Жанр: Научная фантастика
Имортист
...ем, мы все читали вашу программу.
Вертинский усмехнулся с торжеством:
- Теперь понимаете, что читали недостаточно внимательно? Я вздохнул, взглянул на
часы.
- В котором часу заседание правительства?
Волуев сказал педантично:
- Правительства больше нет. Премьер-министр Медведев передал мне для вас просьбу
об отставке.
- Почему не лично? - спросил я. - Ладно-ладно, я не говорил, что знаю все тонкости.
Во всяком случае, придут все?
- Я оповестил всех, - уклончиво ответил Волуев, - кого вы внесли в список. А уж что
решат для себя господа министры...
- Посмотрим, посмотрим, - ответил я с той же многозначительностью, хотя сердце
упало.
Нужно бы, мелькнула трусливая мысль, конечно же, сперва провести встречу с силовыми
министрами. Силовые и есть силовые, на силе вся цивилизация, все общество, даже если оно ах
какое культурное, изысканное и даже русскоинтеллигентное. На силе или угрозе применения
силы. От силовых министров в первую очередь зависит, удержусь у власти или же слечу вверх
тормашками. Однако стратегически неверно встречаться с ними первыми. Оппозиция сразу
заявит злорадно, что имортизм опирается на штыки, а это слишком пакостное обвинение. И
хотя все на свете опирается на штыки, вон США любое свое решение продавливает только
крылатыми ракетами или угрозой их применения, однако как-то сумели внушить одураченному
миру, что их штыки - это не штыки вовсе, а вот в России все только штыки, хамство, грубость
и полнейшая косорукость, из-за чего русским давно пора как-то исчезнуть, самоустраниться,
перестать существовать, чтобы более цивилизованные народы заняли эту территорию...
Как же, сказал я зло, так вам мусульмане и дадут ее занять. Опасно мечтать так... незрело.
- А на завтра договоритесь с силовиками, - распорядился я.
Волуев вскинул брови, в запавших глазах мелькнули искорки.
- Не рано?
- Понимаю, - ответил я, - но часть реформ надо начинать с них.
- Хорошо, господин, президент. Завтра в двенадцать вам будет удобно?
Я подумал, покачал головой:
- Лучше бы пораньше. Часов в девять. Они к этому времени проснутся?
Он кивнул, скрывая улыбку:
- Лишь бы вы проснулись, господин президент. Казидуб и Мазарин - жаворонки, а
Ростоцкий приучил себя вставать рано.
- Прекрасно, - сказал я. - Тогда согласуйте с ними...
- Лучше не согласовывать, - сказал он со значением. - Пусть сразу ощутят, что новый
президент будет президентом, а не... другим человеком.
- Понимаю, - сказал я снова. - Тогда на девять. Без опозданий. Но и мое время
распределяйте так, чтобы времени хватило поговорить с ними с толком и с расстановкой.
- Все будет сделано, господин президент, - ответил он. - Это моя работа.
А ведь он в самом деле без политических амбиций, мелькнуло в голове. Счастлив, что
умеет управлять сложнейшей канцелярией, что дураки-президенты меняются, порой вовсе
мелькают, как спицы в колесе, а он не дает развалиться государственному аппарату
управления...
- Вы хорошо работаете, - произнес я голосом крупного деятеля и отца народов. -
Хорошо работаете, Антон Гаспарович!
Он церемонно поклонился, бросил быстрый взгляд исподлобья:
- Желаете взглянуть на зал, где будет проходить совещание?
- Желаю, - ответил я. - Вы правы, я ни хрена не запомнил из того, что мне говорили
при передаче дел. Или почти. И в лабиринте помещений могу запутаться.
- Прошу вас, сюда...
Большой зал - не церемонный Георгиевский, где все в золоте и прочих атрибутах
пышности прошлых веков, здесь все строго, чинно, настраивает на работу.
