Жанр: Научная фантастика
Имортист
...игия, имортизм просто
непонятен.
Человеку, для которого высшая цель - трахнуть жену соседа, имортизм чужд, далек,
даже враждебен. Мне это надо помнить, чтобы не разевать варежку в патетическом
недоумении: как же так, почему не понимают? Почему не принимают имортизм толпами? Да
потому, что на этот раз толпа в расчет не принимается. Роль толпы была важна в те эпохи,
когда, объясняя на пальцах, армии дрались палками да мечами. Тогда побеждал тот, на чьей
стороне толпа больше. Сейчас же, когда один летчик способен сбросить пару атомных бомб
повышенной мощности, что испепелят не только армию, но и десяток городов, нам куда
важнее, чтобы этот летчик был имортистом. И чтобы имортистами были конструкторы, что
рассчитывают самолет. И ученые, что открывают новые возможности полета.
А толпа, она и в Африке толпа. Пусть остается. В кабинете все чаще оглядывались на
меня, я перевел дух, в голове то цифры из соглашения с Молдавией, то будущая реакция
мировой прессы на демонстрацию... ладно, демократов, все мельтешит, шуршит, хлюпает...
- Поосторожнее с этими историческим трудами, - сказал я устало. - Все зависит от
точки зрения автора, а она, в свою очередь, зависит от... возраста.
- Возраста? - не понял Седых. - При чем здесь возраст?
- При том, что это в математике дважды два всегда равняется четырем. В истории же
любая личность оказывалась то ангелом, то злодеем, то снова ангелом. Но в целом я могу
предложить такую замеченную мною тенденцию... Молодые историки постоянно
"разоблачают" все благородные деяния, доказывают, что в основе тех или иных поступков
лежат фрейдистские мотивы, жадность, корысть, трусость, что ничего святого нет, а все якобы
благородные мотивы в национально-освободительных войнах или еще каких-то
канонизированных историей случаях - брехня, подделка, а на самом деле... и далее все тот же
набор из фрейдизма. У них Матросов поскользнулся на льду, войну мы выиграли благодаря
заградотрядам, крестовые войны велись из-за жажды пограбить, везде было и есть только
свинство, предательство, трусость... Улавливаете? И потому нам тоже можно трусить,
предавать, подличать и все такое общечеловеческое... Историк же в зрелом возрасте, переболев
периодом разоблачительства, предпочитает видеть в истории больше примеров благородства,
подвижничества, иначе не объяснить взлета нашей цивилизации с ее довольно высокой - я без
шуточек! - культурой... Ладно, вы как хотите, я пойду в большой зал. Нехорошее дело
впереди.
Тень прошла по их лицам. Знают, понимают, одобряют, но предпочитают, чтобы
ответственность нес кто-то другой. К примеру, я. Только я.
Мы - имортисты, сказал я себе с нажимом по дороге в большой зал. С этого понятия
начинается имортизм, ибо все имортисты, несмотря на все крайние различия между ними, в
главном действуют как единый организм, как общий сгусток воли и мудрости. Нас всех ведет
единая идея - стать могучими бессмертными существами, что станут настоящими
властелинами Вселенной и придут к ее Творцу, чтобы помочь ему уже как партнеры.
Потому имортистов уже сейчас следует признавать и принимать как нечто единое и
бессмертное. Не только потому, что, по идеологии имортизма, следует возродить к жизни тех,
кто многое сделал для победы имортизма, но не дожил до нее, но и сегодняшних имортистов.
Да, мы - единый организм в том понимании, в каком говорим, к примеру, о физике, которая
раньше, во времена Архимеда, состояла только из механики, а теперь если механика, то
квантовая, а сама физика как минимум атомная...
А тех, что сейчас двигаются сюда с лозунгами в защиту Демократии, можно
воспринимать тоже как единую сущность, простирающуюся еще от языческих богов, где вся
эта грязь красиво воспета в боге богов Зевсе. Но мы - монотеисты, наша Вселенная создана
сразу огромной, светлой и без всей этой грязи. А если грязь завелась позже - уберем.
