Жанр: Научная фантастика
Имортист
...вский сдвинул плечами:
- А это как вам угодно. Кстати, Аристотель, Платон и Марк Аврелий - тоже я. В любом
случае, как члену клуба не-быдлов, мне бы хотелось, чтобы нас было больше. С удовольствием
приму всех, кто просится. У каждого человека есть все шансы быть не-быдлом. Что скажете,
господин президент?
Я отмахнулся:
- Скажу свое. Человек обязан освободиться от презренной плоти и стать существом из
чистой энергии. Тот, кто воспевает прелести существования человека в смертном теле, - слуги
Тьмы, Хаоса, Небытия. Тот, кто доказывает, что человек должен оставаться смертным, -
служит дьяволу. Вот вкратце. Ну как?
- Возвышенно, - согласился Бронник, но в голосе звучало сомнение, - не слишком ли?
Имортисты тоже предпочитают язык попроще.
- Я хочу напомнить, - сказал я сварливо, - что "по образу и подобию" значит именно
то, что значит. Человек... подобен Богу! И потому обязан идти вверх к Богу, а не вниз к скоту.
- Хорошо, хорошо... А еще проще?
- Может быть, вообще показать знаками?
Бронник отшатнулся:
- Не надо. Догадываюсь, что вы не родились президентом и что знаки у вас могут тоже...
чрезмерно выразительными.
Седых откинулся в кресле, усталый, с покрасневшими глазами, сказал с удовольствием:
- У нас сложный мир - высокотехнологичный, развитый, с высокой культурой... Но не
во всем, не во всем. Разрыв с быдлизмом увеличивается из-за того, что процесс пищеварения,
скажем, тот же, что и у кроманьонцев, как и процесс дефекации. Или сексуальный акт...
- Не скажите, - возразил Романовский. - В сексе много чего напридумано! Вот, к
примеру...
Седых скривился:
- Оргазм одинаков при любой позе. Так что культуре - культурное, а тому, что не
поддается культуре...
- Некультурное, - весело сказал Романовский.
Седых кивнул с самым мирным выражением па интеллигентнейшем лице.
- Да... гм... соответствующее. Преступления - отсутствие культуры и отсутствие
понимания потребностей и запросов общества. Потому преступления надо отсекать от
общества... вместе с его носителями. И зря здесь начали усложнять, уже видно, что все эти
глупости насчет отмены смертной казни чересчур опередили свою эпоху. Да, чересчур! Вы же
видите, что не отмена, а именно ужесточение сразу же практически покончило с
преступностью. Добропорядочные граждане довольны, а неустойчивые, что могли бы по
скользкой дорожке, посмотрели, как дергается в петле их предшественник... и предпочли
скучную работу токарем вместо очень недолгой жизни вора. И слава Богу...
Все, что он говорит, знакомо, соскучившийся по интеллектуальной работе мозг сразу
уцепился за последнюю фразу, я словно услышал голос свыше "Не употребляй имя Творца
всуе", задумался о его сути, ну да, этот запрет мне прост и ясен: будь силен сам, сам справляйся
с трудностями, сам иди к победам, не призывай Бога по каждому поводу, не призывай даже в
важных случаях, ибо, если подумать, то и в тех важных случаях можно обойтись без Его имени,
без Его упоминания и без приписывания Ему каких-то заслуг в своей карьере, своих
достижениях, своих успехах. Бог не вмешивается, когда ты о чем-то Его просишь! Но Он
вмешается, когда сам сочтет, что тебе нужна помощь. Правда, на это рассчитывать не стоит.
Возможно, Он сочтет, что такому неумехе, который не хочет лишний раз руками подвигать,
лучше позволить утонуть, пусть даже возле самого берега.
Я вздрогнул от насмешливого голоса Романовского:
- У нашего президента что-то брови сошлись на переносице... У меня уже мурашки по
спине бегут!
Я посмотрел на отдыхающих со слабой улыбкой:
- Вы правы. У меня тоже бегут. Вспомнил заповедь "Не поминай имя Божье всуе", вроде
бы так звучит? Что это значит не в том значении, как толкуют малограмотные священники, а на
самом деле?
