Жанр: Научная фантастика
Имортист
...вствовало,
что "дальше так жить нельзя", а имортизм показал не только, в каком дерьме сидим, но и
лесенку, по которой можно выбраться. К тому же мы никогда не рассматривали ни Запад, ни
отдельно США как некую монолитную силу Тьмы. Там разные люди, как в Древнем Риме жили
очень разные люди. И когда Рим рухнул, а с ним и вся громадная мировая империя, то эти
новые люди создали Новый Рим, центр древнего имортизма... я говорю о христианстве. И этот
новый Рим, согласитесь, не хуже того, древнего, погрязшего в разврате, убийствах,
предательствах, пороках...
Полковник спросил почти с детской обидой:
- А почему у нас сократилось количество каналов телевидения? Вон на Западе их все
больше...
- Телевидение, - ответил я, - первая действительно демократическая культура. Она
доступна каждому, согласны? Она полностью управляется теми или, точнее, тем, что люди
хотят, чего желают. Но в этом как раз и есть самое ужасающее, самое омерзительное и потому
самое смертоносное для человечества - чего хотят простые люди.
Полковник умолк, а рядом сидящий генерал сказал с удовольствием, громко:
- Да уж. Они не имортизма хотят, это точно.
Еще один из полковников поинтересовался:
- А как вы относитесь к тому, что многие видные деятели церкви выступили против
имортизма?
- Надо ли жаловаться на прекрасный небесный свет только потому, что летучие мыши не
могут выносить лучей солнца? Лучше пусть тысячи летучих мышей ослепнут, чем ослабнет
из-за них имортизм.
Вскинул руку полный офицер с непонятными значками на петлицах, что-то совсем
редкое, явно из каких-то особых подразделений технических войск.
- Господин президент, почему такое стремление к бессмертию?
- Оно вроде бы естественно, - ответил я несколько озадаченно, - но, кроме бытового
стремления, есть и философская база: смертные не могут создать ничего бессмертного! Это
аксиома. Как бы мы ни говорили о бессмертных произведениях искусства, это всего лишь
тщеславное мнение смертных, живущих очень короткие отрезки времени. Даже когда говорим
о бессмертии всего искусства - это тоже самообман тщеславных смертных. Невольный
самообман, человек в самом деле верит в то, что если искусство просуществовало до
сегодняшнего дня, то оно просуществует и завтра. Но смертные не могут предвидеть
послезавтрашнего дня. А послезавтра на место примитивного искусства придет нечто новое,
более высокое и сложное, ибо смертный не успевает даже чему-то научиться, как уже умирает
от старости, зато бессмертный может творить сегодня, завтра и продолжать творить всегда. Его
произведения в самом деле будут бессмертными, ибо он по-иному смотрит на жизнь, он
понимает, что будет присутствовать при изменении русла рек, при высыхании океанов, при
заселении планет и галактик...
Наступило молчание, они все еще переваривали сказанное, первым усвоил тот самый
единственный лейтенант, вскинул руку:
- Господин президент, к чему может привести переделка человека в бессмертного?
- Хороший вопрос, - сказал я впервые. - Одним из социальных последствий такой
трансформации сознания может быть то, что жизнь и свобода будут высшими общественными
ценностями. Это, в свою очередь, может привести к ликвидации войн и всех форм насилия над
личностью. Вы удовлетворены?
А взглядом я ему добавил, что умно, отвечают только тому, кто умно спрашивает.
Лейтенант расплылся в счастливой улыбке. Этот молодой лейтенантик, мелькнула мысль,
задает непростые вопросы, очень непростые. Сказывается очень солидная база, только где он ее
приобрел, не по чину умен, не по званию грамотен, лейтенантству обучают не в военных
академиях, а в Урюпинском военном училище на базе ПТУ и по его учебникам. Впрочем,
наступает время, когда вершителями судеб будут люди, не получившие классического
образования в вузах и универах. Вершителями, правителями, создателями и всеми теми, кто
правит миром. В политике, науке, искусстве.
