Жанр: Научная фантастика
Имортист
...о воле, лечить, исправлять, предотвращать. Имортизм же даст базу.
Седых уловил первым, спросил в упор:
- Ты имеешь в виду, что при демократии эту проблему не решить прежде всего в
этическом плане? Либо бессмертие всем, ведь у нас равенство, либо никому?
- Да. Глупо и нелепо наделять бессмертием пьяного слесаря со склонностью к
криминалу и антисоциальным действиям. А такие люди, прекрасно понимаем, будут всегда.
Такова биология. Бессмертие станет привилегией только имортистов. Мне совсем не нужен
среди бессмертных пьяный и матерящийся уголовник.
Я сказал с неудовольствием:
- Богдан Северьянович, Денис Гаврилович! Да сядьте же, пожалуйста... Не могу же я
стоять перед вами, я ж президент, однако, но вроде бы из вежливости должен, а после такого
обеда...
Оба наперебой заизвинялись, отступили к своим прежним местам, оказавшись за спиной
Леонтьева. Тот оглянулся на них, сказал, выворачивая шею:
- Вроде бы и бесчеловечно обрекать его на... смерть, а это именно обрекать, если
имортистам дать бессмертие, но, с другой стороны, кто мешал моим одноклассникам стать
академиками? Так нет же, какие пьянки устраивали еще в школе! Каких девочек трахали прямо
в коридорах! Даже учительницу, была у. нас одна прелестница, начиная с седьмого класса... Я
придурком был для всех: после уроков оставался на лабораторные занятия! Был еще один
такой, тоже не пил, не курил, учительшу не трахал - только качался в спортзале, а когда
закрывали на ночь, бегал в потемках с гантелями... Теперь восьмикратный чемпион мира,
рекордсмен, вся квартира в кубках и золотых медалях. Кстати, теперь и отыгрывается: пьет
лучшие вина, трахает не простых учительниц, а элитных актрис...
Удовиченко зевнул, сказал философски:
- Не завидуйте, дорогой Леонид Израилевич, не завидуйте. Хотите, одну актрисочку
пришлю? Молоденькая, свеженькая, изумительная фигурка с вот такими здесь и вот здесь...
честно-честно!.. И готова на все, только бы протекция от того, кто в молодости грыз гранит или
качался...
Леонтьев отмахнулся.
- Еще Наполеон сказал, что великие натуры избегают сладострастия, как мореплаватель
рифов. Мне достаточно и того, что мы все это можем. Больше и лучше, чем тогда, когда были
личинками. Хотя, впрочем, как-нибудь на выходные... В самом деле, говорите, вот такие
сиськи?
- Клянусь! - ответил Удовиченко. - Природа, как справедливо заметил господин
Седых, - я правильно запомнил? - выпускает большое разнообразие двуногих. У некоторых
просто изумительные параметры. Если жизнь лишить счастья, радости, удачи, то останется
один лишь смысл. В смысле, имортизм. Но почему-то тогда вообще жить не хочется...
- Земля - завшивленный Колобок, - отпарировал Тимошенко, - а самая грозная вша
- демократ. Он, видите ли, счастье, радость и удачу видит только в клубах для гомосеков да в
телеконкурсах. А то, что счастье и радость бывает не только при чесании гениталий, ему даже
ни в лом ногой! Вы уж, милейший Остап Корнилович, выбросьте из головы такую дурь...
- Выбросить дурь из головы нетрудно, - ответил Удовиченко, - но жалко! У людей
заторможенный эффект. Постигают обычно только следующие поколения, а мы стараемся
зажечь сырые бревна сейчас... А бревна-то вообще с гнильцой! Надо бы подсушить сперва.
Седых прислушивался к их спору, отрубил:
- Некогда! Полейте бензинчиком. Нет бензина - крутым кипятком. Но разжечь надо
теперь, завтра будет поздно.