- Ну-ну, - сказал Романовский и подмигнул соратникам, - что же это значит? В
истинном толковании, которое знаете только вы?
Я проигнорировал издевку, сказал невесело:
- А именно то, что хотят атеисты. Полную свободу от Бога! Чтобы человек жил, не
призывая Бога, не надеясь на Бога, не умоляя Бога, не полагаясь на Бога... Чтобы жил; словно
Бога вообще нет. Чтобы жил, надеясь только на свои силы. И знал: никто не поможет, на фиг
Богу эти беспомощные?.. Это потом церковь придумала насчет убогеньких, понадобились
голоса сторонников, а на самом деле Богу нужны как раз сильные, решающие все сами. Если
хотите знать. Бог как раз делает ставку на атеистов, у них больше силы и гордости.
- Но атеисты все-таки отрицают само существование Бога, - осторожно напомнил
Седых.
Я отмахнулся:
- Да, все отрицаем в молодости. Те, кто "остается молодым", чтобы не сказать резче,
отрицают до конца жизни. Не мы перелиняли не по разу, уже превратились в имаго?
- Да вроде бы, - сказал Седых с сомнением.
Я взглянул на часы, охнул, поднялся, сказал строго:
- Марш по домам!.. Утром о вас можно будет ноги вытирать, а мне нужны орлы. Чтоб
выспались... ну, в оставшееся время.
Начали торопливо подниматься, Бронник сказал с виноватой улыбкой:
- Уж извините, господин президент, но так редко удается пообщаться с умными людьми,
что мы все просто... дорвались!
В газете смаковали случай изнасилования, довольно обычный, но с необычными
последствиями. Шел сильный дождь, вечером городской транспорт ходит реже, молодая
женщина торопилась домой и приняла предложение подвезти ее на машине.
В салоне двое подвыпивших мужиков, принялись лапать и по дороге изнасиловали.
Водитель тоже попользовался, пока его за рулем подменял другой.
Вышли отлить, а тут муж, что с зонтиком в руках вышел встречать промокшую жену, всех
троих - камнем. Насмерть. Героев настолько развезло, что даже сопротивляться не могли,
только поцарапали. Абсолютно все: милиция, судьи, адвокаты, прокурор - старались помочь
парню, подвести хотя бы под статью насчет аффекта и временного умопомешательства, тогда
получит всего три года, но не получается, парень утверждает твердо, что как сейчас в здравом
уме и памяти, так и тогда был, а что убил - не жалеет. Всем понятно - десять лет строгого
режима.
И вдруг судья, уже немолодой человек, оправдал подсудимого. Полностью. Если бы парня
посадили, прошло бы незамеченным, мало ли у нас убийств и изнасилований, но тут поднялся с
одной стороны радостный крик, с другой - возмущенные протесты правозащитников и
юристов. Понятно, мощный рев народа победил, каждый обыватель с ужасом прикидывал, что
так же могут изнасиловать и его жену или дочь, так что парню едва ли не орден требовали дать,
а протесты юристов уступили "общественному мнению", ведь у нас демократия.
Судья буквально слово в слово повторил мои слова двухлетней давности: "Хватит
лицемерить! Марсианские законы - для марсиан!.. Для людей - пользующиеся поддержкой
людей". После этого судья ждал мученической смерти... или не ждал, может быть, и он -
прожженный политик, я теперь всех подозреваю, сам себе дал повод, но мученичество не
пришло: имортизм уже у власти. Более того, пока законы не разработаны, решено пользоваться
системой прецедентов, как до сих пор в Англии, где из-за сырости и лондонских туманов спят
долго, законы разрабатывают вот уже несколько столетий, там даже Конституцию никак не
примут вот уже двести лет...
Ростоцкий появился по моему звонку моментально, словно стоял под дверью. А может, и
стоял, чиновники высокого ранга не пробьются в первый ряд без этого сверхъестественного
чутья на зов владыки.