Раньше не было другой возможности получить образование, как собраться в некой
комнате и слушать вождя или назначенного вождем человека. Потом появились книги, они
помогали получать образование и дома, но лишь вспомогательно, а само образование - с ним
также взгляды, мораль, отношение - вдалбливалось в этих помещениях, называемых школами,
вузами, лицеями, академиями, гимназиями. Ибо учебники учебниками, по крайне необходим
контакт со знающим человеком, который разъяснял бы трудные места, толковал, давал задание,
следил за выполнением...
Конечно, все это останется и впредь, но лишь для массового человека, для среднего, на
котором держится общество. А самые развитые, которым тесно в таких вот инкубаторах для
массового интеллигента, уже сейчас получают информацию и любые знания из Интернета.
Контакт со Знающим Больше остался: по Интернету можно вступить в контакт с гораздо более
знающими, чем школьный или универский препод, выслушать их советы, мнения, сопоставить,
выбрать правильное или более правильное в меру своего понимания.
В инкубаторах массового знания воспитывают одинаковых по мышлению и по методам
специалистов. Они все говорят одинаково, по крайней мере - в очень узком диапазоне, иначе и
быть не может, только гигантам мысли изредка удается проломить стену и успеть помыслить
чуточку незашоренно. С развитием Интернета таких вот, стоящих не в обществе, а как бы вне
общества, вне его рамок, будет все больше. Именно эти люди будут определять развитие
общества во всех сферах. Масса по инерции еще долго будет называть их недоучками, ехидно
указывать, что у них нет диплома о высшем образовании, в то время, как у нее, этой массы, по
два диплома на каждого из стада, потом крамольная истина о стоящих вне общества
восторжествует и вскоре станет трюизмом: да, конечно, а что, кто-то думал иначе?
Полковник в переднем ряду подвигался, то ли устраивая широкий зад поудобнее, то ли
пытался поудобнее расположить геморрой, вскинул руку:
- Господин президент, что насчет угрозы со стороны Китая?
Справа и слева одобрительно зашумели, тоже задвигались, даже подались в мою сторону.
Я торопливо подбирал нужные слова. Образование и даже богатый жизненный опыт, что
позволяет корректировать глупости, на которые нас толкает высшее образование, все-таки
иногда дают досадные промахи. Как вот в данном случае. Когда свой менталитет, свое
восприятие ситуации автоматически переносят на окружающее.
Русские только и делали за всю свою историю, что расширялись, захватывали новые
просторы, присоединяли к России, и не могут поверить, что китайцы вот уже пять тысяч лет
смирно живут в четких границах, которые сами себе установили. Именно сами себе! Ведь никто
им не мешал, к примеру, Дальний Восток присоединить к Китаю намного раньше нас, первые
русские "открыватели" побывали на Амуре всего сто с небольшим лет назад, а китайцы там
охотились и добывали женьшень тысячи лет!
Та же самая вполне понятная взрослому и достаточно образованному человеку ситуация с
деторождением. Члены моего правительства достаточно взрослые и образованные, но это уже
пример неумения правильно распоряжаться знаниями, вовремя извлекать из памяти нужные
факты, сопоставлять, делать выводы.
- У нас есть более насущные угрозы, - ответил я. - О Китае как об угрозе пока что
забудьте.
ГЛАВА 4
Зачастили дожди, но, к счастью, короткие, летние. В синем небе прямо на глазах
возникают облачка, темнеют, наливаются тяжелой чернотой, и вот уже гремит гром, блистают
молнии, а крупный дождь хлещет толстыми, как веревки, струями.
Но едва успевает народ разбежаться под укрытия, тучи рассеиваются, снова солнце, а
обильные лужи на асфальте чуть ли не кипят, спеша испариться.