"Уберем, - повторил я почти вслух, не давая себе дрогнуть, заколебаться. - Великие
идеи безжалостны".
В зале, кроме Ростоцкого, находился также Мазарин, за длинным столом сидели
руководители городских ведомств, от аварийных служб до санитарных.
Ростоцкий первый заметил мое приближение, вскочил, отрапортовал:
- Колонна вступит на Красную площадь через десять минут.
- Чему быть, - сказал я мрачно, - того не миновать. Признаться, я ожидал, что вы
там... ближе к событиям.
Он покачал головой, глаза были усталые, но взгляд тверд.
- Мои офицеры получили все необходимые инструкции.
- А непредвиденные случаи?
- Мы учли все, - ответил он чуть суховато.
Я повернулся к экранам. На всех пяти все то же карнавальное шествие, музыка, пляски,
буйство красок. На миг даже мелькнула трусливенькая мыслишка: а пусть себе идут! Время
такое, чтобы трахались и на улице.
- Сколько там?
Ростоцкий ответил тихо:
- Не меньше трех тысяч...
Я переспросил:
- Всего-то?
Он вздрогнул, неприятно пораженный жесткостью в моем голосе.
- Господин президент, если начнем стрелять... - он поперхнулся, торопливо
поправился, - когда начнем стрелять, погибших будет очень много. А это все-таки не
преступники, которых застали на месте совершения... преступления. Это просто
протестующие. Недовольные... Они вон и не подозревают! Поют, танцуют...
Я посмотрел на него, на молчаливого Мазарина, в виски больно стучит тяжелая, как
расплавленное олово, кровь. Не понимают. Приняли имортизм, но еще не понимают, что это
такое. Умом понимают, но не прочувствовали, что значит следовать великой идее.
- Три тысячи, - сказал я. - Романовский вовремя напомнил, что когда Моисей
спустился с горы, держа в руках заветы, он увидел вот этих... протестующих. Соорудили
золотого тельца, отринув высокие идеи, пели и плясали вокруг него, я о тельце, не о
Романовском, избрав себе бога попроще. И тогда он, Моисей, разбив в гневе скрижали, велел
истребить этих вот протестующих. Истребил их три тысячи! Полностью. Полностью, Игорь
Игоревич!.. А потом, помню, еще и еще добавлял.
Он побелел лицом, глаза расширились, а щека нервно задергалась. Я видел, убеждает
себя, что три тысячи для Моисея - это большая потеря, у него и так оставалась горстка людей,
а для России три тысячи - меньше плевка, но въевшаяся под кожу, пустившая корешки в плоть
мысль, что убивать - нехорошо, пугала неотвратимостью.
- Моисей истребил три тысячи своих, - напомнил я жестко. - Тех, кто решился
оставить теплый и сытый Египет, пошел за ним. А мы, Игорь Игоревич, сейчас должны
истребить чужих. Эта зараза - не наша.
Он прошептал:
- Понимаю, великие идеи безжалостны... Но среди этих идиотов есть и просто
безалаберные подростки, что примкнули просто так. Из мелкого озорства.
- В Содоме и Гоморре, - напомнил я, - не все были извращенцы. Но Бог не стал
выискивать одиноких праведников, что мирно уживались с такими соседями. Как вы помните...
- Да, - ответил он тихо, - теперь там Мертвое море.
Колонна двигалась по Тверской, телекамеры показывали уже выход на Манежную,
демонстранты оживились, чаще размахивали флагами, а те немногие, кто все еще шел в
одеж-де, сбросили ее и, повесив на древки флагов, размахивали над головой.
Ростоцкий сказал зло:
- Но что делают, что делают!
- Вы о чем? - спросил тихонько Волуев.
- Вон те, видите, просто зеваки!.. И тоже идут с ними рядышком! Хохочут, дурни...
Волуев бросил взгляд в мою сторону, сказал суховато:
- Демонстрация не санкционирована властями города.
- Да я знаю, - сказал Ростоцкий тоскливо. - Знаю. Потому и...