- Ростислав Иртеньевич, - сказал я, моя рука широким, уже почти свойственным мне
царственным жестом описала полукруг, гостеприимно охватывая весь кабинет, но указала
точно то кресло, в которое ему надлежит опуститься. - Как идут дела с кадровой
перестройкой?
- Успешно, - ответил он с готовностью. - Как только вышло разрешение применять
оружие первыми, сразу прекратился отток из милиции! Более того, многие начали
возвращаться.
- Точно?
- Даже из коммерческих структур, - добавил он с гордостью.
- Великолепно.
- Даже прибавки к жалованью не требуют... пока еще.
- Потребуют, - утешил я. - А нам надо быть к этому готовыми.
- Представляю, как сейчас крутится Леонтьев!
- Да, - согласился я, - ему не сладко. Но он поет на работе, иной раз ночует в
кабинете. Ему самому нравится, когда работы много, когда масштабы, масштабы... И вот еще,
Ростислав Иртеньевич. Все тысячелетия человечество ополовинивали войны. Сейчас войн,
больших войн, нет. Но необходимость в периодической чистке есть, даже усилилась. Так что
необходимы не локальные конфликты, в которых инстинктивно ищется выход, когда от голода
и холода вымирают самые слабые и человеческий род малость очищается, а настоящие чистки
общества: от наркоманов, преступников, извращенцев. Мы все говорим об этом, говорим, но...
Начинайте!.. Разработайте план, я жду на подпись. Недели хватит?.. Да зачем неделя, двух дней
с головой...
По его лицу я видел, что на любые планы отпускаются месяцы, но он дисциплинированно
смолчал, кивнул. Потом решил, что кивка недостаточно, перед ним президент, а не постовой с
улицы, сказал учтиво:
- Как скажете, господин президент.
- Да так и скажу. Еще посмотрите, что можно сделать с расплодившимися
психлечебницами. Ну, вы сами понимаете, о чем я... а высвободившиеся деньги лучше бросить
на поддержку многодетным семьям... если это не семьи алкоголиков или наркоманов. И не
дебилов, эти вообще плодятся, как крысы, а демократы уже требуют им отдать половину
бюджета! Кроме того, подумайте и разработайте программу резкого сокращения числа тюрем и
лагерей. Тоже, надеюсь, понимаете, что я имею в виду. Не будем ждать, когда смертная казнь
по многим группам преступлений резко сократит количество робин гудов.
Он широко улыбнулся:
- Господин президент, уже сократила!.. Совершенно нет новых поступлений. Так
поступают только мужички, по пьяни избившие жен... Да и те теперь совсем редко. Притихли.
- Еще есть вопросы?
- Да, господин президент. А что насчет настоящих преступников?
- Понимаю, - сказал я. - Понимаю и ваш вопрос, и то, что у вас под вопросом.
Помните, как поступил Сулла?.. Он спас республику. Единственный, кого вычеркнул из
расстрельных списков по просьбам родителей, был юный Юлий Цезарь. Тот самый, который
потом и погубил ее.
Ростоцкий кивнул:
- Намек понял. Если кто-то из моих работников вычеркнет хоть одного, я его самого
туда внесу. В смысле, такого работника.
Я пристально посмотрел в его бесстрастное лицо:
- Только так и надо.
- Уверяю вас, это всерьез. Наши ряды должны быть чистыми.
Я нажал кнопку вызова, на экране появилось внимательное лицо Александры.
- Привет, - сказал я. - Мазарин далеко?
- Нет, - ответила она незамедлительно, - в двух часах езды. Если воспользуется
вертолетом - будет через сорок минут.
- Спасибо, - сказал я. - Отбой.
Экран погас, Ростоцкий внимательно просканировал мое лицо из-под прищуренных век.
- Затруднение?
- Не очень. Но есть дело....
- У меня с ним через два часа встреча, - сказал Ростоцкий. - Планируем совместную
акцию силами обоих ведомств.
- Да? Отлично. Тогда подбросите ему от меня еще одну задачку. Впрочем, можете и
сами подключиться к ее решению. Для начала мне нужен список лиц, что подали в Гаагский
суд.
Ростоцкий переспросил:
- Кого именно?
