Жанр: Научная фантастика
Имортист
Юрий Никитин
Имортист
Странные романы - 0
OCR Fenzin
"Никитин Ю. Имортист": Эксмо; М.; 2003
ISBN 5-699-04359-4
Аннотация
Чем больше вижу аннотаций, тем больше убеждаюсь: пишут их люди, книг не читавшие.
Более того, книги ненавидящие и не желающие их брать в руки. Марсиане какие-нибудь.
Инопланетяне, старающиеся отбить охоту у человечества читать. Ибо пока читаем - люди.
И зеленым человечкам не поддадимся. Как и розовым слонам.
Потому - не читайте аннотации. Читайте книги.
Юрий НИКИТИН
ИМОРТИСТ
Предисловие
Одна из великолепнейших бомб для разрушения любого строя и самого общества -
юмор, стеб, приколы. Такая бомба - удивительная, долго действующая, с тяжелой степенью
радиации плюс бактериологического заражения. Человек, приобщившийся к шуточкам, вдруг с
несказанным облегчением понимает, что вообще-то вышучивать и высмеивать можно все:
дураков, умных, женщин, правительство, попов, религию, армию, понятия целомудрия и
верности, словом - все-все.
А вышутив, постебавшись, и сам начинаешь относиться к этим "священным"
обязанностям, как то: служить в армии или переводить старушек через улицу, со здоровым
скептицизмом. То придумали сурьезные неулыбчивые люди, что значит - ограниченные, а вот
я, остроумный, замечающий несостыковки, могу послать эти обязанности туда, где им и место,
то есть далеко-далеко. Я - выше всяких обязанностей, вот я какой крутой и независимый, аж у
самого дух захватывает от собственной смелости ума, раскованности и дерзости мысли.
Но еще старик Аристотель сказал: "Привычка находить во всем только смешную сторону
- самый верный признак мелкой души, ибо смешное лежит на поверхности". Мудрый Ж.
Жубер добавил: "Выставить в смешном виде то, что не подлежит осмеянию, - в каком-то
смысле все равно, что обратить добро во зло".
Наш Гоголь, который сам начинал с приколов и шуточек типа "Майской ночи", да и
"Ревизор" или "Мертвые души" - тот еще стёб, заметил очень-очень деликатненько:
"Нужно со смехом быть очень осторожным, - тем более, что он заразителен, и стоит
только тому, кто поостроумней, посмеяться над одной стороной дела, как уже вслед за ним те,
кто потупее и поглупее, будут смеяться над всеми сторонами дела".
Свою оценку безудержному приколизму дали Катулл: "Нет ничего глупее, чем глупый
смех", Лабрюйер: "Склонность к осмеянию говорит о скудости ума", Ницше, как всегда,
предельно резок: "Когда человек ржет от смеха, он превосходит всех животных своей
низостью", а Ф. Честерфильд оскорбительно вежлив: "Частый и громкий смех есть признак
глупости и дурного воспитания", но мы ведем свое мышление от Вольтера, великого
осмеивателя, приколиста, ржуна, который сумел сокрушить тиранию и все такое...
Этот самый Вольтер сказал пророчески: "Что сделалось смешным, не может быть
опасным". Добавим - вообще не только опасным, но вообще ничем не может быть, а если и
вынырнет из дерьма, в котором мы его утопили, то мы его снова туда со здоровым
подсказывающим за кадром гоготом... Не только тиранию луев, но и верность, честь, любовь,
дружбу, преданность, отвагу...
Самый серьезный удар любой стройке, будь это строительство коммунизма или железной
дороги, наносят разлегшиеся на зеленой травке бездельники. Они, наблюдая за работающими,
отпускают колкие шуточки, а те, усталые и думающие о Деле, не могут ответить достойно,
голова и руки заняты, злятся, из-за чего выглядят еще потешнее, и здоровый гогот победно
гремит вокруг стройки. И вот уже то один, то другой из строителей бросают это дело, уходят к
лежунам, что так хорошо устроились с пивком и вяленой рыбкой. Вот теперь и они, чтобы стать
такими же продвинутыми и крутыми, присоединяются к шуточкам над теми, кто все еще
работает.