- Вы лучше другое оцените, - сказал Волуев деловито. - Каков ход, каков ход!..
Одним выступлением эти извращенцы сразу становятся в ряды борцов за демократию.
Мазарин приблизился, сухой и подтянутый, произнес брезгливо:
- А разве они ими не были? Только при демократии вся эта дрянь может выплыть
наверх. Знаете ли, думаем, что выплыла правда, но по запаху слышим, что ошиблись...
Ростоцкий произнес хмуро:
- А сегодня они станут еще и мучениками за свободу, за право выражения личности...
что они там еще требуют?
Волуев взглянул на меня быстро:
- Да много чего требуют... А они станут?
- Чем?
- Мучениками.
- Тот, - сказал я, - кто передумает и выйдет из колонны до Красной площади, не
станет. Во всяком случае, сегодня.
Демонстранты двигались с веселыми воплями, строили рожи редким прохожим, бросали
бутылки в стекла автомашин, плевались жвачкой, то один, то другой выходили из рядов и
мочились на деревья, а один мочился прямо в рядах, на ходу, поливая мощной струёй ноги
впередиидущих. Те обернулись, поднялся хохот, уже и сами последовали примеру, а юная и
очень хорошенькая девушка в красной шапочке и крупных серьгах, единственная одежда, если
не считать кольца в носу, присела, потужилась, ее старательно обходили, стараясь не
наступить, наконец она поднялась, оставив приличную кучку аккуратных коричневых
колбасок.
Ростоцкий выругался, а Мазарин с интересом наблюдал, как демонстранты замечали мину
слишком поздно, дальше шли, шаркая подошвами, смех и хохот звучали громче. Кто-то
нагнулся, зачерпнул горсть и швырнул в спину идущих впереди. Хохот стал громче, еще
восторженнее.
Ростоцкий сказал с некоторой растерянностью:
- Так это же совсем дети...
Волуев передернул плечами, голос прозвучал хрипло, будто кто-то его взял крепкими
пальцами за горло:
- Да... Все-таки их надо бы как-то перевоспитывать. Ну как с ними можно жестоко? Они
же сами не ведают, что творят, куда идут...
- Прости им, Боже, - сказал я ему в тон. - А теперь аминь. Игорь Игоревич, готовы?
Ростоцкий кивнул:
- Как только скажете.
Но в глазах у него было "если только скажете". Волуев, Мазарин и остальные
поглядывали на меня с сочувствием. Наверное, лицо у меня еще то лицо. Я кивнул на боковой
экран:
- Как только последние пройдут входы в метро.
- Там уже заслоны, - сообщил Ростоцкий, а Волуев попросил: - Если можно, лучше
бы на главный.
Я тронул пальцем кнопку, на большом экране появилась Красная площадь, вон из того
переулка должны появиться эти сексменьшинства, как их называют, но к черту эти
политкорректные термины, скажем прямо, оттуда на площадь выплеснется та дрянь, что
появляется только в гниющем обществе. Все то же самое было в Риме, из-за чего туда так легко
вошли варвары и христиане.
Помост с виселицей уже убрали, подмели, все чисто и чинно. Я втайне надеялся, что
одного устрашающего примера будет достаточно, хотя умом понимал, народ не поверит сразу:
увы, мать учения - повторение, а для тех, кто в танке, - зубрежка. Правда, для повторений не
обязательно всякий раз на Красной площади, можно на площадях других городов, незачем всю
эту дрянь свозить в Москву.
- Они полагают, - сказал Волуев, - что просто вышли побалдеть, расслабиться.
- Побалдеть, - повторил Ростоцкий невесело, - расслабиться...
Расслабиться, сказал я себе, это недавнее "распуститься". Если раньше всегда говорили:
не расслабляйся, не распускайся, то теперь наконец поняли, что всех тащить в высшее
общество невозможно. Есть люди сильные, есть слабые. Сильные и так не будут расслабляться
и распускаться, им нравится качать мышцы, учить языки, грызть гранит науки, создавать,
творить, работать, и есть то слабенькое и тупенькое большинство, что при первой же
возможности бросает работу, учебу и любую нагрузку, тут же ударяется в отдых, запой, разгул.