ГЛАВА 6
Надо бы с раздражением, но это придет позже, а пока что я с облегчением смотрел, как
эти двое эйнштейнов влезли в кабинет с какой-то непонятной для министров хренью, что
ничего не дает ни сельскому хозяйству, ни нефтяникам, теоретики, мать их, отбирают ценное
время, а президент никак не погонит соратников... возможно, уже бывших, зачем они ему
теперь, эти болтуны?
С другой стороны, вот в таком живом разговоре лучше всего составлю о каждом свое
мнение. Так что мои имортисты хоть и нечаянно, но сработали, как заправские
шпионы-провокаторы. Хотя, кто знает, может быть, и не совсем так уж нечаянно.
Леонтьев проговорил задумчиво:
- Сейчас наши интеллектуалы наконец-то перестали тянуть простого человека вверх, к
светлому будущему, но заодно и перестали просвещать и учить. Вовсе перестали, а сказали:
есть выбор, вот там сорок телеканалов с порнухой, бесконечными "Выиграй приз", боевиками,
а вон там на пятой кнопке телеканал "Культура". Никто тебя не заставляет смотреть что-то
насильно, как раньше, выбирай сам. Хочешь быть элитой - карабкайся, хочешь оставаться
быдлом - оставайся.
Удовиченко кивнул, сказал предостерегающе:
- Но человек - такая скотинка, что обязательно предпочтет что-нибудь эдакое...
Господин президент, признайтесь, у вас есть букмарки на порносайтах?
- Есть, - ответил я, запнувшись на секунду: припоминал. - Есть!.. А что делать, не
святой, не аскет, не монах. Но все-таки стараюсь карабкаться на эту сверкающую вершину.
- И я стараюсь, - ответил он невесело, - но все-таки очень уж мерзостная скотина
уговаривает меня не вылезать из болота. И не одна. А демократы этой скотинке очень уж
способствуют. Прямо лебезят перед нею, заискивают, стелются, стараются угадать, что же ей
еще восхочется, чтобы успеть угодить раньше, чем сделает кто-то другой. Понимаешь, в чем
беда: никто не старается угодить той моей части, что нескотинья...
Леонтьев хохотнул, он с удовольствием следил за мыслью Удовиченко, наслаждался, что
хорошо понимает, чувствует нюансы и нюансики. Остальные посматривали то на них, то на
меня. Я терпеливо наблюдал, давая размяться после обеда, после сытной еды мысль всегда
сперва двигается очень неповоротливо.
- Не много ли захотел? - спросил Леонтьев Удовиченко. - Во-первых, ей угодить
трудно, это не пинок под зад или банановая шкурка под ногами. Во-вторых, с нее навару мало,
в то время как двуногого скота везде полно, а рубль или голос двуногого приравнены к рублю и
голосу благородного... не правда ли, нелепость? Так что зачем стараться создавать симфонию,
когда за песенку из четырех нот и двух слов платят в тысячи раз больше?.. Даже в сотни тысяч,
что вообще-то трудно представить, но это так.
- Да, но...
Он посерьезнел, голос стал строже и задумчивее.
- Что "но"? - спросил Леонтьев.
- Есть одна зацепка, - ответил Удовиченко.
- Какая?
- Меня не оставляет ощущение, что эти развлекатели быдла что-то важное упустили.
Шторх бросил на меня быстрый взгляд, испрашивая разрешения, сказал саркастически:
- Ну да, можно поскальзываться еще и на апельсиновой корке. И на мандариновой!.. А
если по дороге на работу упасть в ведро с краской, а потом, поднимаясь, ухватиться за платье
проходящей мимо женщины и сорвать его... Тут же подсказывающий гогот за кадром.
- Нет, другое, - возразил Леонтьев. - Даже самой серой и тупой скотинке иногда
бывает что-то нужно и для души. Мало, но надо. Если перекормить этими "Угадай и стань
миллионером!", то взбунтуется. Как взбунтовалась, когда перекормили балетами да операми.
Мне кажется, наша элита, стараясь накормить простолюдина дерьмом, не замечает, что
упускает нечто очень важное...