Я едва не поморщился, но делать этого не стоит, Ростоцкий - прекрасный исполнитель,
но, во многие изменившиеся приоритеты так и не врубается, за что винить уж никак нельзя, не
имортист, ясно, но если будем ориентироваться и опираться на одних имортистов, останемся с
голым скелетом: без мяса, кожи и, главное, без жил. А Ростоцкий - жила, причем становая.
- Личности не важны, - сказал я терпеливо. - Понимаете? Всех, без исключения.
Объясняю. Первый круг обороны - семья. Ячейка общества, да?.. Да не смеет жена на людях
критиковать мужа, это может сделать, вернувшись домой. Или по дороге домой. А в гостях или
на приеме должна делать вид, что у них все хорошо. Если даже муж что-то соврет, она не
должна тут же при всех посторонних его высмеивать, опровергать, спорить. Повторяю, это
можно сделать, когда вернутся из гостей. Второй круг обороны - общество, наша страна. Сами
можем как угодно ругать и критиковать страну и ее строй, высмеивать или насмехаться, но,
если то же самое посмеет сделать чужой, мы должны ощетиниваться и давать отпор... или мы
уже не жизнеспособная нация. Третий круг обороны - человечество. В смысле, будем
защищать хоть русских, хоть американцев, если нападут, скажем, марсиане или какие-нибудь
жукоглазые с Сириуса... Вот я слышал, что некий Казаренко, пройдя все судебные инстанции
здесь, в России, подал в суд за рубежом. Сейчас неважно, на кого он подал в суд, важно - куда.
Оп виноват в том, что жалуется чужим на своих. Это уже предательство!.. Предателей всегда и
везде уничтожают.
Он кивнул, вытащил наладонник и быстро сделал пометку.
- Хорошо, я сегодня же подам вам полный список.
Я удивился:
-Вы?
Он скромно улыбнулся:
- Мы с Мазариным стараемся разгружать друг друга от задач, которые можем выполнить
сами.
- Я имел в виду... так быстро?
- Все в базах данных, - сообщил он довольно. - Теперь трудно что-либо скрыть. Зато
легко отыскать.
- Вот и отлично, - сказал я. - Действуйте, Ростислав Иртеньевич!
Уже от двери он обернулся, спросил нерешительно:
- А собранные материалы... куда? Вам на стол?
Я отмахнулся:
- Зачем лишние бумажные потоки? Сразу в службу ликвидации.
Палец мой еще не оторвался от клавиши с надписью Enter, но по дисплею уже метнулась
тень, высветилась просторная комната с картинами на стене, спинка высокого кресла, очень
дорогого, кричащего о богатстве и могуществе владельца. Показалось быстро приближающееся
пятно, сфокусировалось в бесконечное милое лицо, у меня дрогнуло сердце, сладко защемило в
груди.
- Здравствуй, - сказал я тихо. - Здравствуй, Таня... Ее лицо на миг раскрылось мне
навстречу, как цветок после ночи раскрывается солнцу, но глаза тут же сузились, в голосе
прозвучала настороженность:
- Как ты узнал наш телефон? Мы только вчера переехали...
- Почувствовал, - ответил я, она и сама уже ощутила, что такой вопрос можно задать
только от неожиданности. - Как новая квартира?
- Чересчур, - ответила она. - Или весьма-весьма...
- Таня, как давно я тебя не видел...
- Бравлин!
- Нет-нет, я не начинаю снова. Просто...
- Бравлин, - повторила она предостерегающим тоном, - не начинай. Пожалуйста, не
начинай...
Она села наконец прямо перед экраном, телекамера передает все оттенки, разрешение
высокое, изображение на весь экран, преимущество толстого канала, я всматривался жадно,
щем внутри нарастает, странное ощущение, вот-вот побегут слезы, хотя, казалось бы, из-за чего
президенту огромной страны реветь при виде женщины.
- Таня, - сказал я, - не хочу с тобой встречаться тайком, как встречался Ульянов со
своей старой любовью Леной, из-за которой и взял себе такую партийную кличку. Почему бы
тебе на этот раз самой не навестить меня?