Сегодня Тимошенко, самый молодой из нашего Высшего Совета, с утра выглядит
подавленным, лицо бледное, под глазами темные круги. Хуже того, смотрит на текст, но душа,
я же вижу, далеко, да и мозг, похоже, не воспринимает того, на что смотрит.
Я тихонько отвел в сторону, поинтересовался:
- Что-то с Валентиной случилось? Ты как бомба со взведенным механизмом!
Тимошенко вздрогнул, ответил торопливо и сердито:
- Бомба? Нет, со мной все в порядке.
- А мне показалось...
- Перекрестись, Бравлин, - посоветовал он раздраженно. - И вообще, не твое это дело,
понял?
- Показалось, - продолжил я, - что у вас начало складываться снова. Но потом твое
ненаглядное сокровище так неожиданно фыркнуло и вильнуло хвостом, как золотая рыбка во
глубине вод...
- Да ты поэт, - сказал он еще злее. - То-то, думаю, почему все так западают на
имортизм! А оно просто хорошо написано, поэтически!.. Нет, в самом деле, с Валентиной у
меня все на том же уровне.
- В смысле, не улучшилось?
- Но и не ухудшилось, - ответил он уже не так бурно. - Она хочет, чтобы все так и
продолжалось. Понимаешь? А я... я хочу отношений намного более интимных!
Он с яростью, так несвойственной для его интеллигентнейшего облика, ударил кулаком
по столу. В нашу сторону оглянулись было, но тут же опустили головы, а голоса стали громче.
Лицо Тимошенко перекосилось, в кротких глазах полыхало пламя. Я сочувствующе промолчал.
Прекрасно подходят друг другу по конституции, как теперь говорят, по анатомии и
физиологии, по темпераменту и по сексуальному опыту, даже по привычкам, часто трахаются
как в постели, так и везде, где вспыхивает искра, будь это на заднем сиденье авто, на садовой
лавочке или на улице, но если Валентине этого вполне достаточно, то Тимошенко жаждет более
интимной близости, жаждет любви, а Валентина, то ли обожглась раньше, то ли просто трусит,
все еще не решается...
- Терпи, - посоветовал я. - Как-то да повернется в нашу сторону. Не может быть,
чтобы не повернулось! Ведь мы же правы.
- Если бы, - сказал он горько, - если бы всегда побеждали те, кто прав!
- Теперь будет так, - ответил я.
Он замолчал, посмотрел на мое лицо, вздохнул:
- Эх, Бравлин, ты стал... как из бронзы! Даже не человек вроде...
Я кивнул:
- Иногда и мне так кажется. И тогда мне становится стыдно, что само слово "человек"
стало синонимом скота. Когда говорят, что ничего человеческое не чуждо, то почему-то имеют
в виду именно скотские жраловку, траханье, трусость, подлость, но никак не жажду сидеть
ночами за умными книжками! Если человек только скот, то я лучше буду скуччым, но
правильным. И успею через полста лет скучно ступить на Марс, чем через десяток весело
умереть от шестого инфаркта, вызванного перееданием в алкогольном синдроме.
Он вяло отмахнулся:
- Да ладно тебе... Я тоже могу, сам знаешь, часами про высокое и вечное часами, аки
тетерев нестреляный... Да только жизнь, она, стерва, идет себе да идет...
Мы оглянулись, от круглого стола нарастали голоса, а Потемкин откинулся всем
корпусом, руки уперлись в края, выпрямился и сказал несколько высокомерно:
- Батенька, только не надо нам про демократию! На самом деле все было не так, как
вовремя сумели переврать средневековые Вольтеры. Даже в раздемократичненой Греции, даже
Элладе, простите за грубое слово, при всей ее демократии правила все-таки аристократия.
Всегда!
- Но простите, - вякнул рядом тишайший Атасов.
- А вот не прощу, - громыхнул Потемкин злорадно. - Хоть на коленях просите!.. В
самой Спарте на две тысячи спартанцев, а если считать с детьми и бабами, то на семь тысяч,
приходилось шестьдесят тысяч периэков и двести тысяч илотов! Как вам такая демократия,
когда право голоса имели только спартанцы?
