывая, что вот и приблизились к настоящей цели
визита-
- Самые смелые люди становятся трусами, - сказал он, - если у них нет строгих
установившихся взглядов. Потому Юса обречена. Но, к сожалению, обречены и многие из тех,
кто мог бы пополнить ряды имортизма. Их отпугивают предельный ригоризм, пуританство,
кальвинизм суждений, формулировок. Это умные и порядочные люди, но все еще по старинке
мягкие, аморфные, интеллигентные. Их отпугивают наши людоедские лозунги и цели.
Я поинтересовался с вниманием:
- Даже цели?
- Нет, - поправился он поспешно, - цели одобряют! Вы знаете, что одобряют, но они
не считают, что цели оправдывают средства. Это хорошие люди, не хотелось бы их терять...
Он умолк, все еще не решаясь сказать главное. Я молчал, не помогая и не останавливая.
Волнуется, иначе не допустил бы проколов, назвав тех людей аморфными. Аморфные
принимают любую форму, это опора любого общества, а эти вовсе не аморфные, пока что в
настороженном нейтралитете, за что спасибо тоже...
- Ценить людей, - выговорил он с трудом, - надо по тем целям, которые перед собой
ставят. Для меня сейчас цель... удержать этих людей в нашем лагере.
- Они в нашем лагере не были, - напомнил я.
- Да-да, - снова поправился он с великой поспешностью, - они только могли бы в нем
оказаться. Но я предвижу и то время, когда в наших рядах пламень начнет слегка подугасать...
это всегда случается с энтузиазмом, что не подкреплен чем-то более весомым, такова селяви.
Одни, конечно, останутся пламенными борцами на всю жизнь, это чегевары да хоттабы, другие
остановятся пофиделить, третьи и вовсе откажутся от экспорта имортизма, хотя в своей стране
от его принципов не отступят... Вот я, предвидя такое время... а оно наступит, вы сами
знаете!.. хотел бы... гм...
Холод вошел в меня с силой острого клюва айсберга, что пробил грудь "Титанику". В
сердце кольнуло болью, в глазах на миг потемнело.
- Говорите, - проговорил я безжизненным голосом. - Говорите, Иван Данилович.
- Вы понимаете, о чем я...
-Да, - ответил, я. - Но как человеку надо сказать вслух громко и отчетливо: "Я -
имортист!", чтобы стать им, так и вам надо сказать вслух, чтобы стать раскольником.
Он отшатнулся, шокированный:
- Каким раскольником? Я просто... просто хочу уберечь имортизм от будущих
неприятностей!
- Как? - спросил я в лоб.
Он слегка смешался, но мы сидим друг напротив друга, я не отвожу взора, он проговорил
с натужной бодростью:
- Я имею в виду, что наше могучее дерево имортизма даст две ветви. Просто обязано
дать!
- В смысле?
- Я имею в виду, - сказал он торопливо, - что одна ветвь будет более радикальная,
другая... гм... с человеческим лицом, как раньше говорили насчет гуманного коммунизма. Это
чтобы привлечь те слои, о которых я говорил. А то еще и тех, кого пугает непримиримость
имортизма!
Говорил он теперь ясно, уверенно, уже собравшись, смотрел мне в глаза, но в лице
оставалось нечто, заставляющее ожидать нового удара в спину. Странное ощущение, сидим
лицом к лицу, а жду удара между лопаток.
- Могучее дерево? - переспросил я. - Иван Данилович, где вы узрели дерево, да еще
могучее? Пока это еще росток... Правда, с дивным запахом и цветом, потому и потянулись
люди и народы, но затоптать еще можно... наверное. Вы собираетесь поступить как Эбн
Альсоди Сабай?
Он переспросил настороженно:
- Кто это?