Она удивилась:
- Где? Дома?.. Но ты вроде бы перебрался в Кремль...
- А ты не знаешь, где в Москве Кремль?
Она слабо улыбнулась:
- В школе была там на экскурсии.
- Ну вот и отлично, - сказал я в том же шутливом тоне. - Найдешь дорогу.
- И что, к тебе вот так и прут?
- Не все, конечно...
- А как я к тебе приду? - спросила она недоверчиво. - А-а, ты меня оформишь
практиканткой? Как Монику Левински?
Я горько усмехнулся:
- Таня, просто приди. При входе назови свое имя, этого достаточно.
Она покачала головой:
- Я слышала, у вас это очень непросто. Все могут короли, но...
- Они в самом деле все могут, - возразил я. - По хрену эту демократию! Мы сами
определяем, что можно, а что нельзя. Что может быть естественнее, что встречаются двое,
когда один любит, а второй... вроде бы неравнодушен тоже?
- Ты в самом деле неравнодушен? - спросила она.
- Это ты вроде бы неравнодушна, - обвинил я, - но все равно не увиливай. Придешь?
Она вздохнула, глаза затуманились, тут же заблестели влагой. Веки покраснели, она
смотрела на меня жадно и тоскующе. Из груди вырвался вздох:
- Приду. Сам знаешь, что приду.
ГЛАВА 8
Я не находил себе места, как сквозь сон помню череду людей, их вводила Александра, я
разбирал жалобы, словно простой управдом, брал на контроль, выделял фонды из
президентского запаса, переадресовывал, обещал разобраться, наконец Александра приоткрыла
дверь, взглянула как-то странно.
- Господин президент...
- Да, - сказал я. - Да!.. Зови.
Она выскользнула, а вместо нее тихо вошла Таня. Я любовался ее чистой одухотворенной
красотой. Аристократка... Такие трепетные и чистые существа, результат удачнейших
комбинаций генов, появляются и в самых глухих деревнях, но высший свет выхватывает их из
любой глубинки, абсорбирует, ибо редкий из тех, у кого есть большие деньги, женится на еще
больших, это фигня для романов, на самом деле богатые предпочитают брать в жены красивых,
потому высший свет в Целом красивее и породистее простонародья.
Не знаю, родилась ли Таня у богатых и красивых родителей, или же она и есть результат
дивной комбинации генов, но сейчас она аристократка и по внешности, и по духу, и по
положению.
- Прости, - сказал я, - что не встретил...
- С цветами у Боровицкой башни?
- Где скажешь...
Она бросилась ко мне, тут же остановилась, не зная, как вести себя в кремлевских
апартаментах. Я раскинул руки, но она и тогда не сдвинулась с места, бледное лицо и чуть
припухшие глаза, вздернутый подбородок, страх и одновременно вызов во всей фигуре.
- Таня, - шепнули мои губы, - ох, Таня...
Сам подошел и обнял, тут же прильнула всем телом, стараясь влезть в меня, раствориться,
спрятаться от чужого неуютного мира.
- Как без тебя бывает холодно...
- А мне? - спросил я. - Таня, мужчинам еще больше, чем женщинам, нужна
поддержка. А лучшая поддержка - это женщина, сопящая за спиной. Всегда чувствуешь, что
отступать некуда. Ведь мы всегда воюем...
Она послушно ступала рядом, стараясь попадать в ногу. Я усадил ее в кресло, тронул
кнопку вызова. Появилось лицо Александры, подчеркнуто нейтральное, как у красивого, но
неодушевленного робота.
- Да, господин президент?
- Не пускай ко мне никого в ближайшие полчаса.
- Хорошо, господин президент.
В ее голосе звучало неодобрение, но в то же время готовность исполнить приказ в любом
случае, даже если Казидуб ворвется во главе танковой колонны.
Я услышал подавленный всхлип, Таня вытерла зарождавшуюся слезу, прерывисто
вздохнула:
- У меня сегодня был долгий разговор с... мужем.
Она чуть запнулась перед последним словом, с каждым днем дается все труднее, я
поторопился спросить:
- И что он сказал?