Так хорошо ни хрена не делать и ни за что не отвечать, лишь посмеиваться над теми, кто
все еще верен дружбе, доверяет жене, готов защитить друга, даст в долг, и, главное, как
безопасно над таким прикалываться! А заметили, что нигде и никогда не смеются над
бездельниками, а только над работающими, над теми, кто учится, строит, изобретает, создает?
Словом, эта книга для тех. кто работает, учится, создает. А тем, кто лежит на травке и
мечтает получить миллион на халяву, насобирав нужных крышечек из-под пепси, лучше взять
че-нить полегче. Благо, таких книг с облегченным текстом и для облегченных на голову -
море!
ЗЛОЙ
ЮРИЙ НИКИТИН
Звезды указывают путь, но на нем не настаивают.
Часть первая
Обычно виселицу рисуют в виде буквы П, с высокими ножками и узкой перекладиной, но
в реальности поперечная балка получилась втрое длиннее столбов. Петли свисают одна. подле
другой, едва не соприкасаясь. Восемь, все похожи на капли воды в момент отрыва от
водопроводного крана. Внизу на длинной лавке со связанными руками восьмеро. Кто-то стоит
тупо, опустив голову, двое улыбаются, строят рожи огромной толпе, окружившей помост. Не
верят.
Вокруг помоста не меньше чем сотен пять омоновцев, все в железе, в касках,
закрывающих лица темным стеклом, вооружены до зубов, не люди, а киборги. Красная
площадь переполнена, с высоты Кремлевской стены хорошо видно, как народ теснится даже в
переулках. Воздух тяжелый, влажный. Дождь прошел рано утром, но тяжелые тучи товарными
составами с углем несутся по плоскому небу над плоской землей, а мы все здесь как муравьи
между молотом и наковальней.
На помост поднялся человек в темном костюме. Шум начал затихать, человек подошел к
краю, мы видели, как поднес ко рту микрофон. Громкоговорители разнесли по огромной
площади зычный голос:
- Начиная с этого дня, казнить будут публично!.. Здесь, в Москве - на Красной
площади, а в регионах - на главных площадях.
Рядом со мной Вертинский откинул крышку сверхтонкого ноутбука. На экране возникла
запруженная площадь, он сделал несколько переключении, перебирая камеры. Виселица и
люди на скамье появились крупным планом. Ловко орудуя тачпадом, он вывел на экран лица
людей на скамье. Я зябко передернул плечами. Сколько ни разоблачай Ломброзо, но старик
прав. Абсолютно прав. Чтобы из этих зверей попытаться сделать хотя бы подобие людей,
нужно вбухать на такое гнилое дело миллиарды в особых исправительных академиях.
Лицемеры скажут, что так и надо, жизнь человека бесценна, но для этого пришлось бы обречь
на голод и нищету и без того небогатое население края.
Я видел в глазах стоящих на скамье убийц и садистов не столько страх, сколько неверие.
Третье тысячелетие на дворе, двадцать первый век, и вдруг - виселица. Да еще не тайком, как
в США с их газовыми камерами и электрическими стульями, в каких-то штатах вообще
исподтишка вкалывают смертельные инъекции, а вот так - на главной площади! И где - в
России, что всегда трусливо шла "за Европой", слепо копировала умирающую систему
юриспруденции с ее гребаной архигуманностью ко всяким отморозкам!
Человек в черном костюме сильным толчком выбил скамью из-под ног. Толпа ахнула, как
один человек. Люди с петлями на шеях закачались, пытаясь удержаться. Скамья опрокинулась с
грохотом. Перекладина заскрипела, прогнулась под внезапной тяжестью. Восемь человек
болтаются в петлях, как мухи в коконах паутины, слышны хрипы, кто-то сумел дотянуться до
пола, кончики ботинок скребут доски. Только один сразу застыл и вытянулся, петля переломила
шейные позвонки, а другие все еще бьются в судорогах, трепыхаются, раскачиваются, стукаясь
друг о друга.