- Один ученый раввин, - объяснил я. - Из иудаизма перешел в ислам, после чего
создал в нем особую веточку шиитов, что-то предложив толковать по-другому. Не иначе чтобы
привлечь все слои, которых пугала непримиримость ислама. Создать веточку ислама с
человечьим лицом? И вскоре ислам, расколотый на эти две ветви, начал борьбу внутри своей
партии, и... разом прекратилось исламское завоевание мира! Европа вздохнула свободно, ведь к
этому времени ислам уже захватил Испанию, весь Пиренейский полуостров, наступал на
франков, а Карл Великий... или кто там тогда был, отступал с боями чуть ли не до Киева... Еще
через пару сот лет, когда ислам совсем изнемог в той гражданской войне, началось
освобождение Европы от ислама. А кого спасаете вы, Иван Данилович?
Он вздрогнул, отшатнулся, глаза забегали, торопливо выставил перед собой ладони:
- Бравлин! Какие странные аналогии проводите!.. При чем тут ислам? Я хочу как лучше!
- Хотелось как лучше, - ответил я, - а получилось в штаны? Скажите честно, Иван
Данилович, что хотите? Я все-таки не верю, что вот так уж жаждете похоронить имортизм.
Он замотал головой:
- Бравлин, мне страшно вас слушать! Да я предан имортизму больше... больше вас! Я в
самом деле очень искренне жажду, чтобы в имортизм вошло как можно больше народу. В том
числе и... умеренные.
- Кого называете умеренными?
- Тех, того зовем слабыми. Умными, но слабыми. Кто понимает достоинства имортизма,
но у кого нет силы, чтобы вести достойный образ жизни.
Я подумал, кивнул:
- Понятно. Верю. А возглавлять эту ветвь будете, ессно, вы. Не так ли? Что вполне
достойно?
Он засмеялся, развел руками, я смотрел требовательно, он засмеялся громче, еще шире
развел руками, потом свел, затем снова развел, я не спускал глаз с его лица, и он наконец
выговорил с натугой, стараясь, чтобы выглядело весело и непринужденно:
- А разве это не будет только справедливо?
Я наклонил чуть голову, не сводя с него взгляда.
- Да, конечно...
Он явно воспрянул духом, глаза заблестели, спросил быстро:
- Так я начинаю разрабатывать? Э-э... некоторые смягчающие положения?
Я покачал головой:
- Сперва мы должны решить на собрании иммортбюро, нужно ли. Понимаю, вы все
равно можете действовать вопреки всем запретам, однако собрание проведем. И решение будет.
Его лицо вытянулось:
- Мы же понимаем, каким оно будет! Крепить ряды, бдить, не расслабляться, вовремя
пресекать заползающую заразу гуманизма... Нет, собрание поставит на мне крест.
- Так что же вы хотите?
- Вашей поддержки, - ответил он живо. - Если вы скажете, что необходима фракция,
где условия имортизма несколько смягчены, к вашему мнению прислушаются. Особенно если
скажете в кулуарах. В коридорах! А когда у нас будет хотя бы три-четыре человека, можно
выступать и на собрании, предлагая создать небольшую веточку...
Я сказал холодновато:
- Извините, Иван Данилович, я свое мнение уже сказал. Если у вас все...
Поднялся, не дожидаясь его ответа, он вынужденно встал, Я вышел из-за стола, наши
взгляды сомкнулись и тут же расцепились, отпрянув. Нам предстоит борьба, это чувствуем оба,
но ни он, ни я не хотим начинать эту борьбу прямо сейчас.
Слово "ислам" обычно переводят как "покорность", но можно перевести и как
"обязательство", что, на мой взгляд гораздо точнее. Принимающие ислам берут на себя
дополнительные обязательства, более тяжелые, чем окружающие их "простые люди" и
"простые народы". Те стонут и от более легких и понятных обязательств: работать, почитать
родителей, защищать семью, жить в мире с соседями... и даже от этих стараются избавиться,
куда уж брать на себя другие, дополнительные!
Но даже слова "покорность" не следует страшиться, если слово не вырвано из контекста,
а звучит целиком: "Я - хозяин своей воли и раб своей совести". Совсем другой смысл,
совсем...
