Жанр: Научная фантастика
Имортист
...дет потруднее, - ответил Вертинский невозмутимо. -
Увы, все так. Но если вдолбим в их головы, что большинство - всегда не право, а демократия
держится именно на мнении и желании большинства, то лучшие из молодых ухватятся за нас.
Так они... мы!.. выстаивали в одиночку, а теперь получат оружие.
- Только бы захотели им воспользоваться.
- А почему нет?
- Да так... Всяк боится всяких партий, движений, религий... Боится и не доверяет.
Я помотал головой:
- Погоди, что-то я начинаю терять нить. Иван Данилович, вы опасаетесь, что не сумеем
донести нашу программу до молодежи? Побойся Бога, да среди проголосовавших за нас больше
половины молодежи! А за Цидульского, к примеру, две трети - пенсионеры... Так что
молодежь уже на нашей стороне.
Он покачал головой, глаза недобро блеснули:
- Бравлин, им нужно расписать от и до. Это ж молодежь, склонная к свободе! Если не
запрячь и не взнуздать, то из имортизма такого натворит...
Он внезапно умолк, лицо изменилось. Я чувствовал, что его озарила некая глобальная
идея, сейчас погружается в его плоть, завладевает, на лице сперва отрешенное выражение, но
вот ноздри затрепетали, чуя богатую добычу, кожа на скулах натянулась, а в глазах загорелись
красные огоньки, словно там отразился закат солнца.
- Что? - спросил я. - Что взбрело в голову?
- Взбрело, - согласился он отстраненным голосом. - Но пока рано... Извини, Бравлин,
я потом зайду, хорошо? Когда отграню мысли.
- Ну хорошо, - ответил я с удивлением и некоторой тревогой. - Но помните, и мысли
могут быть ядовитыми!
Он попрощался несколько суетливо, исчез. Волуев повернулся ко мне всем телом, будто у
него шея в гипсовом воротнике.
- Надеюсь, не я ему помешал?.. Так вот, возвращаясь к телекамерам скрытого слежения.
Как государственный человек я вижу все преимущества, но как человек старой эпохи чувствую
себя такой свиньей... даже свинтусом грандиозусом.
- Это пройдет, - утешил я.
- Как?
- Вместе с нами. Для нового поколения будет нормально и вполне естественно, что
каждое слово и каждое движение фиксируется. Зато никакой маньяк не успеет создать в своей
укромной кладовке микрочип, что уничтожит человечество. Или генетический вирус, что
расщепит нас всех в протоплазму.
Он морщился, крутил носом, наконец сказал со вздохом:
- Ладно, по крайней мере одна польза, пусть даже пользочка, уже есть... Раскрыты
четыре заговора, и предотвращены пять покушений на президента - это немало, верно? И это
за такой кратчайший срок!
- Это поможет нам удержаться у власти, - согласился я угрюмо. - А потом систему
наблюдения сделаем тотальной. И человечество будет жить вечно!
- Но имортизм проклянут!
- Только старшее поколение... поколение прошлого. Антон Гаспарович, вы же сами
сказали, что без тотального наблюдения за всеми человечеству не выжить.
- Знаю, - согласился он. - Но пусть лучше за такой прогресс отвечают эти страшные и
не до конца понятные имортисты!.. Ладно-ладно, это у меня нервное. Все мы в ответе. Я пошел
готовить ваш визит за кордоны.
- Не рано ли? - спросил я опасливо.
Он скупо усмехнулся:
- Визиты готовятся очень долго. Сперва по дипканалам достигается договоренность о
визите, определяются сроки и уровень, уточняется множество деталей, половина из которых
крайне щекотлива для обеих сторон... Словом, это будет не скоро. Но готовить надо уже
сейчас, вам необходимо устанавливать личные контакты. Увы, у нас еще феодальный мир, и
личные контакты значат больше, чем ум, знание и вес в обществе.
Он поклонился, отступил.