Судебный пристав объявил громко, голос звучал профессионально уверенно, зычно,
раскатываясь по всей площади:
- Приговор приведен в исполнение!.. Тела казненных останутся до вечера. В двадцать
один час их снимут. Напоминаю, тела казненных родственникам не возвращаются. Трупы
будут сожжены, а прах развеян. До двадцати одного часа всяк может подняться на помост и
убедиться, что исполнение приговора вовсе не липа, как иногда пускают слушок...
Он коротко поклонился, отступил. Я наблюдал, как уходит этот человек, донельзя
смущенный, никогда такого не было, никогда в таком не участвовал, и хотя всеми фибрами
души жаждал, чтобы преступников казнили прямо на площади, но вслух никогда не
осмеливался сказать о такой дикости даже на кухне.
Мы с Вертинским стояли, укрывшись от посторонних глаз со стороны площади, на
участке Кремлевской стены, обращенной к Красной площади. Атасов, Тимошенко и Седых
негромко переговариваются в двух шагах, я искоса вижу их взгляды, поглядывают то в нашу
сторону, то на виселицу. Когда-то, совсем недавно, отсюда наблюдали, прячась от стрел татар и
поляков, московские ратники, готовые к битве. Вертинский на казнь смотрит равнодушно, на
лице ноль эмоций, юрист высшего класса с многолетним опытом, насмотрелся всякого, а когда
наконец поморщился, то явно не из-за повешенных... это собак жалеем, кошек, а люди давно
всем осточертели, поморщился же явно при виде выступающего далеко впереди на победном
пути агромадного камня-валуна придорожного, на котором твердым почерком написано что-то
вроде: "Без вариантов!"
Я судорожно вздохнул. Сейчас эти четверо - моя основная группа, ядро будущего
правительства. А все остальное как в зыбком тумане.
Вертинский прищурился, голос приобрел оттенок повышенной значительности:
- Бравлин, а не бежит ли мэр впереди паровоза?
Атасов приблизился, грузный и широкий, такой и Великую Китайскую стену так займет,
что хрен какая колесница протиснется, сказал тяжелым густым басом, хрипловатым, словно
всю ночь дежурил на холодном ветру и пил только ледяное пиво:
- Смелый человек, очень даже смелый.
Я сдвинул плечами:
- Ну и что?.. Он осмелился взять на себя ответственность за работу городских судей.
Судью, что вынес этот приговор, вопреки всем нашим нормам, надо не снимать с должности, а
поставить в пример. Они уже, сообразуясь с духом имортизма, начинают сами перестраивать
свою работу. Разве не этого мы добивались?
- Но инициатива с мест, - сказал Вертинский с намеком, - может быть... гм... не
вполне квалифицированной.
Я сказал досадливо:
- Дорогой Иван Данилович, это вы глаголете или заговорила ревность юриста? Значит,
надо срочно засадить за разработку новых законов лучших в нашей отрасли! Юриспруденцию
давно пора пересмотреть, срочно пересмотреть!.. Пока же будете мусолить статьи, судьи пусть
выносят приговоры, сообразуясь не с марсианскими законами, а с теми... которых ждут
защищаемые им жители.
- Но мэр этим ходом сразу привлек и внимание, и симпатии, - заметил Вертинский уже
многозначительно. - Наблюдается некоторый перехват инициативы...
- Да, но разве он сделал неверно?
- Рисковый мужик, - произнес Вертинский задумчиво. - Очень рисковый...
- Рисковый, - согласился я. - А мы какие?
Подошли Тимошенко и Седых, растрепанные, похожие на кабинетных эйнштейнов,
выдранных грубой дланью из тиши обсерваторий на переднюю линию битвы. Тимошенко тут
же спросил заинтересованно:
- Вы с ним знакомы?
- Откуда? - удивился я. - Он не преподавал в наших университетах, я не отирался в
коридорах власти.