В большом рабочем кабинете стол длинной подковой с сильно вытянутыми дужками, это,
по сути, один стол, мое кресло на вершине подковы, остальные расставлены через равные
промежутки. Еще мой предшественник велел установить у каждого на рабочем месте по
ноутбуку с дисплеем максимального размера, вот они выстроились, как солдаты
нанотехнического века, непривычные в таком архаическом здании, толстые провода тут же
уходят в столешницу, эти ноутбуки с места не сдвинуть, да и служат только экранами, да и
вообще я не уверен, что министры умеют ими пользоваться, но хотя бы можно не передавать
листки по рядам, как в сельском клубе.
Я обогнул стол, у окна остановился и слегка отодвинул штору. Во двор Кремля въезжают
черные мерседесы, вольво, даже джипы с затемненными окнами, словно прибыли крестные
отцы. Охрана привычно занимает места, двери распахиваются, словно у огромных
металлических жуков оттопыриваются жесткие надкрылья, появляются сильные, уверенные
люди, налитые энергией, настоящие хозяева жизни, племени, подлинные вожаки, всегда
готовые к схватке за кормушку, за власть, за самок, за расширение ареала для размножения.
Волуев не сдвинулся с места, он наблюдал такое сотни раз, и сейчас, понимаю,
внутренним взором видит, как из машин выходят, словно из боевых доспехов, эти волосатые
самцы, поводят по сторонам налитыми кровью очами, из-за неплотно стиснутых зубов рвется
предостерегающее рычание, а самцы помоложе тут же становятся в позы подчинения.
Это все еще гусеницы, мелькнула горькая мысль, толстые зеленые гусеницы. Хоть уже
пару раз перелинявшие, а кто и три, но все еще гусеницы с простейшими гусеничными
ценностями. Вся беда в том, что я их прекрасно понимаю, у меня самого были все те же
ценности. Вообще-то, всякий, сколько бы линек ни прошел, понимает всех тех, у кого эти
линьки впереди. Но тот, кто не прошел ни одной, понимает только нелинявших. Кто перелинял
один раз, понимает уже два стаза: долиньковых, линьковых, но не понимает тех, кто перелинял
большее количество раз.
Конечно-конечно, от тюрьмы, сумы и линьки зарекаться нельзя: может быть, мне
предстоит еще линька. Но знаю и то, что пока еще не встретил человека, интересы и ценности
которого бы не понимал. А это значит, никто не линял больше меня. Из тех, с кем я общался.
Хлопали дверцы, машины отъезжали на расчерченные квадраты, а хозяева жизни
обменивались рукопожатиями, кто-то даже обнимался, останавливались поговорить, кто-то
сразу направлялся по ступенькам в отныне мою резиденцию. Что-то не чувствую в себе такой
вот крутости, мощи, ауры вожака, а я ведь сейчас занял место вожака вожаков!
Хотя, конечно, я занял его не благодаря мощи и напору, как обычно захватываются места
у рычага или кормушки, а с помощью простой идеи, что мы, сильные и здоровые, должны
отбросить этот ложный стыд демократов...
- Что-что? - переспросил голос за спиной. - Или это вы, простите, репетируете
тронную речь?
Я оглянулся. Волуев поклонился, будто лебедушка на хрустальной глади озера, ему бы
только подносы носить с тремя рядами наполненных до краев рюмок, ни одна капля не
прольется. Он снова чуть поклонился, перехватив мой взгляд, но в глазах прыгают непонятные
искорки.
- Пытаюсь определить для себя суть демократии, - ответил я.
- А классические определения вас не устраивают?
- Где демократы сами о себе? Вроде того, что обожают повторять наши идиоты:
"Демократия - плохой способ управления, но все остальные - еще хуже"?
- Да, угадали.