Плохо только, что опять в крайность. То всех тащили в светлое будущее, то теперь
оставили в болоте. Тоже всех. Но там оставлять надо тех, у кого на лбу написана жажда
расслабления и бездумного балдежа, их большинство, пусть там и живут, а вот сильным надо
все-таки помогать выкарабкиваться. И быстрее выкарабкаются, и больше их будет. Такая
помощь много сил не потребует, зато можно не обращать внимания на эту прожорливую толпу,
мол, дай нам panem et circenses, да побольше, побольше... А завопят, что мало, выставить
пулеметы и дать понять, что вообще-то нам эта жрущая и гадящая в подъездах протоплазма и
не нужна...
Ростоцкий проговорил с тоской:
- Ну что же они... не видят, что ли?
- Как вы быстро голубем стали, - сказал я недобро.
Он буркнул, не отрывая взгляда от экрана:
- Одно дело - теория, другое...
По краям площади, как обычно, армейские грузовики защитного цвета. За все годы
советской власти и послеперестроечные так привыкли к ним в период демонстраций, что уже и
не замечаем. Да и сейчас все то же, разве что солдаты держатся вольнее, курят, слоняются
вокруг машин, остальные оперлись о бамперы и колеса, подставили солнцу почти детские лица.
В тяжелых бронебойных доспехах, в стальных касках, защищающих и лица, словно у зубных
врачей, они кажутся не то водолазами, снаряженными на дно Тихого океана, не то
космонавтами для высадки на Меркурий.
Из переулка показалась яркая радужная толпа. Голые тела, раскрашенные во все цвета,
пестрые одежды, как будто стая павлинов неспешно выходит на площадь.
Дрожь прошла по моему телу. Справа и слева Ростоцкий, Волуев, подошел Вертинский, за
ним притащился Атасов. Смотрят с жалостью, гуманисты хреновы. Жалко эту протоплазму. С
нею, мол, идут и те, кто просто так... Но какого же хрена просто так с теми, кто идет по
Тверской голым и срет на ходу, а не с теми, кто сейчас сидит в Ленинской библиотеке, кто в
аудитории слушает лекции о строении атома, кто сажает деревца вокруг дома?
Я сказал хриплым голосом:
- Игорь Игоревич! Вам нужно, чтобы это сказал я? Так вот я говорю, приступайте!..
Ростоцкий коротко бросил в крохотную пуговицу микрофона:
- Ястреб, говорит Сова. Начали!.. Да, ты не ослышался!
В голосе прозвучала ярость. Не поворачиваясь к нам, уставился на экран, но я заметил,
как задергалась щека. Солдаты у грузовиков засуетились, ринулись к машинам. Оттуда
подавали автоматы, затем и последние выпрыгнули, моментально растянулись в цепь, еще
больше марсианские, нечеловеческие, застыли, словно чугунные тумбы, выкрашенные в
зеленоватый с серыми пятнами цвет.
Последние из демонстрантов вышли на площадь, ряды давно смялись, теперь это одна
огромная яркая толпа, что заполонила едва ли не половину огромной площади. За моей спиной
охнул Ростоцкий:
- Сколько же их... Даже больше, чем три тысячи.
- Может, - подал голос Вертинский, - не стоит так уж... жестко?
- Раньше надо было, - сказал Волуев и взглянул на меня. - При гангрене спасает
только ампутация.
- Надо было раньше, - сказал и Мазарин. - Тогда бы отрезали разве что пальчик... А
то и просто прижгли бы. Каленым железом или йодом.
Ростоцкий повернулся ко мне, в глазах вопрос. Я рыкнул зло:
- Не стоит тянуть. Площадь хорошо оцеплена?
- Уже три часа, - ответил он. - Ни один посторонний не пострадает.
- Мне важнее, - отрезал я, - чтобы ни один не ушел. Это и будет неотвратимостью
наказания. Начинай!