Седых молча указал на дальние вспышки блицев. Корреспонденты лезли друг другу на
головы, спеша запечатлеть самые драматичные моменты, а операторы телевидения ловили в
кадр дергающиеся тела повешенных.
- Вся западная пресса, - заметил он мрачно. - Вон, я их морды знаю...
Растиражируют... Сегодня же посыплются ноты протеста!.. Нет, сегодня будут составлять и
выгранивать фразы, а завтра послы оборвут телефон.
- Им какое дело, - вяло пробормотал я, хотя понятно, им как раз и есть дело, еще какое
дело. - Нам важнее, чтобы увидели по всей России. Чтобы поняли, время безнаказанности
тю-тю. Исправительных лагерей с санаторным режимом больше не будет.
Вертинский сказал нервно:
- Не слишком ли большой шок?
- Люди этого жаждали, - сказал я твердо. - Все жаждали!.. Да только всяк хотел,
чтобы кто-то другой взял на себя такое решение.
- А что скажут на кухнях?
- Важнее, что скажут сами себе, - возразил я.
- Ты посмотри на них!
Я сказал настойчиво:
- Они просто еще не могут поверить. Сейчас будет давка, всяк захочет подняться на
помост и пощупать трупы. Очередь выстроится до ГУМа, а там пойдет по переулкам. А когда
увидят, что это не муляжи...
Он зябко передернул плечами:
- Бр-р-р-р!
- Иван Данилович, - напомнил я, - пора. Пора за новое законодательство. Даже дикое
и стихийное христианство быстро ввели в рамки, создав Церковь! Государство не может без
ясного законодательства. А так как мы не собираемся наживаться на толковании законов или
угождать Западу, то законодательство сделаем простым и ясным. Понятным каждому. Лучшие
законы рождаются из обычаев. Законов должно быть немного, но исполняться должны
строжайше.
Все умолкли, со стороны площади шум стал мощнее, с недоброго неба словно упала тень
двойной плотности, слышались отдаленные раскаты. Вертинский вздохнул, покачал головой,
Атасов указал в сторону помоста, где толпа опасливо напирала на двойной кордон из
омоновцев.
Миром правят хамы, мелькнула у меня злая мысль, хотя изначально замышлялось совсем
не так, совсем не так... Первая и основная развилка возникла, когда Сим пошел по пути
имортизма, выбрав веру в Цель, ибо такая вера наполняет жизнь высоким смыслом, Хам и Яфет
выбрали вечное бунтарство, красивое и гордое: мир создан по случайности, а цели задаем мы
- люди. Все трое породили массу племен и народов, создали могучие государства. Особенно в
этом преуспел Яфет, отважный, могучий, очень чувствующий красоту, самый блистающий
умом, телосложением и дерзостью творений.
Яфет - это простор, это завоевание огромных пространств, воинские победы, это
создание культурных ценностей. Сим - это этика и мораль, Яфет гораздо лучше Сима и Хама
чувствует красоту, эта его черта сильнее всего отразилась в создании эллинской культуры,
пронизанной ощущением красоты и гармонии. Яфет - это человек, лучше всего пригодный
для завоевания мира, в то время как Сим - человек с внутренними исканиями, внутренней
борьбой добра и зла. В идеале Яфет должен был бы слушаться Сима в области морали, а Сим
должен был чтить Яфета за его красоту и все, что он может сделать с категорией красоты.
Ошибка Яфета в абсолютной уверенности, что "красота спасет мир". Ошибка Сима в том, что
отстранялся от могучей мощи Яфета, замыкался в своем внутреннем мире, в своих исканиях, а
основной конфликт произошел, когда многие греческие государства, сражаясь между собой,
попутно пытались и потомков Сима заставить принять свою культуру... Это была самая
тяжелая война, ибо у греков не только острые мечи, но и высокая культура, которая сломала
абсолютное большинство иудеев, и те отказались от своей морали, своего бога, ставили статую
Зевса Олимпийца, жарили свиней в храмах и ели их, забывая даже свой язык.