- Спасибо, утешил, - сказал я.
Дверь закрылась, я несколько секунд постоял перед огромным панорамным окном,
наслаждаясь тишиной и покоем. После недавнего дождика крыша напротив блестит, с карнизов
тянутся огромные капли. Я видел, как истончались, тонкая перемычка наконец обрывалась, мне
казалось, что слышу всякий раз тонкий-тонкий звук, будто в соседней галактике у охотников
лопаются тетивы. Капли, нарушая законы гравитации, ударялись о темные стекла,
распластывались и нехотя стекали длинными и словно бы застывающими бугорками.
До обеда в кавалерийском темпе провел встречу с президентом Армении, эта страна
как-никак стратегический партнер России, в отличие от Азербайджана или Грузии, подписал
бумаги, вместе попозировали перед корреспондентами, несколько теплых слов перед прессой,
снова улыбки, рукопожатия, демонстрация взаимного довольства. Собственно, все
подготовлено нашими министрами еще месяцы тому, потом долго утрясалось, а сегодня всего
лишь скрепили подписями и сообщили о заключении продления и расширения. И выразили
надежды.
Встреча с президентом Узбекистана продолжалась чуть дольше, чем было запланировано.
Товарооборот должен вырасти, русский язык получает статус государственного, Россия
вывозит остатки боеприпасов, последние три эшелона со снарядами, снова рукопожатия,
улыбки перед вспышками телекамер.
Закончилась встреча, я вздохнул, взглянул на часы, в Академию наук не успеваю,
придется к Броннику домой... Волуев вошел тихонько, шепнул:
- Зельдман в Георгиевском зале.
Я кивнул:
- Ну-ну. И что?
Он сказал так же негромко:
- Уже на месте.
- Понятно, - сказал я несколько раздраженно, - я тоже вроде бы. В смысле, на месте.
Или нет?.. Что я должен делать? И кто это?
- "Доярку и кузнец" видели?
- Да, конечно... Господи, тот самый? Да не может быть! На это кино еще мой дедушка в
детстве бегал. Черно-белый, даже не помню, немой или уже со звуком...
- Со звуком, - заверил Волуев. - Один из первых.
- Сколько же ему? Лет двести?
- Всего девяносто. Юбилей.
- А как будто из другого мира!.. Значит, тот самый джигит? Кузнец?
Волуев кивнул:
- Он самый. Только не думайте, что его на носилках принесли. Он все еще лезгинку
танцует и за бабами ухлестывает.
Я послушно пошел за ним, охранники почтительно распахнули перед нами двери. Яркий
свет, золото обстановки блестит особенно торжественно и ярко. Высокий крупный мужчина,
заложив руки за спину, рассматривал картины. При нашем приближении живо обернулся, я
увидел крупное мясистое лицо, как сказал бы Потемкин, аристократичное, этакий стареющий и
очень медленно грузнеющий барон, давно уже оставивший битвы... Впрочем, Волуев сказал,
что все еще по бабам, так что не оставил, не оставил...
Я поспешил к нему, протянул руку. Слева от меня появилась красавица в полувечернем
платье, букет цветов, обворожительная улыбка, а у Волуева в руках толстая папка почетного
диплома и крохотная коробочка.
Зельдман косился на красотку чаще, чем смотрел на меня, я сказал с чувством:
- Честное слово, только для этого стоило стать президентом, чтобы лично поздравить вас
с юбилеем!.. Вся страна смотрела на вас, переживала, женщины заливались горючими слезами
при виде вашей трудной судьбы кузнеца...
Он принял открытую коробочку, где блистал золотом орден, девица с великим
удовольствием вручила ему букет, обняла и поцеловала. Я еще раз пожал руку, указал на
открытую дверь в соседнее помещение:
- Видите вон там стол? И те рожи, что выглядывают?..
- Да, но...
- Слетелись на запах выпивки, - сообщил я. - Вот такое у нас правительство, увы...