- Мы уже не демократы, хоть и вышли из... народа, как говорится. По мне, демократия
- это естественное для культурного и благородного человека чувство стыда перед менее
умным и талантливым. Короче, сильного перед слабым. Ситуация, возведенная из быта до
государственной политики. Когда аристократ приглашает своего кучера к себе за стол и
старается не морщиться, а даже улыбается, когда тот жрет, чавкая и вытирая жирные пальцы то
о скатерть, то о рукав аристократа, а пилот скоростного пассажирского лайнера, чтобы не
обидеть простого человека из пассажиров, пускает его порулить...
Волуев сказал с нервным смешком:
- Вот-вот!.. Именно порулить. К сожалению, при демократии, даже кому вести самолет,
выбирают голосованием. Или по очереди, чтоб никому не обидно. А умеешь водить самолет
или только оленей - неважно... Господин президент, я распорядился господ министров
проводить именно в этот зал. Если хотите, можно всех переместить в малый, хоть там и
тесновато...
- Намек понял, - ответил я. - Давай, в самом деле, сдвинемся куда-нить.. А то стоим,
как слуги, ожидающие хозяев. Еще не так поймут.
- Именно так и поймут, - заверил Волуев. - Сюда, господин президент... Вот здесь
комната отдыха для президента.
Он вошел вслед и захлопнул дверь. Достаточно просторно, есть стол, три кресла, кушетка,
дверь в туалет и ванную, а также еще одна дверь, наверняка запасной выход. На столе
открытый ноутбук, большой жэкашный экран на стене, напротив стола.
- Ого, - сказал я. - Ив моем кабинете такая комнатка, и здесь?
Волуев скупо усмехнулся:
- Иногда, когда дебаты сильно затягиваются, господин президент может... уединиться.
Здесь вот туалет, душ. Видите? Простенько, но со вкусом. А один из предыдущих президентов
держал здесь особый шкафчик с водочкой. И очень часто во время заседаний... э-э...
уединялся, после чего выходил весьма повеселевшим.
- И не делился, - укорил я.
Слышно было, как зал постепенно заполняется гулом, голосами, слышен топот могучего
стада. Я выждал чуть, предложил с неловкостью:
- Пойдем, не будем заставлять их ждать.
Он взглянул на часы:
- Минутку, господин президент. В вашем деле многое зависит от мелочей. Даже если вы
свободны, не показывайте этого. Президент всегда занят великими делами!.. Опаздывать
сильно тоже не стоит, но у вас еще три минуты в запасе.
- До заседания?
- Нет, до выхода президента. Это, знаете ли, тоже не просто.
Не спрашивая разрешения, коснулся кнопки на клаве ноутбука. Вспыхнул головной экран,
камера высветила большой зал. Я поморщился, словно бы подсматриваю, но, с другой стороны,
я сторонник внедрения телекамер всюду: на перекрестках, в супермаркетах, школах, на
стадионах, у входов в метро, так что можно, можно.
Лица этих людей, командоров отраслей хозяйства всей страны, уже знаю по теленовостям,
но сейчас всматриваюсь заново, с напряжением и тревогой, с этими людьми работать... если
решу работать, или же этих людей надо отстранять, что тоже непросто, я человек мягкий и
всячески избегаю конфликтных ситуаций.
- Основных министров вы знаете, - сказал за моей спиной Волуев, - ну там
Медведева, Удовиченко, Леонтьева... они часто мелькают по жвачнику.
Я выловил взглядом Медведева, премьер-министра, крупного, с массивным дагестанским
лицом, тяжелой нижней челюстью и коротенькими редкими волосами, почти не скрывающими
залысины. Крупный нос, крупные глаза, толстые губы, выступающие скулы. Весь массивный,
но это заслуга широких костей, а не накопленного жира, я невольно прикинул, что его череп
вряд ли расколешь одним ударом молота, как пытались когда-то с вырытым из могилы черепом
Эгиля - песнопевца и великого викинга. Хорошее лицо: грубое, сильное, внушающее доверие,
хотя смотрит без улыбки, оценивающе.
А вот Леонтьев, весь в широчайшем смайле, даже красный галстук улыбается, однако же
что-то в нем такое, предостерегающее, мол, пальца в рот не клади, откусит, неважно, союзник
или соперник.