Яфет, как ни крути, родоначальник современной литературы, поэзии, музыки, спорта,
философии, ваяния и прочая, прочая, прочая. Однако культура сама по себе не имеет
самостоятельной ценности: Гитлер был прекрасным художником, Гейдрих виртуозно играл на
скрипке, а Буш мог отличить одну картину от другой, так что культура все-таки должна быть
служанкой у госпожи этики.
Для нас, имортистов, вся Вселенная, пространство и время, звезды, планеты и человек
созданы не в результате случайности. В акте творения мироздания лежит неведомая нам Цель.
Мы не можем доказать ни того, ни другого, в этом и проявляется первый выбор человека:
верить в случайность или в Цель. В любом случае приходится верить, но этот выбор определяет
весь дальнейший путь человека.
Наука, культура, искусство - это все дело рук детей Яфета, наделенных острым
пытливым умом и тонким чувством прекрасного, но без духовных ориентиров сынов Сима,
яфетиды постепенно сбились с пути и стали служить потомству Хама, намного более
многочисленному, горластому, нахрапистому, живущему сегодняшним днем, а это значит, что
их цели и жизненные интересы понятнее, ярче, заметнее и убедительнее.
Яфетиды, умные и талантливые, однако без нравственного стержня симидов, недолго
делали прекрасные статуи и величественные храмы для ублажения духа, недолго занимались
чистым искусством, чистой наукой: дети Хама быстро уговорили их послужить и более
примитивной части человека, то есть заняться такой деятельностью, что дает более быстрый и
сильный отклик.
С тех пор все, что придумывали яфетиды, приспосабливалось хамидами, чтобы тешить
самую примитивную часть в человеке, самую низменную, самую животную, самую скотскую.
Хамиды завладели миром целиком и полностью, симиды затерялись где-то на крохотном
участке, влияние их ничтожно, массы потомков Хама их просто не замечают, а когда замечают
- пренебрежительно посмеиваются. Другое дело - яфетиды - это талантливейшие слуги,
изобрели автомобиль, телевизор, мобильники. компьютеры для байм, создали Интернет для
просмотра порносайтов, постоянно изобретают и создают для массы хамидов особо
гигиенические прокладки, оптоволоконную связь, чтобы порнофильмы перебрасывать через
спутники прямо на жидкокристаллические панели огромных телеэкранов, создают новые
системы ценностей для детей Хама: что-де нет ничего важнее на свете, чем свой желудок и
гениталии, не надо быть героем, высмеять и оплевать все - хорошо, круто, нет любви, а только
секс, траханье, и если трахаться всем и со всеми, не обращая внимания на пол, возраст и даже
биологический вид, то все в мире будет о'кей, даже прекратятся войны между народами и ссоры
в семьях...
Вертинский смотрел хмуро, кутался, подняв воротник, ветер не по-летнему холодный,
пронизывающий, а мы торчим на Кремлевской стене, как банки из-под пива, расставленные для
состязания в меткости.
- Первый шаг иммортализма, - пробормотал он.
Я прикусил губу. Вертинский, единственный, кто не принял смену иммортализма на
имортизм, по-прежнему упорно называет иммортализмом. Мне самому очень не хотелось
менять, но меня сперва достали знатоки, откопавшие в истории, что имморталиэм, оказывается,
уже придумали сто лет назад, а потом еще серьезнее достали всякого рода деятели,
требовавшие соблюдать каноны того древнего иммортализма.
Я отыскал в пыльных архивах все о том старом иммортализме, подивился: молодцы
ребята, но все-таки у меня другое, другое. Вас нельзя брать даже как фундамент, потому что
ваш иммортализм от простого и понятного всем нежелания умирать, а этого мало даже для
философской системы, тем более ничтожно мало для религии. Мало ли что человек не хочет
умирать? Родина велит - откинешь копыта как миленький, еще и язык высунешь. Да и вообще
только у самых примитивных животных и демократов личная свобода и собственные прихоти
превалируют над общественными. В моей же системе человек должен жить вечно, обязан быть
бессмертным, это его долг перед обществом и Богом, а не личное желание. Только бессмертные
могут выполнить предначертание Творца. Смертный просто не в состоянии добраться до
Творителя, он должен постоянно совершенствоваться, перестраивать свое тело, то есть
изменять не только природу вокруг себя, но и свою природу, природу человека!