Ну ладно, пусть будет "обязательство", это понятнее, то же самое, что и Завет, такая
аналогия все ставит на свои места. Вступавший в комсомол или в партию коммунистов тоже
принимал на себя обязательство быть лучше, чем окружающие его люди. А чтобы не было
иных истолкований, в Уставе Торы, Корана, Компартии четко прописано, что значит "лучше".
И в каждом предусмотрено строжайшее наказание даже за попытку раскола, за одну мысль о
расколе, это же означает гражданскую войну, это стоп всем победам...
В виски кольнуло, я с силой потер ладонями, машинально подумал о новой чашке кофе,
решил, что слишком быстро перехожу в стаз наркоманов, встал и прошелся по кабинету.
В кабинет тут же заглянула Александра:
- Господин президент...
- Что? - спросил я сердито.
- Ничего не случилось? - спросила она встревоженно.
- Господи, - вырвалось у меня, - да перестаньте шпионить! Я просто разминаю
бедные старые кости.
- На это у вас есть свой массажист, - отпарировала она. - Дежурит вместе с медиками
через две комнаты отсюда. Но могу и я... Ладно-ладно, только не бейте, уже исчезаю!
Дверь захлопнулась, я постоял в тиши, собираясь с мыслями. С исламом столкновение
начинается, кто бы подумал, и на этом идеологическом фронте. Аятоллы забеспокоились не
зря, имортизм начинает перехватывать у него лучшие ценности, присваивать. Как и
перехватывать самых фанатичных, но жаждущих прогресса бойцов.
- Мы вершина, - сказал я вслух, - вершина!.. Вершина. Бог говорит сам через наши
тела! Мы, которые говорим это, ближе к Богу, ибо он говорит с нами, зовет нас, ждет, чтобы мы
встали с ними и тоже начали работать...
Гений, вспомнилось чье-то, есть кровно осязаемое чувство короткости со всей Вселенною,
родства с нею. По сути, это понимание родства со Вселенной, с Богом и. делает человека
гением, а уж имортистом - наверняка.
На дисплее загорелся огонек, Александра спросила опасливо:
- Господин президент... если я не отрываю вас от великих мыслей, то, может быть,
примете премьер-министра? Говорит, ему назначено. Я проверила, в самом деле, он должен уже
сидеть у вас за столом и что-то докладывать...
- Зови, - велел я и предупредил: - Но есть не давай!
- А пить?
- И пить, - ответил я сердито. Подумал, сказал мягче: - Разве что твоего
патриотического сока... но не сразу, не сразу!
Часть третья
ГЛАВА 1
Медведев появился, как дрессированный медведь на велосипеде: грузный, в то же время
ловкий, с точными движениями, взглядом охватывающий пространство, в котором предстоит
выплясывать на велосипеде и без велосипеда. Я встретил на середине кабинета, так принято,
обменялся рукопожатием, поинтересовался:
- Подобру ли, поздорову?
- Спасибо, - ответил он, - знаете, господин президент, интересная особенность...
- В чем?
- На этот раз мир взялись спасать люди среднего возраста!
- А что в этом необычного?
Он покачал головой:
- Разве не заметили, кто обычно берется спасать мир? Либо подростки, "пока сердца для
чести живы", либо старики. Первые еще жертвенно-благородны и не обременены, а другие -
уже не обременены, уже вырастили детей, а то и внуков, теперь могут обратить благосклонный
взор и на человечество в целом, среди которого будут жить их внуки, правнуки, праправнуки.
Природа распорядилась мудро: подростков можно принести в жертву на благо вида, ибо они
еще не создали семей, а стариков уже можно, они уже выполнили свое прямое предначертание
по продлению и выращиванию рода.
Я кивнул, указал ему на стол с двумя стульями по обе стороны.
- Понятно, Игнат Давыдович, понятно. Среднему возрасту не до спасения человечества:
с головой в семейных заботах, в поддержании семьи, выращивании молодняка, устройстве его в
жизни? Спасать будет либо после того, как выпустит всех в полет и освободится, либо...