Шторх подумал, сказал:
- Вообще-то имортизм - та же реакция на перекормленность всякой дрянью. Но это
реакция высоколобых, которым настолько осточертело быть уравненными с быдлом, что
пытаются взять власть в свои белые руки. А насчет простого народа, гм...
Медведев, которому это уже надоело, приподнялся, оглядел всех тяжелым взором
асфальтового катка.
- Простой народ должен работать. А мы сейчас должны выработать новый план
реорганизации промышленности. Если господин президент не против, я хотел бы заслушать
Тихона Ульяновича, нашего министра энергетики. Что там насчет нехватки электростанций в
Приморье?
Я постарался сдержать улыбку. Медведев уже освоился, как настоящий медведь в родном
лесу, начинает, будучи хозяином леса, наводить порядок.
Ничего, он - хозяин леса, а я царь зверей...
Солнце опускалось, воздух в кабинете становился плотным и тяжелым. Фигуры членов
правительства деформировались, как воск на открытом солнце в. июне, лица раскраснелись.
Медведев и Крутенков то и дело вытирались платками, даже Шторх в конце концов достал
нечто среднее между простыней и скатертью, изящно промакивал лоб, но капли мутного пота
срывались с кончика носа, стекали по щекам, падали с подбородка на стол.
Я взглянул на часы, охнул:
- Заработались мы, однако... вы всегда так? Или только со мной?
- Это мы так подлизываемся, - объяснил Шмаль. - В порядке подхалимажа. А на
самом деле мы все по саунам с голыми бабами. Вон Леонтьев прямо в кабинете турецкую баню
соорудил!
- А у вас в кабинете все пауками заросло, - обвинил Леонтьев.
Я поднялся, потянулся, потрещав всласть суставами.
- На сегодня все!.. Мы и так, чувствую, поработали, как никогда раньше... Не
отнекивайтесь, вижу. Завтра продолжим с того места, на чем остановились. Если у кого-то
ночью возникнут новые идеи... я имею в виду, как мир сделать лучше, а не смыться в
Швейцарию за тайным банковским счетом, буду рад и возьму на заметку.
Они поднимались, сразу повеселевшие, словно до этого покорно ждали работы за
полночь, прощались, пожимали руки, заглядывая в глаза, отступали к двери. Крутенков,
который единственный за столом во время обеда не промолвил ни слова, только прислушивался
и смотрел на меня печальными и добрыми, как у коня, глазами, задержался у двери. Леонтьев
последним пожал мне руку, пожелал доброй ночи и вышел, а Крутенков переступил с ноги на
ногу, вид несколько смущенный, я тоже остановился, и он, ощутив мое внимание, сказал
торопливо:
- Господин президент... есть и еще одна причина, почему человек обращается к Богу...
Вы о ней не упомянули. Запамятовали, очевидно. Такой человек, как вы, не мог не знать...
- Продолжайте, - сказал я настороженно.
- Извините, причина глубоко личная... однако личное, как мы все знаем, у всех у нас,
человеков, перевешивает высокие гражданские мотивы... Уж такие мы свиньи бессовестныя...
- Какие же? - спросил я вежливо.
- Я, знаете ли, - заговорил он путано, торопливо, выпуклые близорукие глаза
часто-часто мигали, он даже зарделся слегка, что уж совсем удивительно для человека такого
возраста, - не то чтобы из неблагополучной семьи, но... из средней, так сказать. Отец -
слесарь, мать - ткачиха. Помню, все учили меня жить, а я бунтовал, мечтал поскорее
избавиться от их опеки... Когда призвали в армию, пошел с радостью, а после уже не стал
возвращаться в родной дом: жил в общежитиях, работал слесарем, каменщиком, параллельно
учился на вечернем отделении горного института... Потом женился, развелся, растут дети, я
менял работы, получил кандидатскую, докторскую... на службе все выше и выше, а про тот
домик и родителей даже вспомнить противно и стыдно было. Затем дети выросли, поженились,
у них свои дети... Малость и я понянчился, но не по мне это - сидеть с внуками. - Я человек
все же деятельный... И вот как-то начал все чаще вспоминать про отца, про мать. Раньше, когда
жил в их доме, я воспринимал их как тиранов, что требуют от меня непонятно что, всегда
глупое и нелепое. Потом, когда ушел из дома и вольно жил когда в общаге, когда у жен, а
потом и сам начал покупать квартиры, для меня родители оставались неприятным
воспоминанием. О них не вспоминал, не думал вовсе. Честно-честно! А если и вспоминал, то
очень редко - в моменты резких взлетов карьеры, в день защиты докторской или когда купил в
центре Москвы огромную квартиру в элитнейшем доме... А потом, знаете ли, начал
вспоминать все чаще и чаще. Я вас не слишком утомил?