Ростоцкий отвернулся к экрану, бросил коротко:
- Ястреб, фаза ноль!.. Что-о?.. Выполняй, а после операции ко мне в кабинет.
На экране ровная цепь солдат колыхнулась, все сделали шаг вперед. На кончиках
коротких автоматов засверкали искры. Злые, короткие, словно на кончиках электродов при
электросварке. В помещении стало тихо, каждый затаил дыхание. Все происходило бесшумно,
Волуев добавил громкости, мы услышали слабый треск выстрелов, он сливался в монотонный
шум, будто от дождя, а на площади наконец-то раздались крики, народ заметался, Волуев
добавил увеличения, стали видны размалеванные тела, их как будто прошивают быстрой иглой
швейные машинки, оставляя пунктир, быстро заполняемый кровью.
ГЛАВА 3
Волуев сдвинул изображение. Стала видна цепь солдат с другой стороны площади. Сюда
в первый момент метнулась огромная многотысячная толпа, но смертоносный шквал свинца
останавливал, швырял обратно. Каждый второй в цепи остановился, выдернул рожок, быстро
вставил другой и снова открыл огонь. Шум странного дождя стал сильнее, заглушал крики,
вопли, стоны. Через некоторое время другая половина солдат заменила пустые рожки на
полные, по команде офицера сделали два шага вперед, не прекращая поливать свинцом все еще
огромную, но уже тающую, как айсберг, толпу.
Я заметил, что солдаты выпускают время от времени очереди даже по лежащим.
Ростоцкий, бледный как мел, перехватил мой взгляд, слегка кивнул. Мол, вы же дали приказ
патронов не жалеть, раз уж подворачивается удобный шанс разом очистить Москву от скверны.
Я кивнул в ответ, все правильно. Терапия опоздала, пришло время хирургии.
Солдаты длинной цепью медленно двинулись вперед. Теперь уже все шагали по телам
убитых и раненых. Время от времени автомат у кого-нибудь коротко дергался, пули прошивали
головы.
Вертинский произнес с сожалением:
- Женщин жалко...
- И мне, - ответил я, - но это уже загаженный генофонд. Плодить и дальше уродов -
куда больше?
- Да нет, я о тех, кто примкнул просто из хулиганства.
- Но здоровых?
- Да.
- Этих жаль, - согласился я. - Я бы их в лагерь на бессрочность, где заставил бы
каждый год рожать. Шлюшество не передается по наследству. Дети могут вырасти и учеными,
и деятелями церкви, и, прости Господи, бандитами или журналистами.
- С грязной водой выплескиваем и ребенка, - сказал Вертинский сожалеюще.
- Пусть не плещется в грязной воде, - отрезал я. - Никто не мешал сидеть в
библиотеке, ходить по музеям, играть на скрипке или читать учебник по химии. Пришел сюда
добровольно?.. Солидарен с этой дрянью? Получи!
Солдаты прошли до конца площади, все пространство осталось покрыто телами. Сейчас
они выглядели бледными, словно полиняли, мелкими и плоскими, будто надувные куклы,
откуда выпустили воздух. С большегрузных машин спрыгивали мужчины в рабочей одежде,
забрасывали трупы в кузовы. Ростоцкий передернул плечами, отвернулся. Лицо оставалось
таким же белым, а под глазами повисли темные мешки.
- Это будет шок, это будет шок, господин президент!.. Я доверяю вашему чутью,
однако... это было настолько жестоко, что ужаснет всех. Боюсь, ужаснет даже ваших
сторонников. Или тех, кто мог бы им стать.
- Уверены? - буркнул я.
- Да, господин президент, - сказал он с жаром. - Такого не было даже при Сталине.
Разве что Кровавое воскресенье девятьсот пятого года... еще при царе. Тогда точно так же
расстреляли демонстрацию...
Я покачал головой:
- Не стоит в прошлом искать аналогий. В прошлом не было подобных проблем. Даже
хоть чуть похожих. А насчет поддержки общества, Игорь Игоревич, вы ошибаетесь. Мир
изменился.
- Но... настолько?