Но самое главное - в том их научном иммортализме ни слова о Творце, что сразу же
превращает иммортализм в игру ума для немногих, кто вдруг осознал свою смертность и до
свинячьего писка страшится умереть. Мне по фигу, что кто-то раньше меня сказал "а", в
лучшем случае сказавшие это будут в роли Иоанна Крестителя, но не хочу, чтобы народ
путался в совершенно разных вещах, называя их одним и тем же именем.
Наши знания ограниченны, как и опыт, потому есть ли Бог, нет ли Его, для меня вопрос
открыт. Я предпочел бы, чтобы Он был, это придает смысл жизни, но вообще-то, по большому
счету, неважно мое отношение к Богу: общее у имортизма с любой религией самое главное,
базовое: мы хотим спастись от смерти и обрести жизнь вечную. К тому же обязательно не
где-нибудь в аду на раскаленной сковородке, а, так сказать, жизнь правильную, праведную и
достойную.
Человек был сотворен по образу и подобию Бога, значит, тоже создан бессмертным. Во
всяком случае, был таким до изгнания, но это не значит, что таким и останется. Если мы идем к
Богу, то вернем себе и бессмертие.
Помню, как я полгода назад пришел в нашу комнатку, ее начали использовать как первый
штаб нашей новой религии, оказал с порога:
- С этого дня всякого, кто скажет "имморталист", будем бить колодой по шнобелю!..
- Колодой для рубки дров? - уточнил Атасов. - Или мяса?
А Тимошенко сразу деловито поинтересовался:
- А что взамен?..
- Что-нибудь абсолютно новое, - сказал я сварливо. - Достали, придурки... Ну, к
примеру, этергизм... Вроде бы звучит энергично.
- Этергизм, - повторил Атасов. - Этер - это от eternity, да?.. А гизм... что-то
знакомое, слышится ржание боевых коней, звон мечей, рев боевых труб, плещется знамя
Гизов... или гезов...
- Да нет, - сказал я с неловкостью, - просто "этергизм" звучит недостаточно зычно.
Надо еще звук... Или "итергиэм"? Да, итергизм - лучше. Слово кажется ненашенским,
абсолютно новое, никто раньше не слышал, но когда притрется, то станет обыденным, как
"метрополитен". А со временем еще и освятится, как нечто... нечто особенное. Мы же, как
профи, знаем, почему два веселых политика разного полу в хорошем подпитии придумали
праздновать женский день именно в марте и именно восьмого числа! Люди попроще за эту
анатомическую особенность зовут женщин даже не восьмерками, а двустволками, но
подлинный смысл сакральной цифры быстро утерян, все отмечают этот день с очень
серьезными лицами даже на самом высоком уровне! То же самое будет и с итергизмом. Для
людей попроще это слово будет звучать, как вечевой колокол, таинственно и богозовуще, а для
нас, итергистов, это просто удобный и емкий термин.
- Итергисты? - переспросил Атасов с интересом. Повторил, едва шевеля губами,
прислушался, как оно перекатывается из одного полушария в другое. - Непривычно... но я не
старая бабка, что в штыки любое новое слово!.. А свое неумение выговорить новый термин
объясняет борьбой за чистоту русского языка. Неплохое слово.
Седых покачал головой, глаза сверкали неодобрением.
- Несерьезно, - проговорил он осуждающе. - Несерьезно, друзья. Нельзя вот так с
ходу. Надо бы собрать совет, долго мыслить, спорить, ящик пива оприходовать... а еще лучше
- водки. И тогда, за долгой умственной работой, временами переходящей в мордобой,
придумали бы. А потомкам рассказали бы что-нить о Совете мудрецов...