Я смотрел с интересом, ответил с сочувствием:
- Пожалуйста, продолжайте.
- Вспоминал, вспоминал... А потом взял и поехал в ту далекую глухую провинцию.
Прибыл на роскошном лимузине, а они все так же в том же стареньком домике, что когда-то
казался мне просторным, теперь я увидел, какая это крохотная и чахлая лачуга! Они
обрадовались, по-детски чисто и светло обрадовались, как обрадовалась бы моя собака, если бы
дожила... Да и они оба, как две старые дружные собаки, стали мельче, поусохли, совсем не те
грозные и вечно чего-то требующие. Не скажу, что я всплакнул, но что-то в груди защемило.
Некоторое время пощемило, да... Потом я сказал им решительно, что хватит им здесь сидеть,
забираю их в Москву. Всполошились, как же все это добро бросят, но теперь я чувствовал себя
старшим, не слушал их, домик отдал даже не родственникам, а хорошим соседям, что жили с
моими родителями в дружбе и часто помогали то дров наколоть, то воды принести от
колодца...
- Теперь они в Москве? - поинтересовался я. - Простите, если...
- Нет-нет, оба живы и здоровы, - заверил он. - Конечно, я не взял их в свою квартиру,
это было бы слишком, вдруг да снова начнутся трения... да и привык я, знаете ли, встать ночью
голышом и пройтись в туалет...
- У вас один туалет? - удивился я. Он усмехнулся:
- Нет, но кухня одна. А я и туда иногда топаю голым, чтобы достать из холодильника
пивка или соку. Когда что восхочется! Словом, я привык к свободе и уже не могу себя стеснить.
Для родителей сперва снял, а потом и купил приличную двухкомнатную квартиру в соседнем
районе. Не слишком близко, чтобы ко мне не зачастили в гости, но и не слишком далеко, чтобы
мог навестить их, если что... Вот так и живем. Знаете ли, мне стало комфортнее, теплее! Я
пытался разобраться, что это за чувство, сперва думал, что это во мне говорит вся та же
мальчишечья гордость и чувство удовлетворенной мести: смотрите, каким я стал крутым и
богатым! Не вы мне, а я вам оказываю покровительство!.. Потом сообразил, что для меня,
академика и лауреата международных премий, это мелковато, что-то другое, выше... Ведь если
по уму, то на фиг они мне, двое стариков?.. Только лишние деньги, лишние хлопоты, лишнее
время... Но когда отвез их в медцентр на обследование, поймал себя на корыстной мысли, что я
хочу, чтобы они жили как можно дольше потому, что тогда и я вроде бы проживу дольше!..
Сейчас как бы стоят между мною и смертью, защищают меня. Надежный такой барьер. А когда
умрут, мне надо будет прибавить к моему возрасту еще двадцать три года, во столько моя мать
родила меня, это и будет срок моей смерти. На самом деле это не абсолютно точно, но в целом,
понимаете, расчет верен. И вот я вроде бы пекусь о них, посылаю к ним врачей, заставляю
регулярно проходить медицинские осмотры... Хотя почему "вроде бы"? Я в самом деле о них
пекусь. Я чувствую себя намного комфортнее, когда они есть, чем если бы знал, что их нет...
или буду знать, когда их не станет. Сейчас я по ощущениям - сижу себе в своем теплом
уютном доме, а когда родителей не станет - сам выйду из дома и пойду, не останавливаясь, к
темной бездне, именуемой смертью... Понимаете?