- Но это спартанцы, - возразил Атасов, - это же фашисты, а вот в Афинах...
Потемкин покачал головой, прервал бесцеремонно, Атасова все прерывали, у него вид
такой, будто сам умоляет, чтобы его прервали:
- В Афинах тоже правом голоса обладали только граждане, а эта элита держала в
подчинении толпу, превышающую ее в семьдесят раз!.. Это круче, чем если мы лишим права
голоса всех уголовников, сумасшедших, наркоманов и педерастов!..
Они оглянулись в нашу сторону, я сказал громко:
- И слесарей!..
- И даже если отстраним от урн слесарей, - прорычал Потемкин, - и всех без высшего
образования, у нас не будет семидесятикратного перевеса, как в любимой вами Элладе! Кстати,
гомосеки оттуда ломанулись. Так и называлось тогда - "греческая любовь".
Я подтолкнул Тимошенко в спину:
- Включайся! А то без тебя верх возьмут демократы.
Подошел неслышный Волуев, словно муравей, напомнил:
- Господин президент, скоро награждение.
- Опять? - спросил я.
Он развел руками:
- Привыкайте, господин президент. Это будет чуть ли не каждый день. Но времени
почти не занимает... Всего лишь пожать руку, сказать несколько слов, текст вот на бумажке, но
можем и подсказывать в ухо, у нас электроника на высоте... А то и скажем за вас, а вы только
улыбайтесь и губами шевелите. Под фанеру многие говорят...
Я буркнул:
- Ладно, пойдемте. В Екатерининском? Нет, там готовят зал под собрание, а мы в
Георгиевский.
На пути к залу он кратко сообщил, что к награде представлен академик Василевский, он
открыл формулу лекарства, что избавляет от инсулиновой зависимости, диабет побежден, его
во всех странах избрали в почетные академики, завалили званиями, но у нас он представлен к
дохленькой медали в связи с восьмидесятилетием. К счастью, в этом году будет прибавка к
пенсии, он не будет так нуждаться...
Я стиснул челюсти, медленно мы двигаемся, очень медленно. Хоть мы, имортисты, кони
быстрые, но страна больно тяжелая, и ускорить ее движение, да еще изменить курс непомерно
трудно...
Академик уже ждал в Георгиевском зале, его фотографировали, совали под нос
микрофоны, но, едва мы с Волуевым появились в дверях, все внимание обратилось к нам, о
юбиляре забыли.
Я взял медаль из футляра, в самом деле что-то дохленькое, свою челядь награждаем
пышнее, подал академику медаль, одновременно протягивая другую руку для пожатия. Он
торопливо схватил ее, пожимал осторожно, кланялся, я же поклонился царственно и державно,
сам чувствуя фальшь и лицемерие во всем, озлился, сейчас надо сказать пару
покровительственных слов...
- Сейчас надо сказать пару покровительственных слов, - произнес я, внутри начала
подниматься злость, - как это всегда делается... Как делается с пещерных времен, когда вождь
определял порядок кормления, и в ныне существующей феодальной системе, когда феодал от
своих милостей раздает со своего стола объедки всяким там менестрелям, ныне писателям и
артистам, а также алхимикам, теперь - ученым. Менестрелям за то, что льстиво воспели его
подвиги, а алхимикам за поиски философского камня и эликсира вечной молодости...
Академик несколько съежился, глаза стали испуганные. Моя речь явно выходит за все
ворота, да и корреспонденты сперва замерли, потом задвигались быстрее, стараясь не упустить
момент то ли сенсации, то ли скандала.
- Я прекрасно понимаю, - сказал я с той же растущей неловкостью, - что это вы
должны вот здесь, в Георгиевском зале, принимать всяких там королей, президентов, канцлеров
и прочих султанов! Принимать... милостиво или не милостиво, и раздавать им пряники в виде
вот этих орденов, медалей, почетных грамот, званий... Вы - творец, а все эти президенты -
лишь нанятые слуги для управления хозяйством, которое создаете и множите вы, ученые и
люди культуры.