- Министр финансов, - произнес Волуев, правильно истолковав мой взгляд. -
Леонтьев Леонид Израилевич. Умен, ряд теоретических работ, высоко оцененных на Западе.
Десять лет прожил в США...
- А этот вертлявый с ним рядом?
- Шмаль Панас Типунович - министр труда. Его недавно назначили, запомнить трудно.
Министров труда меняют что-то больно часто... К ним подошел Безруков - зам
премьера-министра...
- Этого знаю, - сказал я, поправил себя: - По телевизору видел.
- И Удовиченко, видите, какой красавец? Говорят, в отпуске побывал на Западе в
закрытом центре омоложения-
Я посмотрел на него с удивлением:
- Ну и что?
- Да как-то... Не принято, чтобы мужчина так уж следил за своей внешностью. Вон там в
уголочке сиротливо остановился Крутенков Тихон Ульянович - министр энергетики. Видите,
в больших очках? Прекрасный работник, исполнительный, без амбиций... Чеботарев -
тишайший рыбовик, Желуденко - это все наши недра, флегматичный по натуре, острить не
умеет и шуток не понимает, но память у него абсолютная, работу делает, как никто...
- А этот худой и вытянутый, как цапля? Чем-то болеет? Лицо его знакомо...
Волуев скупо улыбнулся:
- Его недавно показывали по телевизору. Скандал был. Больно желчный, умеет ответить
так, что даже ведущие теряются... Шторх - министр нефтеперерабатывающей
промышленности. Вот к нему подошел Грабовский - министр путей сообщения. Работает
недавно, но сумел наладить работу, как не делали уже лет двадцать...
Он быстро называл и называл фамилии, имена, давал быстрые характеристики, как в
отношении работы, так и чисто житейские: эксцентричен, капризен, взрывной,
раздражительный и так далее, а я смотрел па экран, как они все входят по одному и парами,
иногда мелкими группами, большой зал сразу стал тесным. Нет, в состоянии вместить и в
десятки раз больше, но... обычных людей, а это... это вожаки. Могучие, матерые, у каждого
свое стадо. Все стали вожаками благодаря собственной мощи, заставили других признать их
власть, сейчас же входят с улыбками на крупных лицах, но у каждого внутри готовность к бою,
к защите своего стада.
И не только к защите, мелькнула мысль. Каждый из вас готов увести стадо другого. Это у
всех лидеров в крови, это понятно, тут бы мне самому не сплоховать, я же лидер... э-э...
несколько другого плана.
Эти вожаки, министры, даже внешне отличаются от людей, которых встречаешь на улице,
в городском транспорте, в супермаркетах. Там все какие-то мелкие, даже строительные
рабочие, которым по должности положено играть мускулами, худосочные дохлики в сравнении
с Медведевым, Безруковым, его замом, или Удовиченко, вице-премьером. Если выставить сто
министров против ста рабочих, строящих метро, то министры задавят их, как немощных котят.
То же самое и с депутатами Госдумы: быки, как на подбор, а если и увидишь где заморыша или
даже женщину, то, понятно, чтоб не обвинили в расизме...
В сторону телекамеры повернулся Леонтьев, министр финансов, я перехватил его
внимательный взгляд, невольно отшатнулся. Леонтьев похож на капитана бейсбольной
команды: крепкий, накачанный, с прекрасным загаром и белозубой улыбкой по триста баксов за
зуб, рукопожатие энергичное, крепкое, полгода назад я бы сразу поставил на нем жирный
крест: чересчур следит за собой, картинный политик, у любого, увы, всего двадцать четыре часа
в сутках: сколько потрачено на бег трусцой и тренажерные залы - столько украдено от всего
остального. Политике же, как и любви или искусству, надо отдаваться полностью... лишь
недавно узнал, что загорает под лампой, а распускает слухи, что лето проводит на модных
курортах, примерный семьянин, что значит - на жену внимания не обращает, но поддерживает
слухи, что все по бабам, все по бабам, такие нам почему-то интереснее и симпатичнее, с утра до
поздней ночи в министерстве, даже выходные и праздники, но, по слухам, что распустил о себе
сам же, живет на две, даже на три семьи.