- Так и скажем, - отрезал я нетерпеливо. - Ты ж видел, с каким серьезным видом
отмечают Восьмое марта? То ли еще будет с итергизмом!
А Тимошенко сказал задумчиво:
- А мне, как поэту и христианину, нравится именно "тернист". Здесь и намек, что путь
наш тернист, и на терновый венец, что возложили на чело нашего Спасителя... Атасов
поморщился, сказал сварливо:
- Вашего, вашего спасителя! Меня никто не спасал, и не хочу, чтобы меня вот так
спасали. Без спросу. Я атеист!
- Но ведь ты ж принял имортиэм? - спросил Тимошенко с коварством в голосе. - А
это ж религия...
- Ну и что? - огрызнулся Атасов. - В имортизме сказано, что это мы, когда станем
крутыми, пойдем к Творцу и сами его спасем!.. Эта религия по мне!
Я улыбнулся невольно, вызвав подозрительный взгляд Вертинского.
- А вы, Богдан Северьянович, что скажете? - спросил я Тимошенко.
Он тяжело вздохнул, развел руками:
- Бравлин, что вами движет? Если только опасение, что идеология, всецело созданная
вами, будет приписана другим людям, то тогда... нет, даже тогда нет угрозы вашему
приоритету. Там иммортализм, а у вас - имортизм. Отзвук знакомого... кстати, очень-очень
немногим знатокам знакомого слова, но - только отзвук! Мы уже привыкли к имортизму. Это
наш термин. С ним пойдем и с ним перестроим человеческое общество!.. Так что я всеми
фибрами и жабрами за наш прежний термин... Да вы посмотрите на остальных!
На меня смотрят серьезно, готовые принять мое решение, я сейчас что-то вроде пророка...
нет, уже первосвященника, это уже пророк, получивший реальную власть, от меня зависит
очень многое, но я не могу не учитывать желаний своих верных соратников, я все же сын
Яфета, и я сказал со вздохом:
- Хорошо... да будет именоваться имортизмом.
- А кто назовет иначе... - проговорил Атасов многозначительно.
Тимошенко хохотнул:
- Ого, наш дражайший Павел Павлович метит на должность директора ФСБ!
- Тогда уж святейшей инквизиции, - поправил педантичный Седых.
Ветер дул все сильнее, пронизывающе. Над площадью медленно пролетел ярко
разукрашенный рекламами кока-колы вертолет. Из распахнутых дверей едва не вываливались
телевизионщики, поспешно снимая происходящее на площади. Я стиснул зубы, представляя,
как все это сразу появляется через спутники на телеэкранах во всем мире, как в шоке
собираются семьи, останавливается работа, на улицах замирает движение.
Я заговорил громко, стараясь сделать голос сильным и уверенным, теперь наш
раскочегаренный паровоз уже не остановить:
- Приятно смотреть на такое, но надо возвращаться к нашим баранам. На семнадцать
двадцать совещание с основными министрами. Завтра поговорю с остальными на расширенном
Совете... Еще никто не надумал принять на себя какой-нибудь пост?
Они переглянулись, Атасов тут же перевел взгляд на площадь и с преувеличенным
вниманием рассматривал виселицу, Седых торопливо выудил платок и принялся тереть стекла
очков, глаза сразу стали жалобными и беспомощными, как такого человека в правительство,
жестоко, а Вертинский сказал после паузы:
- Соблазнительно, конечно... Как же иначе: одержали победу, а добычу хватать не
начали? Но, Бравлин, управлять отраслями должны специалисты, а специалистами - мудрые.
Мы и есть мудрые. Пусть не будем так на виду, как министры обороны или КГБ...
Седых уточнил живо:
- Министр КГБ, напротив, в тени-с!
- Ну ладно, как некоторые из правительства, - поправился Вертинский, - что
постоянно маячат по жвачнику. Зато пользу принесем.
Атасов обернулся и сказал с мудрой иронией:
- Мы, в отличие от олигархов, помним, что все равно оставить придется все. Даже тело.
Так стоит ли тужиться, хапая? Нет, лу
...Закладка в соц.сетях