- Кажется, да, - ответил я задумчиво. - Когда родители живы, мы все чувствуем себя
комфортнее.
- То же самое, - сказал он тихо, - и в отношении к Богу. Мы сперва бунтуем,
атеистничаем, это нормальное проявление, как вы верно сказали, взросления. Как взросление
людей, так и всего человечества. Но потом возвращаемся к Богу, потому что с Ним... теплее.
Защищенное. Что мне от моих родителей? Помощь, деньги?.. Я сам им помогаю. Так же мне
ничего не надо от Бога. Я не приношу Ему жертвы, не молюсь, не кланяюсь, не прошу хоть
щепочки... Но мне намного лучше, когда я знаю, что Он есть. А если подумать и представить,
что Его нет, я чувствую неясную печаль и пустоту в груди. И не так уж хочется куда-то идти. А
в груди возникает вот именно нынешнее демократическое: гуляй, Вася, один раз живем!..
трахайся, расслабляйся, балдей, оттягивайся, кайфуй... Мое отношение к Богу такое... ох, как
это покоробит верующих!.. как к своим родителям, к которым я всю жизнь еду... в провинцию.
Чтобы не от них взять, как привыкли просить у Бога, а чтобы им дать свою сыновью любовь,
заботу и помощь.
Он раскланялся, совсем застеснявшийся, улыбался так, словно просит не принимать
всерьез, это он сказал просто так, это тоже стеб, у нас везде стеб, мы все живем в сплошном
нескончаемом стебе, но я покачал головой, наши взгляды встретились.
- Мы все идем к такому Богу, - сказал я. Поправился: - Те, кто уже... гм, взрослые
лягушки, академики. А кто еще головастики, те бунтуют против родительской опеки...
Наверное, их не переубедить, должны созреть. Жаль, конечно. Хотелось бы всех с собой
разом... Но это как пробовать учить высшей математике людей, которые не усвоили еще
простейшей арифметики.
Он развел руками, заулыбался смущенно и недоверчиво, в самом ли деле я его так
правильно понял или по-дипломатьи говорю нужные и царственные слова, как должен вести
себя мудрый правитель, отступил к двери. Я придержал ему створку, а когда он чересчур
интеллигентно проскользнул в щель, чтобы не затруднить меня, даже не как президента, а
просто как человека, делающего услугу, закрыл за ним и вернулся к столу.
Вера, мелькнуло в голове одно из высказываний отцов церкви, есть способность духа. У
животных ее нет, у дикарей и неразвитых людей вроде юного слесаря Леонтьева - страх и
сомнения. Она доступна только высоким организациям, каким вот стал Крутенков, именно
тогда он и обрел веру. Тот же отец церкви Августин сказал пророчески: вера вопрошает, разум
обнаруживает. Что значит, мы все-таки обнаружим своего постаревшего, но бессмертного
родителя на краю стремительно расширяющейся Вселенной. Надо идти. Он там, и это истинно:
вера не требует доказательств.
В кабинет заглянула Александра. Вообще-то мне полагается ее сменить, как и все
окружение, у всякого кандидата в президенты уже все заранее расписано, кто из его соратников
какой пост займет, даже это вот секретарство кому-то должно быть обещано, так делается
всегда, но я же имортист, и соратники у меня такие же дурни, никто в правительство не рвется,
напротив - попробуй затащить - упрутся, как ослы, все хотят быть только мыслителями...
Она постояла в нерешительности, обескураженная моим пристальным взглядом, сказала
негромко:
- Да, господин президент... Вы что-нибудь хотите?
- А что ты можешь? - спросил я.
Она прямо взглянула мне в глаза, легкая улыбка скользнула по ее красиво очерченным
губам фотомодели.
- Все, господин президент. Все, что умеет женщина... но я внимательно читала вашу
программу, уже знаю, что вам недостаточно бросить кость. Вы предпочитаете схватить за горло
всего оленя, верно?
- Верно, - согласился я.