- Ну, две трети тебе неинтересно...
Я снова торопливо кивнул, хотя как же неинтересно, прямо сгораю от любопытства, но
мы то, что выказываем, а не то дерьмецо, чем заполнены внутри, и потому тут же согласился:
- Да-да, но что в оставшейся трети?
- Катюша, - ответила она убитым голосом. - В оставшейся трети, как сам понимаешь,
Катюша. Все остальное - мелочи, тебе просто неинтересно.
Голос мой прозвучал неестественно ровно, словно он, голос, шел отдельно от меня по
натянутой проволоке над пропастью:
- И... что?
- Я рассказала все о нас. Впрочем, он и так знал. Я и раньше не скрывала, ты знаешь. Да
он и не обращал внимания на такие пустяки, как секс на стороне. Это раньше из-за таких дел
скандалили, а еще раньше вообще убивали, если не врут. Но когда я сказала, что у меня с тобой
серьезно, он встревожился. Насчет любви, по-моему, он и сейчас не верит, ну кто в наше время
любит, однако ты президент, а это значит - у любого сможешь отнять хоть фирму, хоть
женщину.
Я поморщился:
- Неужели он такое сказал?
- Нет, но это говорят в его окружении. Слишком многим известно, что мы с тобой
встречались еще в то время, когда ты только-только создавал свою религию.
- И что говорят?
- Да ерунду всякую...
- Какую?
- Я ж говорю, всякую. Но это его окружение, его мир. Их прогнозы обычно сбываются.
Во всяком случае, насчет котировок па бирже или прогнозов добычи нефти...
Она невесело усмехнулась, я крепче прижал, ее щека легла на мою грудь.
- А что насчет Катюши?
- Я заикнулась, что нам всем, возможно, было бы лучше, если бы я... словом, перешла к
тебе. Катюшу, понятно, взяла бы с собой.
- Буду счастлив, - вырвалось у меня, - но как...
- Конечно же, он о таком даже слушать не захотел. Извини, но его слова ранили меня
очень больно...
- Я его убью!
- Нет, он прав. Ты сам поймешь, что он прав. Он сказал, что если я уйду, то и так накажу
его... без всякой вины с его стороны. А если еще заберу и ребенка, то это будет наказание
вдвойне. Ведь он, прости, Бравлин, очень любит и меня и Катюшу!.. И он ну ничуть не виноват,
что я встретила тебя. Я просто не могу так... Он сказал также, что я могу родить еще, а вот у
него уже не будет больше детей... никогда.
Голос ее прервался, слезы прорвали запруду и хлынули по щекам блестящими дорожками.
Я сжался, молчал, сказать нечего. Все, что ни брякни, глупо или бестактно. Молча обнял, она
прижалась всем телом, рыдала горько и безутешно. Мы - хорошие люди, во всяком случае,
стараемся поступать всегда правильно и достойно. Будь он подонком, я бы с легкостью
наплевал на его гражданские права. Я не демократ, чтобы соблюдать права всякой дряни, но он
нормальный достойный человек, сын своего времени, однако не скатился ни в какие гнусности,
хороший работник, хороший сын и хороший муж, а также хороший отец. Он будет страдать,
когда заберу Таню, а если еще и ее дочь - страдать больше. Вообще, если говорить только о
Катюше, то я ее люблю, так сказать, опосредованно, как дочь моей Тани, а он любит ее, как
свою дочь, его плоть и кровь...
Я прошептал, не зная, что сказать:
- Таня, я уже сказал однажды, что у меня никогда не будет других женщин.
Она шепнула мне в грудь:
- Ты сам знаешь, что у меня тоже... как отрезало с другими, даже с мужем. Глупо,
конечно, но я никому не даю к себе притронуться, как монахиня какая... Дура, знаю, но я
берегу и лелею свою дурость...
На дисплее беззвучно замигал огонек. Я коснулся клавиши, возникло лицо Александры.
- Господин президент, через семь минут у вас встреча с главой Центробанка.
- Да, - ответил я после паузы, - помню...