Я сделал паузу, Медведев сказал с медвежьим оживлением:
- Вот-вот, об этом "либо". Либо угроза нависнет такая реальная, что ее ощутит даже
средний возраст! И поймет шкурой, что если не спохватиться, оставить это пацанам i старикам,
то не для кого будет выращивать детей. Им жить придется на огромной помойке, заполненной
уродами, наркоманами, гниющими на ходу от СПИДа и других болезней двуногих.
Он по взмаху моей царственной длани послушно занял указанное место. Лицо стало
государственным, отрешенные от будничных дел, но вместе с тем донельзя торжественным, с
некой обреченностью, как будто вот сейчас он мне правду-матку прямо в мои бесстыжие глаза,
его тут же на плаху, но зато потом поставят всюду золотые памятники в полный рост, а меня
выроют из могилы, как Кромвеля, и вздернут на висе лицу.
- Господин президент, - сказал он осторожно, - мы как-то упустили за массой важных
дел одну мелочь, что вообще-то далеко не мелочь...
- Что это?
- Надо решать, что делать с винно-водочной продукцией.
- У вас какие-то проблемы? - спросил я.
- Да, - сообщил он. - Я тут подготовил некий проект закона о кое-каких ограничениях,
но на меня ка-а-ак набросились! Романовский, видите ли, полагает, что надо запретит! выпуск
водки, а вот коньяк оставить... именно тот оставить который он сам пьет, как лошадь, это я не
ябедничаю, это г сведению, пусть не брешет насчет умеренно... Леонтьев вообще говорит, что
лишь через его труп: по его словам, вся наша экономика держится на продаже водки... Вам
надо вмешаться, господин президент!
Он говорил, говорил, я смотрел на его круглое лицо и дрожащие от обиды губы, в черепе
вяло уплывали мысли о великолепном ходе Эбн Альсоди Сабае, что так мастерски остановил
наступление ислама, расколов его и заставив обе половинки враждовать чуть ли не до всеобщей
гражданской войны, а взамен пришла странная мысль, которая никогда меня не посещала. Вот
сейчас, когда я президент огромной страны, тем более - имортист, я должен понять и охватить
всю ситуацию в целом. Почему человек пьет? Не потому ли, что человек - единственное
существо, которое осознает, что существует? И что оно - смертно. Уже это способно
наполнить таким ужасом, что человек тут же свихнется, если сразу же не приложится к бутылке
и не затуманит мозг до полного затемнения. Но и помимо мыслей о смерти, до которых
додумываются совсем немногие, всем приходится думать о будущем, чего никогда, понятно, не
делают рыбы, птицы или даже высшие приматы. Никто не планирует, что будет делать, как
поступать, реализовывать задуманное. Это совсем новое явление - думать, природа его
только-только изобрела. Брака много, чуть ли не вся популяция, за немногими-исключениями,
должна идти в брак, но современная медицина спасает даже безголовых уродов, а гуманность,
мать ее, позволяет глушить и туманить мозг остальным, хотя, по миллиардолетним законам
природы, туманщики деятельности мозга должны отбраковываться точно так же, как
отбраковываются смертельно больные и нежизнеспособные.
Ладно, поможем природе, совсем изнемогает, ибо человек, тварь ленивая и дрожащая,
всегда находит способ обойти запреты и залезть в лужу еще глубже и грязнее вчерашней.
Сумели же партийцы ислама, спаянные железной дисциплиной, принять запрет на алкоголь? С
завтрашнего дня обнародуем запрет на пьющесть. По крайней мере, сможем это сделать. Вон в
США вводили сухой закон, в России дважды или трижды... Правда, сейчас можем поступать
жестче. Теперь не старые времена слюнявой демократии, сейчас США бомбит суверенную
страну, не считаясь ни с какими международными комиссиями, а все остальные молчат в
тряпочку. Так что будем делать то, что надо, а не то, что народ хочет. Для начала изымем из
бытия всех алкоголиков, что на учете. Это припугнет просто пьяниц и послужит
предостережением обычным пьющим. И заодно еще разок напомним, что человеческий мусор
оставим в прошлых веках, в новый мир не потащим.