- Я знаю всех, кто вхож в этот кабинет, - сказала она деловым тоном, - знаю их
сильные и слабые стороны. Знаю, кто работает ради денег, кто ради славы, а кто в самом деле
настолько идеалист, что хочет помочь стране. Таких, правда, совсем мало, а большинство
таких, что умело все это совмещают. И деньги подворовывают, и о стране заботятся, как ни
странно. Кроме того, я владею всеми видами оружия, вплоть до тяжелого, а также у меня
черный пояс...
- По камасутре?
- И по камасутре тоже, - ответила она с легкой улыбкой. - Так что, когда понадобится
уравновесить гормональное давление, я всегда рядом. Но я мастер спорта и по боевому самбо.
Если вдруг оплошают все телохранители во дворе и по ту сторону дверей...
Я сказал поспешно:
- Надеюсь, это не понадобится. А сейчас свари мне кофе... Это умеешь?
- Умею, - ответила она. Помедлив, добавила осторожно: - Ваш предшественник очень
любил кофе. Даже слишком. Безумно. Это общая черта президентов?
- Аль Капоне тоже любил крепкий кофе, - сообщил я.
- И что вы в нем находите?
- Предпочитаешь чай? - спросил я. - Думаю, у меня с предшественником больше
общего, чем только кофе. Наверное, мой распорядок рабочего дня не будет отличаться от
заведенного. А идеология... это уже из другой оперы.
Она чуть кивнула, не спуская с меня внимательного взгляда.
- Господин президент, я знакома с идеологией имортизма. Так что меня можно
использовать не только для нужд ниже пояса... и ублажения желудка. Я уже сказала, что очень
хорошо знаю всех, входящих в этот кабинет, а их очень много. И могу подсказывать, кто
никогда не подойдет к имортизму, кто всегда будет врагом, а кому нужен только малейший
толчок, чтобы он стал... от ушей и до кончика хвоста вашим.
Некоторая неловкость зависла в воздухе, мне почудилось, что щеки Александры чуть
зарделись от такой откровенности, но я не дрогнул ухом, заставил себя чуть улыбнуться и
сказал дружески:
- Вот за это спасибо!.. Но кофе все-таки сделай.
- Сейчас?
-Да.
- Не поздно, господин президент?
- Свари, - сказал я, - и топай домой. Я сам все закрою. Ключ оставить под ковриком?
Она улыбнулась, уже исчезая за дверью:
- Господин президент, у нас рабочий день ненормирован.
Через пять минут я уже прихлебывал горячий кофе, в другой руке мышь, колесико
прокрутки мерно продвигает по экрану текст с фотографиями. Проглядывая фамилии тех, кто
сегодня участвовал в разговоре за этим столом, я попутно просматривал их досье, заново
всматривался в лица. Все они много дали бы за это досье, здесь рядом с теми хвалебными
автобиографиями, которые они писали, сухой документальный комментарий: что, где, когда и
как на самом деле. И почему. И сколько откуда отщипнул.
Служба сыска работает неплохо, но я уже президент, а не простой обыватель, потому не
хватаюсь за голову с воплем: почему они все еще ходят нерасстрелянно? Потому что тогда
останусь один такой вот чистенький. Воровали все, даже Крутенков, против фамилии которого
я поставил "имортист", тоже отщипнул от одного крупного и нелепого госзаказа. Видимо,
решил, раз деньги все равно пропадут, хоть часть уворовать на благое дело: построил особняк
себе и купил квартиру родителям и еще три - старым друзьям, все трое афганцы, один из них
вовсе инвалид, не может добиться даже пособий на лечение... И сейчас поддерживает их
материально.
Остальные министры воруют кто от неуверенности в завтрашнем дне, кто из спортивного
азарта, кто из жадности. В конце списка я нашел еще одного, Грабовского, министра путей
сообщения, этот уворовал едва ли не больше всех, на украденное с риском для жизни создал
мощную финансовую структуру и все получаемые деньги вкладывает в поддержку
отечественных театров, дает деньги на съемки отечественных фильмов, а это суммы немалые...