- А следом, - добавила она, - с группой предпринимателей из Франции. Они уже
прибыли, их стараются занять, показывая Кремль...
- Через семь минут, - сказал я, - я приму главу Центробанка в большом зале. Если не
ошибаюсь, приглашены также министр экономики и министр финансов?
- Да, господин Леонтьев уже прибыл.
- Я буду, - ответил я.
Таня поднялась, в глазах печаль, но сумела выдавить улыбку.
- Труба зовет, господин президент?
- Помаши белым платочком вслед, - ответил я.
- Нет, ты уж вызови гвардейца, пусть проводит к моей карете. Твою репутацию,
господин президент, надо беречь.
Через неделю в Большом давал единственный концерт знаменитый Пуанакан, он все реже
выходит на сцену, это его последний, возможно, последний, я находился в президентской ложе,
рядом со мной нефтяной магнат из Венесуэлы, его власть выше, чем президентья, этот
нефтяник оказался настоящим ценителем прекрасного пения, слушает, закрыв глаза и
растекаясь от наслаждения, а я слушал краем уха и шарил взглядом по партеру.
Как будто магнитом мой бинокль потянуло на левый край, а когда в окуляре бинокля
появилась женская спина с затейливо взбитой прической, я ощутил легкий электрический удар.
И только потом сообразил, что это и есть Таня, а рядом с нею не просто сосед по ряду, а ее муж,
отец ее ребенка.
Не пялься, сказал трезвый голос в моей голове, завтра с утра приемы послов, а также две
делегации иностранных предпринимателей на самом высоком уровне, ближе к обеду встреча с
госдеятелями Франции, Германии, Саудовской Аравии, Украины... Прибыли прощупать,
понятно, хотят знать о новом правительстве России из первых рук, от своих доверенных
людей...
Еще надо проверить, как идет разработка новой военной доктрины. Сформулировать ее
нетрудно, но ко дню ее обнародования надо, чтобы вся ракетная и противоракетная система
стояла на автоматике, а пока что чемоданчик носят за мною.
Пора сказать шокированному миру правду, что террористы - это святые люди, что
жертвуют собой, чтобы спасти мир. Они не дают человечеству сгнить окончательно! Такое не
скажет ни один государственный деятель, защищающий старый мир, но мы... понимаем
отчаяние этих людей, что не видят пути, однако не могут сидеть спокойно и смотреть, как мир
уже не просто сползает, а катится в пропасть, потому берутся за автоматы.
Где тут место для любви, для Тани? Не обман ли слабы; чувств, чтобы сбить с дороги,
заставить сесть, отдохнуть. расслабиться, получать наслаждение? Как поступить правильно?
Из глубин сознания донесся тихий, словно из глубин веков, голос: я не советую тебе у
разума справляться о дороге. Иди, доверившись любви, ее совет надежнее стократ.
- Спасибо тебе, - прошептал я. - Спасибо... Запнулся, не вспомнив имя этого древнего
поэта, а может быть, вовсе и не поэта, а такого же, как и я, вознесенного на вершину власти и
потому раздираемого противоречиями, в это время нефтяник оглянулся, в глазах блестят слезы
восторга на щеках мокрые дорожки, сказал прерывающимся голосом:
- О, ес-ес... Грациос!
Я покосился на певца, тот закончил арию, раскланивается, зал рукоплещет стоя, на сцену
несут корзины с цветами, букеты, толпами поднимаются поклонники и поклонницы.
- Да, - сказал я. - Грациос.
На следующий день Волуев бесстрастно сообщил, что за кончились выборы председателя
Конституционного суда. Перевесом в один голос избрали Дядькина, я хорошо помню это
аморфное существо с феноменальной памятью, хранящее в мозгу все на свете юридические
казусы, глупости, прецеденты, законы и поправки к ним. Настоящий виртуоз юриспруденции,
способный доказать любому, что черное уже не черное, а ослепительно белое, существо,
беззаветно влюбленное в свою профессию, как в искусство, как в чистое абстрактное искусство,
ничего не имеющее с делами
...Закладка в соц.сетях