- Пора, господин президент, - произнес Волуев. - Но не лучше ли...
Мы вышли через заднюю дверь, там недвижимо сидит скромный мужчина с черным
чемоданчиком на коленях, по другую застыл работник охраны, настолько широкий, словно три
боекомплекта надел один на другой.
Я остановился перед дверью.
- Кстати, там, в моем кабинете... Нет, в комнатке отдыха, что за кабинетом, сидят
четверо из моей старой команды. Пригласите их со мной.
Волуев вскинул брови:
- В качестве... кого?
- В качестве моих людей, - отрезал я, слегка подпустив в голос железа.
Он чуть повел головой, один из незаметных служащих тут же сорвался с места.
Вертинский, Атасов и Седых появились буквально через минуту, сильно встревоженные. Седых
сказал издали:
- Тимошенко ушел знакомиться с архивами... Но его, догадываюсь, приведут, приведут.
Что-то случилось?
- Будете командой поддержки, - ответил я.
- В смысле? - переспросил, не поняв, Седых.
- Что, не видел, как орут болельщики на стадионе? А девочки в красных юбочках
пританцовывают?
- А-а-а, - сказал Седых, - это мы с удовольствием. Еще и споем, если надо.
Атасов перекрестился:
- А я уж решил, что нас в расход.
Мы прошлись по недлинной дуге, заходя с парадного входа, передо мной распахнули
дверь, я вошел, сдерживая дрожь и улыбку на лице. Министры обернулись в мою сторону, я
величественно и вместе с тем дружески повел дланью в сторону огромного стола:
- Прошу занять места.
ГЛАВА 4
На столе нет кувертных карт, пусть садятся по-старому, ничего не хочу менять в таких
мелочах. Сам без торопливости, хотя привык двигаться быстро, подошел к креслу во главе
стола и опустился на сиденье. Все нужно проделывать неспешно, это не только придает
величавость, но, главное, дает возможность успевать обдумывать быстро меняющуюся
ситуацию, придумывать контрловушки.
Вертинский, Атасов и Седых скромненько заняли места у окна как можно дальше от
стола. Там, по-видимому, садятся какие-то мелкие служащие из эскорта.
А эти министерские слоны и медведи рассаживаются, как и я, тоже без торопливости,
прощупывая взглядами меня, слишком уж молодого, себя ощущают одной дружной и
сплоченной стаей. И потому, что уже определились с иерархией, и потому, что появился новый
зверь в стае, который претендует на то, чтобы быть вожаком. Но одно дело победить на
выборах, другое - завоевать авторитет здесь, среди себе подобных.
Я не подобен вам, произнесло во мне отчетливо, и я сказал неожиданно легко:
- Дорогие друзья! Знаю, большинство из вас поддерживало моего соперника на выборах.
Думаю, лишь из неверия в победу партии имортистов, а не потому, что вам не нравятся наши
цели. Так что считаю вас союзниками, сторонниками, единомышленниками. И, ориентируясь
на это, ожидаю плодотворной работы. До сего дня правительство было озабочено, как
удержаться у власти и успеть нахапать побольше, а все население, даже высший слой, жили по
принципу: после нас хоть потоп, мир летит в пропасть, остановить никак, гуляй же, Вася, пока
можно, люби, покуда любится, хватай, пока хватается...
Они слушали внимательно, но я видел на их лицах ожидание ответа на самый главный
вопрос: разгонят или нет? Или даже: будут сажать, даже расстреливать тех, кто нахапал,
пользуясь служебным положением? Про имортистов ходят самые страшные слухи, а виселица
на Красной площади показала, что самые страшные слухи - еще не самые страшные...