Академик развел руками, в глазах ужас, он пролепетал:
- Господин президент, как можно?..
- Не только можно, - ответил я уже с откровенною злостью. - Это нужно... Это
единственно верно!.. Мы, президенты, не имеем права вручать награды вам, творцам!.. Это вы,
как высшие существа, должны вручать награды нам... Ладно, вы - последний, кому вручил
награду президент страны. А в следующем году награды будете вручать вы. Может быть, не вы
лично, это сами решите в своем кругу мудрецов, но люди вашего стаза будут вручать людям
нашего стаза!.. А пока простите нас за эту пока что еще длящуюся несправедливость. Не все, к
сожалению, делается в один день. Еще раз поздравляю вас!
Я с силой сжал его пальцы, стараясь вложить все отношение к этой нелепой церемонии,
когда конюх покровительственно похлопывает по плечу Менделеева. Академик поднял голову,
наши глаза встретились.
- Вы меня не поняли, - сказал он так тихо, что я спросил невольно:
- Что?
- Вы не поняли, - сказал он громче, в тихом интеллигентном голосе появились новые
нотки. - Вы не поняли...
- Что-то важное? - спросил я.
Со стороны корреспондентов засверкали фотовспышки. Академик произнес, глядя мне в
глаза:
- Я принимаю эту награду не из рук правительственного чиновника... будь он президент
или глава всемирного правительства. Я принимаю из рук создателя имортизма! А это выше, чем
все короли, фараоны, шахи и президенты.
Вспышки заблистали ярче. Кто-то из телевизионщиков начал пятиться к двери, спеша
выбраться первым из зоны подавления всякой электромагнитной деятельности и передать
сенсацию, я еще раз сдавил пальцы юбиляра, сказал с чувством:
- Спасибо!.. Как хорошо, что вы меня поняли.
- Я вас понял, - ответил он негромко.
Вспышки провожали его до двери, он держал диплом с медалью в левой руке, чуть
отставив в сторону, перед ним открыли двери, а на той стороне сразу заблистали вспышки
фотокамер менее знатных корреспондентов.
Ко мне бросились толпой, как стая хищных голодных баранов на сытого откормленного
волка, заблистали блицы, а самый шустрый, у него и фамилия такая - Быстрик, торопливо
выбросил в мою сторону микрофон на длинной ручке:
- Господин президент, вам не кажется, что вот нам, культурным и достаточно
интеллигентным людям... весь ваш имортизм - это не больше чем фашизм?
Я не успел ответить, рядом громко удивился Волуев:
- Кто-кто?
- Фашизм, - торопливо и громко повторил журналист, - фашизм! От того, что вы его
назвали имортизмом, он не перестал быть фашизмом.
Просто сказать, что сейчас не конференция, вопросы зададут позже, когда президент
выберет время, уже поздно. Момент потерян, сейчас это прозвучит так, будто глава имортистов
дрогнул, испугался, а земля под ним зашаталась.
Волуев тоже понял, он даже не посмотрел на меня, но я ощутил его напряжение, смолчал,
а он спросил настороженно:
- А что же в нем фашистского?
- А все, - ответил журналист хладнокровно.
- Но что конкретно?
- Все, - повторил журналист тупенько, но с чисто журналистской настойчивостью.
- Но все-таки?
- А вы не видите?
- В упор не вижу, - отрезал Волуев. - Поясните. Если можно, то на пальцах, вот такой
я... простой народный интеллигент.
- Но-но, - проговорил журналист скучающим голосом. - Господи, это же сама основа
имортизма! Провозгласить себя избранными, а все остальные... недочеловеки, живущие во
тьме? Что вам еще надо? Какое еще нужно определение фашизма?
Волуев с шумом перевел дыхание. Лицо разгладилось, в глазах заблестели веселые искры.