Волуев замыкал шествие, за небольшим столом уже сидели Вертинский, Седых,
Тимошенко, как их успел отловить и усадить за стол Волуев, ума не приложу. Зельдмана и
девицу усадили вместе, она тут же принялась за ним ухаживать, очень умело: не как за
пенсионером, а как за красавцем-мужчиной, которому до кипятка в мочевом пузыре хочет
понравиться.
Седых с ходу начал травить анекдоты, я выпил минеральной воды, извинился, что впереди
еще много работы, сослался на великие государственные дела и покинул теплую компашку.
Коваль ждал посреди зала, я бросил на ходу:
- Поехали! А то из этого беличьего колеса никогда не выскочить.
Коваль бросил пару слов в микрофон, вмонтированный в верхнюю пуговицу, тут же у
дверей появились двое атлетов, похожие на манекенщиков.
- Машину подают к подъезду, - сообщил Коваль.
Я кивнул, его крупное скальное лицо ничего не выражает, этот самец натаскан на полное
и безоговорочное подчинение вожаку, здесь - президенту. Не лично человеку, а существу, что
занимает кресло президента. Он знает, что если с президентом что-то случится, то племя
постигнут беды: голод, огненный дождь, гражданская война, чума и всякие библейские
неприятности, потому охраняет это двуногое всеми фибрами души.
Мы шли через залы, охранники вытягивались и замирали. Двое из команды Коваля шли
впереди, он сбоку и на полшага сзади, что-то шептал в микрофон. Не демократ, не коммунист,
не фашист, не грушечник - просто примерный служащий.
Мозг мой ни на секунду нельзя оставлять без работы. Мысль сразу же начинает ходить
зигзугами, с демократов и коммунистов переключилась на имортистов, а как же иначе,
поскакала, как блоха, по дефинициям, потом попробовала уточнить термины. Если мы,
иморты, - люди, тогда Коваль, его команда и вообще все, кто этого не понимает, еще не люди.
Долюди, так сказать. Либо они люди, а мы тогда уже сверхлюди. Наверное, все же не стоит все
человечество зачислять в недочеловеки, обидятся, да и несправедливо, ведь сумели подняться
над уровнем животных, но тогда мы, иморты, для отличия, уже сверхлюди. Прецедент есть, еще
первые христиане именовались для отличия от прочих двуногих сверхчеловеками. А потом,
когда христианство распространилось и "сверхчеловечество" стало массовым явлением, термин
ушел в тень, а то что-то слишком сверхчеловеков много, нельзя обесценивать слова и понятия,
как это сплошь и рядом делают демократы.
Когда имортизм станет массовым, о нем можно будет забыть как об имортизме. Правила
новой жизни войдут в плоть и кровь. Иначе просто будет невозможно, дико. Развлекаться так,
как развлекаются сейчас, будет то же самое, что сейчас среди людного дня сесть, спустив
штаны на Тверской, и дефекалить на тротуаре перед Моссоветом.
Люди службы охраны высыпали наружу, автомобиль подкатил в тот же миг, когда я
вышел из подъезда. Дверца распахнулась, я с удовольствием опустился в просторном салоне на
мягкое, но не чересчур мягкое, сиденье.
- Господин президент? - спросил шофер.
Коваль сел с ним рядом, буркнул:
- Я же тебе сказал маршрут. Память отшибло?
- Да вдруг какие изменения...
- А тебе по дороге не надо машину заправить? - поинтересовался Коваль недобрым
голосом. - Или сменить колесо?..
Мимо моего окна поплыла стена здания с крупными каменными блоками. На выезде через
Боровицкие ворота парни в зеленом откозыряли, машина вынырнула из-под темной арки на
залитую золотым солнцем площадь.