- Расстреливать не будем, - сказал я, - будем вешать хапальщиков и взяточников. Но
что нахапано до сегодняшнего дня, увы, то нахапано. За это отвечает мой предшественник. Но с
сегодняшнего дня - виселица без замены штрафом или укоризненным покачиванием головы.
Плюс - полная конфискация всего имущества. При нынешней системе отслеживания платежей
не помогут и все племянники, на которых счета и виллы. Все окажутся на улице с протянутой
рукой. Запомнили? Собственно, это основное, что я хотел сказать. Во всех помещениях будут
установлены видеокамеры, что зафиксируют все-все. Предупреждаю, наблюдение будет
вестись и дома, и на улице. Увы, приходит новый мир, когда все тайное становится публичным.
Если кто желает покинуть службу, не соглашаясь с подобными условиями работы, никто не
осудит. Хотя вы понимаете, тотальное наблюдение входит в быт вне зависимости от
общественного строя...
Говорил и видел в глазах у кого восторг, таких двое-трое, и то много, явно примешано
что-то помимо имортизма, у остальных же либо тщательно упрятанный страх, либо
откровенное неверие, что удержимся больше недели. А то и уже завтра придут на службу, а им
скажут со смехом, что никаких имортистов или ваххабитов нет и не было, мало ли что снилось,
можно снова разворовывать казну, брать взятки, наслаждаться полной властью над
беспомощностью существ, заполняющих страну...
- Чтобы была ясность, - добавил я, - скажу, что кару за нахапанность решили
установить с сегодняшнего дня вовсе не из милосердия. Просто нужна четкая дата. Если
отодвигать ее в прошлое, то неясностей слишком много.
- Совершенно верно, господин президент! - угодливо поддакнул Шмаль, министр
труда, понимая, что даже самая грубая лесть все равно нравится даже женщинам, а мужчины
настолько грубые твари, что одну лишь грубую и улавливают. - Имортизм под вашим
руководством и даст нам всю необходимую ясность. Глаза, так сказать, откроет.
- Мы вошли в двадцать первый век, - сказал я, стараясь никак не реагировать, ибо за
моим лицом следят, если решат, что мне лесть понравилась, такое начнется, - век высоких
технологий и бурной ломки социальных отношений. Но структура власти до смешного
копирует старые отжившие системы. При имортизме, естественно, все меняется... Нет-нет, все
остаетесь на своих местах и продолжаете работу. Но отныне учреждается Высший Совет
Имортов. Это власть, так сказать, над властью. Высший Совет - прежде всего духовные
лидеры. Они всего лишь намечают направления, куда. должно двигаться общество, намечают
цели. Вы же - руководители отраслей: военной, сельскохозяйственной, научной,
преподавательской и всего-всего, что делается, изобретается, выкапывается из земли или
зарывается в нее же.
Кроме того, - сказал я почти с некоторым злорадством, - предусмотрено создание
Высшего Совета... не из имортистов. Если хотите - Совета Мудрецов. Как вы понимаете, в
него ну никак не войдут столь любимые народом клоуны и ведущие телешоу. Сочувствую
населению, однако в Совет приглашены крупнейшие ученые. У этого Совета лишь функции
советника президента, однако члены этого Совета в немалой степени будут определять облик
нашей страны. Да, да, придется жить по уму. А для потехи, как уже сказано, - час. Час, а не
все время.
В помещение вошли техники, начали устанавливать скрытые видеокамеры. Я смолчал,
что еще более скрытые, что пишут непрерывно день и ночь, установили три дня тому, и кое-что
интересного уже насобирали. Как и то, что некоторые чиновники приходили тайком и что-то
добавляли в бумаги, что-то изымали.
Волуев скромно примостился спиной к окну за отдельным столом. Там, по идее, должен
сидеть секретарь во время подобных заседаний, дабы всегда под рукой с нужной справкой,
ссылкой, данными, но Волуев настолько завалил его своими бумагами, папками, заставил
телефоном с массой дополнительных функций и всякими канцштуками, что хрен его оттуда кто
выгонит. За спиной синие шторы, красиво гармонизующие с коричневой мебелью, тонкие и
элегантные, а плотные коричневые раздвинуты, так что от окон проникает некоторый свет.