- Даже больше, чем настолько. Только одно осталось: никакие режимы не могут
держаться без поддержки общества. Долго! Даже в старину не держались, какую бы лапшу нам
ни вешали на уши насчет деспотических режимов гитлеров. Гитлер победил на выборах, а все
свои важнейшие предложения выносил на всенародный плебисцит. Даже режим Ивана
Грозного и тот поддерживался народом, ибо люди больше боялись бояр, а в грозном царе
видели заступника. При нашем прошлом режиме абсолютное большинство населения было за
смертную казнь, за ужесточение наказания, но - мать-перемать! - кучка идиотов упорно
держалась каких-то из пальца высосанных понятий, что и привело страну к краху, а режим,
ессно, полетел к чертям. Сухие данные статистики: введение смертной казни сократило
преступность почти втрое. Расширение статей, подпадающих под смертную казнь, сократило
еще впятеро. Но сейчас видите, с каким ликованием народ принял даже такую крайнюю форму,
как казнь через повешенье. Та же статистика бесстрастно гласит, что самых отчаянных даже
смертная казнь не особо пугает, если она... традиционная, то есть расстрел, электрический
стул, газовая камера или смертельная инъекция. Но вот казнь в петле отпугнула даже этих! Так
что подобная казнь очень гуманна не только по отношению к добропорядочным членам
общества, но и к потенциальным преступникам, не давая им... рискнуть.
Мазарин сказал осторожно:
- Можно мне... пару цифр?
- Можно, можно, - разрешил я. - Особенно если это номера победителей завтрашних
скачек.
- Размечтались, - отмахнулся он. - Нам еще долго будет не до скачек. Семь процентов
наркоманов от общего числа населения, по оценке ООН, - предельный уровень. Дальше -
быстрая и необратимая деградация общества. Сейчас в России шесть и девять десятых. Вы
уверены, что мы не опоздали принимать экстренные меры: расстрелы продавцам и
пожизненная каторга наркоманам?
Они все встали так, чтобы экраны с уборкой трупов за их спинами, добрые, значит, не
могут пролитую кровь зреть, даже ястреб Ростоцкий враз оголубел, как только пришлось
самому руководить расстрелом перверсников, только я лицом ко всем пяти экранам... Ну что ж,
я - президент, мне смотреть надо. Я должен видеть все.
- Вы все еще не замечаете, - сказал я с таким нажимом, что они переглянулись, - что
наступило время великой жестокости! Можно даже с прописных: Время Жестокости!.. Великой
Жестокости!.. Время опередило нас, господа. Жестокость востребована, мы уже готовы к ней,
мы за обедом не случайно преспокойно смотрим прямые репортажи с автокатастроф,
бомбардировки, кровавейшие боевики и фильмы о серийных маньяках, крупно на весь экран
расчленяющих тела... Мы сами, особенно наши дети, убиваем и убиваем в реалистичнейших
баймах тысячи людей, взрываем машины, дома, бомбим, разносим все ядерными ударами!.. Но,
как заведенные попугаи, продолжаем вякать о какой-то жестокости!
Они слушали в молчании, отводили взгляды. Вертинский вздохнул, сказал невесело:
- Сермяжная правда в ваших словах, господин президент, есть... но беда в том, что о
жестокости скажут не тети Мани на лавочке, а президенты весьма крупных и влиятельных
стран!.. Да, поймут ваши мотивации, позавидуют даже... там, глубоко внутри, но вслух с
праведным негодованием заклеймят, заклеймят... А газеты подхватят.
Атасов поддержал:
- Эти газеты я бы все сжег вместе с издателями и журналистами! Но это у меня только
праведный вопль, а решать приходится с холодной головой.
Я кивнул на дверь из зала:
- Пойдемте решать. Понятно, что такая акция незамеченной не пройдет. Начинайте
готовиться. Игорь Игоревич и Ростислав Иртеньевич кое-какие меры уже предусмотрели, но
давайте подключайтесь все.