- Что скажете, господин президент?
Я очнулся, выныривая из горячечных мыслей, что становились все злее и злее, где в
красочных видениях я весь этот мусор просто закапывал живыми в землю, чтоб, значит, хотя
бы на удобрения сгодились.
- Давайте, - предложил я, - сперва определим отношение к алкоголю. Само
стремление к нему - естественная и нормальная реакция животного организма на
возникновение разума. Было так удобно и уютно жить на одних инстинктах, и вдруг человек...
вычленился из мира! И увидел с ужасом, что мир огромен, необъятен, а человек в нем жутко
одинок. И человек за все отвечает. В ответе, значит. Когда он в стазе животного, то он ни за что
не отвечает, ни о чем не заботится и, главное, не планирует своего будущего. А человек обязан
думать о будущем, планировать и, самое ужасное, отвечать за свои поступки. Даже человек
разумный и непьющий предпочитает, чтобы его жизнь планировал начальник на работе, жена,
теща, Советская или иная власть, армия, ГАИ... против всего этого он будет, ессно,
возмущаться, но еще хуже для него, если право решать предоставят ему. Или он хотел бы
получить себе такое право, как выговаривает себе уже несколько веков русская интеллигенция:
все критиковать, но ни за что не отвечать, всех судить, но самой оставаться неподсудной.
Он сказал с неудовольствием:
- Все-то вы, господин президент, не упускаете случая лягнуть русскую интеллигенцию!
А ведь и сами...
- Что-о-о?
- И сами, - продолжил он бесстрашно, - русский интеллигент!
- Я иморт, - ответил я мрачно. - Этим все сказано. Так вот, возвращаясь к стремлению
к алкоголю, можно сказать, что это естественная реакция и желание вернуться в прежнее
доразумное состояние. Но природа не случайно выпустила огромное количество особей со
способностью к разумной деятельности...
Медведев перебил:
- Простите, вы сказали, со способностью...
- Да, верно. Мы пока что лишь наделены способностью к разумной деятельности, но
пока еще не самой разумной деятельностью. Пока что идет отбор, пока что из миллионов
особей только единицы готовы вступить в мир будущего. Потому мы сейчас просто обязаны
помочь эволюции удалять экземпляры, что стремятся к доразумности. Всех, увы, не перебить,
да и рискованно - можем остаться на обезлюдевшей земле, - но начинать все же надо.
Прежде всего следует начать с полных алкоголиков, а это прижучит просто пьяниц. Когда
возьмемся за пьяниц, спохватятся и перестанут пить всякие там, кто пропускает рюмочку перед
обедом.
- И останутся одни иморты?
Я усмехнулся:
- Я говорю про общие тенденции. Вытаскивать трусливого человека из доразумности
очень трудно. В этом завидую исламу. Там просто - нельзя! Кто пил - тех перебили тысячу
лет назад. А нам придется начинать с агитации... за которой будут стоять лагеря и службы
ликвидации. Никаких лечебниц по вытягиванию спившихся животных к человеческому
уровню! У нас свобода: хочешь - пей, хочешь - нет. И тот, и другой отвечают за свои
поступки.
Он смотрел на меня с прежним напряжением:
- Господин президент, вы мне ответили как философ. А теперь скажите то же самое как
президент.
Я сказал терпеливо:
- Если какой человек не в состоянии выдержать бремя сознания бытия, бремя
разумности, то надо ему помочь расстаться с разумом и, конечно, с жизнью. Неразумные быки
или коровы нужны сельскому хозяйству, но кому нужен человек-идиот?.. Подготовьте запрет
на все дурманящее мозг. Кто не может без страусиности, того в расход. Здесь я выражаюсь
ясно?
Он несколько раз торопливо кивнул, не сводя с меня настороженного взгляда:
- А как запрет на выпуск алкоголя?
- Начинайте с сокращения, - посоветовал я. - Иначе начнут пить политуру и грызть
замазку с окон. И одновременно разверн
...Закладка в соц.сетях