В особых случаях, как я слышал, могут повесить еще и красные шторы, но что за случаи, я
не удосужился спросить.
Справа от меня Медведев, он премьер-министр, это его место, пока я не решил, есть ли
необходимость перетасовать министерскую колоду.
- Кто-то, - продолжал я, - напуганный приятным новшеством, предпочтет уйти в
частный бизнес, это его право. Но и там, предупреждаю, будет контроль. Наступает век,
повторяю, когда видеокамеры будут везде.
Ничто не дрогнуло в их лицах, это для простолюдинов приход тотального наблюдения -
новость, а эти такие новинки прогресса отслеживают заранее, готовы, уже вырабатывают
систему знаков, ее видеонаблюдение не заметит или хотя бы не сможет использовать в качестве
обвинения. А пока, чтобы затормозить, купленные ими журналисты везде кричат о нарушении
священных прав простого человека, о недопустимости вторжения в частную жизнь и о том, что
лучше не заметить одного террориста, тайком изготовляющего в центре Москвы атомную
бомбу, чем подсмотреть частную жизнь десяти ни в чем не повинных граждан.
В груди сдавило, а затем что-то озлилось внутри меня, ожесточилось, я проговорил с
неожиданной для себя твердостью:
- При демократических режимах в. подобных случаях принято правительству в полном
составе уходить в отставку. Мол, хороших специалистов президент снова призовет обратно. Но
в России и демократия особая: никто в отставку не подаст, а попытайся вас отстранить - по
гаагским трибуналам затаскаете... Но чтобы не было двусмысленностей, объявляю, что все вы
с этого момента свободны от своих обязанностей. Это поможет вам свободнее высказывать
свои взгляды. И вообще - резать правду-матку мне в глаза, какой я замечательный и какой
чудный режим пришел к власти.
Настоящие царедворцы, никто не дрогнул лицом, только глаза у некоторых беспокойно
задвигались, да Медведев сжал громадные кулаки. Остальные молчат, как пленные партизаны.
И хотя программу имортистов знают, но хотят сперва вызнать, насколько серьезно победители
будут следовать предвыборной чепухе.
Телеоператоры прошлись по кругу, снимая начало заседания, Волуев сделал им знак
удалиться. Они сделали вид, что не заметили, телекамеры нацелены на государственных мужей,
лица у всех строгие и значительные. Волуев шикнул, погрозил пальцем, операторы поспешно
убежали, приседая под тяжестью телекамер и причиндалов.
- В общем, - продолжил я, как только захлопнулась дверь, - я всех вас знаю, как знает
любой гражданин России. Практически все вы - хорошие работники, но я не знаю, как вы
работали при другом режиме. А сейчас давайте знакомиться заново.
Они поднимались по одному, представлялись, и каждый, я видел это с раздражением и
злостью, старается произвести как можно более благоприятное впечатление на меня и
окружающих, излучает доброжелательность, уживчивость, готовность прислушаться к мнению
собеседника и тут же в корне изменить свою точку зрения...
Я слушал внимательно, как слушают и Вертинский, Седых, Атасов. Дождавшись конца
представления последнего, министра финансов Леонтьева, я кивнул в сторону имортистов:
- Господа Вертинский, Седых, Атасов. Вы будете удивлены, но они не рвутся к постам,
кресел занимать не желают... Правда, они привели меня к этому креслу, потому право на часть
пирога имеют, верно?.. Пока что они будут присутствовать на заседаниях в качестве советников
и наблюдателей. Возможно, кому-то из вас придется уйти, тогда заменю кем-то из них... Если,
конечно, уговорю. А теперь давайте поговорим о ситуации в стране.
Шмаль сказал живо:
- Скажу за всех, что при иморти
...Закладка в соц.сетях