Я поставил и против его фамилии галочку, надо будет познакомиться поближе. Уже
слыхал о таких, кто, отчаявшись перестроить все общество, пытается облагородить хотя бы
малую грядку в этом запущенном огороде. Сейчас же можем объединить усилия, ведь мы
теперь - власть. А они, сами того не подозревая, имортисты. Стихийные имортисты, сказали
бы люди, знакомые с понятиями стихийного материализма или идеализма. Крутенков и
Грабовский живут по принципам имортизма, как и многие из дисциплинирующих себя
высоких. умов живут по его принципам, но жизнь проходит в постоянном сражении с косным
окружением, с обычаями, привычками, модой, что неизмеримо сильнее всех законов-
Имортизм же дает возможность объединить усилия. Человек, не мыслящий жизни без
духовной дисциплины, с изумлением и радостью видит, что он не одинок. Люди, подобные ему,
наконец-то сделали то, что давно должны были сделать: объединились, выработали общую
программу и, более того, взяли власть в свои руки! И отныне человеческое общество пойдет,
управляемое не животными инстинктами, не амбициями политиков, что тоже всего лишь
двуногие животные, а наконец-то мудростью.
Так что Крутенков наш, точно наш. И Грабовский наш. И многие другие, еще не
сознающие себя имортистами, с радостью увидят, что их время пришло.
Я ткнул в сиреневую кнопку на клаве.
- Александра, отыщи, пожалуйста, Вертинского... Как отыщешь, сразу же сообщи.
Я не успел отключиться, как ее голос деловито и вместе с тем щебечуще произнес:
- Он в кремлевской библиотеке этажом ниже. Вызвать?
- Пригласи, - поправил я. Добавил с восхищением: - Ты просто чудо. Такая
молниеносность!
- Стараюсь, - ответила она скромно. - Через пять минут будет здесь. Прямо к вам или
пусть ждет?
- Прямо ко мне, - разрешил я.
Недостаточно, сказал я себе почти вслух, во всяком случае, пошевелил губами, что
довольно нелепо, если за мной кто наблюдает, недостаточно просто объявить себя имортистом,
надо что-то делать практически полезное для имортизма. Просыпаясь, мы всегда делаем выбор:
чем заняться? Нужно всегда принимать во внимание будущее имортизма: что из планируемого
идет в русле имортизма, что ему вредит?
Имортизм - это религия, направленная на ускорение научного и технического прогресса.
И хотя будущее строится вроде бы только руками инженеров, однако же без Цели они могут
зайти далеко и не в ту сторону, так что стойкая Вера необходима.
Имортизм - это всеобщая религия, в ней не обязательно быть альтруистом, можно
работать ради своего процветания, но обязательно, чтобы результатами вашего успеха смогли
пользоваться все желающие.
К сожалению, все религии дают ощущение значимости и цели нашего бытия, однако
подавляют интеллект, а прогресс вообще готовы остановить вовсе. Имортизм же ориентирован
именно на интеллект и прогресс человеческого общества, на ускоренное технологическое
развитие.
Имортист стремится к все большему развитию интеллекта, мудрости, к накоплению
знаний, неограниченному сроку жизни. Все препятствия, которые мешают развитию имортиста:
политические, культурные, биологические, религиозные - считаются подлежащими
устранению.
Вертинский появился малость растрепанный, мне он показался взволнованным, лицо
раскраснелось, глаза бегают, я поинтересовался:
- Надеюсь, вас не под конвоем?
- Почти, - отмахнулся он и вздохнул с завистью: - У вас там много... интересного. А
я, знаете ли, буквоед. Интересно, какими зигзугами ходит мысль, что выдает подлинные
шедевры юридической глупости... А что это у вас такое лицо, будто зуб болит?
- Это я каноны имортизма повторял, - признался я. - Чтобы не забыть. Садитесь,
пожалуйста. Хотите кофе?.. Александра, принесите, пожалуйста, сливок... Прекрасно, Иван
Данилович, дело в том, что как раз и надо в самом срочнейшем порядке совершить...
сотво
...Закладка в соц.сетях