- Фу-у-у. - проговорил он с великим облегчением. - Что вы не сразу так вот... я уж
начал пугаться! Я ж вас иногда и местами очень даже уважаю, вы ж человек у нас известный,
все о вас говорят почтительно с того дня, как вы первым уговорили депутатов выступить в
своей программе голыми!.. Даже ведущие ток-шоу на вашем канале о вас говорят почтительно,
а директор вообще снимает шляпу. Если против имортизма ничего больше, окромя этого
пронафталиненного обвинения, то его делу жить и побеждать по всей планете и ее
окрестностям, включая соседние галактики! Если так смотреть, то все религии - фашизм, будь
это иудаизм, христианство или ислам! Все провозглашают избранными только себя, а
остальное человечество - недочеловеками. Так? Так. Христиане так вообще первые три века
называли себя сверхчеловеками. Куда уж фашистее!..
Журналист обернулся ко мне, в глазах укор, спросил быстро:
- Господин президент, вопрос был к вам! Почему бы вам не прийти к нам в студию и не
выступить в моем шоу с рассказом об имортизме?
Я спросил холодновато:
- Вас как зовут?
- Славик, - ответил он.
Я сделал вид, что услышал впервые, переспросил:
- Как-как?
- Славик, - сказал он громко. - Славик Быстрик!
- Понятно, - ответил я. - Но если вас зовут Славиком, то и шоу ваше для Вовиков,
Петиков, Васек, Гошек, Димок... так ведь? Простите, я уже давно, очень давно вышел из такого
возраста. Я общаюсь с людьми, которые уже успели обзавестись не только полными именами,
но и отчествами.
Он остановился, глаза расширились, но не успел подобрать ответ, как рядом другой
спросил живо и очень отчетливо, как будто диктуя текст глуховатой стенографистке:
- Господин президент, однако избранность имортистов не отделяет ли их от простых
людей? Не возмутятся ли эти простые честные люди, что их оставляют в положении тупой
черни?
Я покачал головой:
- А почему не возмущаются сейчас, что их соседи по школьной парте получили высшее
образование, а они нет? Почему не завидуют тем, кто, несмотря на дождь и слякоть, все же
продолжает бег трусцой, в то время как они, обнявшись с бутылочкой, в сорок лет дохнут от
инфарктов?.. Кто вам не дает стать имортистом?..
- Да, но само слово "избранные"...
- Это та избранность, куда не очень-то стремятся. Вон первые "избранные" вели себя как
стадо баранов, как скот, как самые жалкие рабы, то и дело бунтуя против законов Творца, что
приносил Моисей! На фиг нам такая избранность, орали они и потрясали кулаками перед носом
несчастного имортиста, если из-за этой долбаной избранности надо больше работать, чем у тех
же египтян, от которых ушли!.. Ты нам дай такую избранность, чтобы мы лежали и балдели,
расслаблялись и кайфовали, а работали и трудились все остальные народы!..
Волуев сказал ехидно:
- А что, к тому идет...
- Я говорю серьезно, - сказал я с укором. - Мы, имортисты, берем на себя львиную
часть работы. И потому, что работа - высшая радость, и потому... что работу делать надо.
Когда Моисей вел галдящую толпу ленивых рабов, он втолковывал им, что трудно быть
избранными, но... надо ими быть! В смысле, кому-то на земле надо быть избранными,
взявшими на плечи главную ношу. Если всё другие народы отлынивают, отворачиваются,
прячут головы в песок, то кто-то в конце концов поднимается и берет ответственность на себя.
Не потому, что лучше других, а потому, что другие на каждом привале то золотого тельца
сварганят, то ящерице поклоны бьют, то через левое плечо плюют, чтобы плохого бога
отогнать... Конечно же, имортистом быть труднее, чем просто двуногим существом, что просто
живет, добывает пищу, размножается, смотрит за потомством, а потом уходит в землю, так и не
осознав, что с ним уходят навсегда в землю дивные сокровища, так и оставшиеся
нераскрытыми, что сам он не жил, а только просуществовал бездумно от и до! Но мы будем
жить трудно, но достойно-
Журналист поинтересовался:
- Вы стараетесь идти по стопам Моисея?