Толпы народа с фотоаппаратами, одни с гидами, эти из дальних стран, другие из недавних
братских республик, а ныне суверенных, массы приехавших с разных концов России, как сказал
один из самых почитаемых в России демократов - огромное стадо овец... или свиней, с
заоблачных высот русской интеллигенции не разглядеть, а среди них мечутся несколько
пастухов. Каждый гонит в свою сторону. Часть овец упрямо топчется на месте, другие же с
блеянием идут, куда гонят. Одному пастуху удается отогнать в свою сторону больше овец,
другому - меньше, третий ухитрился по дороге часть овец отбить еще и у соседа, так что в
конце долгого спора, когда каждый уже со своим стадом, идет долгий подсчет: у кого овец...
или все же свиней?.. больше, тот и победил. Победитель забирает всех свиней... или овец?..
которых сумел отогнать на свою сторону, а также всех тех, кто не пошел ни вправо, ни влево.
Победитель становится Верховным Пастухом. Это называется российскими выборами. На
любом уровне, от районного до всероссийского. И к этому привыкли, это считается нормой,
нормальностью.
Но тут он в стремлении как можно сильнее оплевать свой народ не обратил внимания, что
так везде. Даже мы пришли к власти таким традиционным способом, но уже не оставим теперь
власть... И пусть подлые души вопят, что это-де нечестно, но фиг вам участвовать в выборах,
власть хамов отныне упразднена, отныне правят дети Яфета.
Лимузин на огромной скорости несся по асфальтовой ленте шоссе. Я раздумывал над
предстоящими визитами за кордон, взгляд скользил по ближним и дальним домам, зацепился за
яркие луковки церкви, блестят золотом, на фоне серых зданий в самом деле выглядят неплохо,
попы стараются привлечь прихожан теми же методами, что и деятели шоу-бизнеса.
Тимошенко, взглянув на эти церкви, конечно, сразу же заговорил бы о фаллических
символах, о проникновении языческих элементов в христианство и что православие вообще
сплошь язычество, лишь чуть-чуть прикрытое тонкой тканью чужой веры...
Я смотрел на эти колокольни, да, очень похоже, торчащие из земли эти самые штуки
навстречу небу, гимн языческой мощи плоти, все такое, понятно, однако... однако на кончике
каждого напружиненного фаллоса - крестик! Это очень важно, очень. Это даже намного
важнее, чем если бы все языческое было уничтожено, сметено с лица земли, растерто и забыто.
Нет, именно языческие фаллосы, Олицетворяющие самую могучую и древнюю страсть,
и... смиряющие плоть христианские кресты! Уже тогда, в начале мира, имортисты старались
надеть узду на этого сраного общечеловека, гребаного демократа. И православные церкви с их
куполами, фаллосы-колокольни очень хороши как напоминание, что плоть надо смирять,
смирять, смирять! Плоть должна быть в подчинении у нашей воли, нашего духа...
ГЛАВА 16
Несмотря на то, что о встрече было договорено, меня некоторое время рассматривали
через камеры видеодомофона, я терпеливо дождался щелчка, дверь приоткрылась. Я вошел,
прекрасно понимая, что сотрудники службы моей охраны уже в доме, один наверняка стоит
возле консьержки, кто-то дежурит на том этаже, где я выйду, да и лифт ходит сейчас под
надзором.
Однако в кабинку лифта я вошел один, а когда лифт поднялся на нужный этаж, я вышел
на совершенно пустую площадку. Это, конечно, не означает, что на лестнице черного хода, вон
дверь, пусто. Четыре двери, над каждой крохотная телекамера, я подошел к той, где номер
двести семьдесят пять, нажал кнопку звонка. Через минуту послышались шаги, дверь
отворилась.
Немолодой человек, лет за пятьдесят, сдержанно поклонился:
- Я племянник Сергея Владимировича. Помогаю с монографией. Позвольте, я вас
проведу...
- Да, сделайте любезность.
Прихожая огромная, в старом стиле, добротная, отделана со вкусом. Племянник провел
меня в кабинет, поклонился и сказал извиняющимся тоном:
- Я оставлю вас, простите...