Мне казалось, что как только я закинул свои тезисы об имортизме в Интернет, о нем узнал
весь мир. Так наивно надеется каждый, открывая свою страничку и помещая фотографии себя,
любимого, а также краткую автобиографию, а потом недоумевает: ну почему народ не ломится
ко мне, ну совсем не интересуется мною?
Нет, я не настолько наивен, с Интернетом дружу с первых его дней, знал, на какие сайты
закинуть сразу, на каких форумах дать линки, так что про имортизм узнали быстро, узнали
многие, а затем и практически все, кто бывает в Сети, за исключением совсем уж
отмороженных, кто посещает только порносайты.
Однако Россия по подключенности к Интернету обогнала только Республику Зимбабве,
там сейчас гражданская война, все электростанции взорваны, и потому меня в самом деле знает
только высоколобая верхушка, а военные, которые к ней не принадлежат, засыпали меня
вопросами.
Это было на другой день после расстрела гомосеков. Все СМИ начали было привычно
сотрясать воздух о преступлениях власти против народа, но как-то быстро умолкли: хоть какие
деньги ни получай из-за океана, но когда министр культуры Романовский одним росчерка пера
закрывает целые телеканалы, то оставшиеся предпочли крутить "Лебединое озеро".
За рубежом крик только начался, будет хуже, кто-то обязательно сделает представление в
международный трибунал или еще в какой-нибудь юсовский суд, я поручил Волуеву следить за
новостями, а сам на встрече по поводу годовщины Кантемировской дивизии в большом зале
для собраний произнес краткую, но прочувственную речь. Генералы и высшие офицеры
встретили бурными продолжительными аплодисментами, перешедшими в положенную мне по
рангу овацию. Я покровительственно улыбался и помахивал ручкой, справа налево и слева
направо, не слишком быстро и не слишком медленно, а как должен делать отец народа.
Я стоял за трибуной, офицеры расположились в зале, стояли в проходах, от звезд рябило в
глазах, я изумился, заметил среди множества генералов и полковников одного лейтенанта,
подумал, что неправильно прочел погоны, но все верно: ни одного капитана, даже майоров
вроде бы нет, а лейтенант есть!
Он как будто зацепился за мой взгляд, вскинул руку и, прежде чем на него успели
шикнуть, выпалил:
- Господин президент, почему в имортизме обязательна вера в Бога?
Я в затруднении посмотрел в юное лицо лейтенанта, не поймет же, но с каждым надо
говорить в меру его понимания, я ответил с мягкой улыбкой:
- Верующий - более надежный человек. Верующий в имортизм - вдвойне.
- Почему вы считаете, что имортизм победит во всем мире?
- Он не с дерева свалился, - объяснил я. - Он возник... как реакция на то, что
христианство не осуществило своей задачи в мире. И коммунизм не осуществил!.. Но к Цели
человечество прийти должно. Это и вызвало к жизни имортизм, это естественная реакция
всепланетного человеческого организма.
Сидящий рядом полковник тихонько цыкнул, лейтенант умолк, а сам полковник
поинтересовался:
- Как относитесь к тому, что имортизм практически запрещен во всех странах?
- Если подумать, - сказал я, - то вы признаете, что имортизм прав, но не по тем
законам, которым решили повиноваться во всем мире. Это вчерашние законы! Вы будете жить
по другим.
Лейтенант живо спросил:
- Имортизм - это законы завтрашнего дня? Я покачал головой, отказываясь попадать в
такую простую ловушку:
- Нет, сегодняшнего.
Другой полковник оглянулся за разрешением на сидящего рядом генерала, задал вопрос:
- Господин президент, но, несмотря на кампанию против имортизма в ряде стран,
общества имортизма все растут! Чем вы объясняете? Если на Западе мир чистогана, то что
заставляет людей становиться под удар, объявляя себя имортистами?
Я развел руками:
- Имортизм на Западе для кого-то послужил той самой огненной идеей, что повела в бой
за правильное устройство общества, но для большинства лишь послужила искрой,
воспламенившей быстро нарастающее недовольство. На Западе большинство уже чу
...Закладка в соц.сетях