- Он сумел из говна, - ответил я, - что вывел из Египта, сделать людей, а у нас уже
были люди, чистые и самоотверженные люди, строившие коммунизм, однако мы из них сумели
сделать говно, да еще какое редкостное говно!..
Я перевел дыхание, сказал уже тише, но с тем же накалом:
- Пришла пора снова выводить из этой бесконечной толпы рабов, в которую
превратилось человечество, новых... э-э-э... избранных. Сейчас даже Израиль, о котором
мечтал Моисей, стал бесконечным Египтом, Египтом на всех материках и островах планеты.
Уже из него надо выводить рабов, что не желают ими оставаться... Волуев сказал громко:
- Простите, господин президент, добавлю, что в Израиле на той неделе отгремел
всемирный слет сексменьшинств. Голые лесбиянки танцевали перед синагогой и жрали сало. В
Вашингтоне гомосеки устроили перед Белым домом многотысячную демонстрацию с
требованием предоставить им особые права на том веском основании, что они - наиболее
продвинутая часть человечества. Остальные же, которые традиционной ориентации, просто
серый мусор, тупой скот, должны лишь покорно трудиться, а править должны лучшие,
нетрадиционные...
Я спросил с интересом:
- И что, разогнали?
- Как можно? - изумился Волуев. - Это фашистов или коммунистов бы сразу, а то и
по кутузкам бы рассовали. А у гомосеков вежливо и с поклонами приняли их петицию и
обещали выделить в правительстве места специально для гомосексуалистов. И обязательно
предоставить один или два министерских портфеля. Возможно, министра обороны или
культуры. Нет, министра обороны, кажется, для представителей вуайеристов...
Журналисты смеялись, торопливо записывали, десятки черных объективов смотрели в
нашу сторону, похожие на жерла минометов.
Я поинтересовался:
- О ком речь?
- Это которые подглядывать любят, - пояснил Волуев.
- А-а-а, тогда министра обороны. Он любит подглядывать, как наши солдаты
офицерских жен трахают. А портфель министра культуры - движению лесбиянок.
Журналист удивился:
- Почему?
- Да так... - пояснил я, - красиво. Все-таки женщины, а женщины - всегда красиво.
Он спросил:
- Да, как насчет обнажения женщин в общественных местах?..
Я с досадой стукнул кулаком в раскрытую ладонь другой руки.
- Вот и мы тут же скатываемся до стаза рабов! Как же, куда приятнее пообсуждать
гомосеков! И поосуждать, мол, зато мы какие белые да пушистые... Уж давайте выбираться из
этого бесконечного Египта. Уходить нам некуда, все палестины заняты, мы должны создать
свой народ... вернее, человечество в человечестве. Как из стада обезьян когда-то выделились
люди, так и мы должны вычлениться и не возвращаться... хотя, Дарвин об этом умолчал, очень
многие возвращались. Мы все понимаем, таких было большинство. Но из тех, что ушли
трудной дорогой человека, образовалось нынешнее человечество. Из нас, крохотной группки
имортистов, уже начинает прорастать отдельными зернами новое человечество... Так давайте
же держаться!
Волуев кивнул, указал пальцем в потолок:
- Он ждет!..
Я добавил:
- Ждет и надеется. Ему одному там хреново. Все, вопросы закончены!
Волуев сделал знак удалиться, один выкрикнул торопливо:
- Господин президент, а как вы относитесь к так называемому "еврейскому вопросу"?
Или скажете, что такого вопроса не существует?
Я с досадой пожал плечами. Опять эти умельцы смогли задать вопрос, без ответа на
который уйти нельзя, будет расценено как бегство.
- Разве иморти
...Закладка в соц.сетях