Бронник поднялся из-за стола навстречу, крупный, с фигурой кавалергарда, седой, даже
брови седые, а это признак очень преклонного возраста, но сухощавый и подтянутый, как
Багратион или Барклай де Толли. Он разглядывал меня с холодноватой учтивостью, даже не
предложил сразу сесть и, только когда я сам посмотрел на кресло с этой стороны стола, сделал
вид, что спохватился:
- Садитесь, пожалуйста!.. Простите, что я не откликнулся на ваше любезное
приглашение посетить вас в Кремле. Знаете ли, много дел, настоящих дел.
Я осторожно опустился в кресло, не глубоко, это по-барски, и не на краешек, это поза
подчинения, почти лакея, посмотрел так же холодновато-учтиво, ответил в тон:
- Говорят, что если гора не идет к Магомету, то и фиг с нею. Но я предпочитаю
классический вариант, потому сам пришел. И все еще надеюсь уговорить вас принять пост
директора Центра стратегических исследований.
Ни одна жилка не дрогнула на сухощавом лице этого аристократа. Из глубины своего
кресла, а он сел основательно, рассматривал меня спокойно, вежливо, голос его прозвучал со
всевозможной учтивостью:
- Бравлин, простите, я не перепутал ваше имя?.. а зачем это мне?..
- Вы противоречите своим же установкам, - сказал я. - Я говорю о максимальной
пользе. Да, ваша монография обогатит... десять-двадцать ученых. Да, ее прочтут несколько сот
специалистов, даже пара тысяч просто любителей сплетен. Но на посту, который я вам
предлагаю, вы сможете оказывать влияние на судьбы сотен миллионов... даже миллиардов!
Ни тени улыбки не мелькнуло на его строгом лице. Брови не дрогнули, глаза смотрят все
так же холодновато, но у меня появилось ощущение, что где-то в глубине своего ледника он
сдержанно улыбнулся.
- Вы уверены...
- Сможете!
- Нет, я о другом. Вы уверены, что сможете продержаться на своем посту хотя бы месяц?
Я покачал головой:
- Если честно, не уверен. Я сам поражен, что мы победили на выборах. Я к этому был не
готов. Но раз уж так получилось, если судьба дала шанс, пусть слабенький, то не стыдно ли
упустить?
Наши взгляды встретились, несколько долгих мгновений ломали друг друга, наконец он
проговорил:
- Мне, признаться, не совсем ясна позиция нового правительства.
- По какому вопросу? - спросил я.
- По основополагающим, - ответил он. - Насколько соответствуют истине те
предвыборные лозунги, на которых вы пришли к власти?
- Будете смеяться, - сказал я холодно, - но я готов положить жизнь, чтобы не
отступить от них ни на шаг.
- Я не буду смеяться, - произнес он суховато. - А ваши сподвижники?
- Такие же сумасшедшие.
Глаза его оставались стальными, серыми. У Седых, его ровесника, точно такие же серые,
но всяк их назовет водянистыми, выцветающими от старости, а у этого именно под цвет
стального клинка. И выправка, как он только не забывает Держать спину прямо, неужели
гравитация не гнет, как меня, как других?..
- Значит, - проговорил он в задумчивости, - уже припекло и таких, как вы.
- А какие мы?
Он смерил меня холодноватым взглядом:
- Красивые, молодые, благополучные. С хорошо работающим желудком, здоровым
половым аппаратом, кишечником. А женщины ныне доступные...
- Да все доступное, - ответил я легко, - не только женщины. Но ведь не нами сказано:
"пока сердца для чести живы...", так что давайте поработаем на вид, а не только на отдельных
особей. Вы нам нужны. Хотите обдумать мое предложение?
Он покачал головой:
- Нет. Человечество и так уже зависло на одной руке над пропастью. А руки дряблые.
Располагайте мною.
Я поднялся, в коленках хрустнуло, Бронник тоже поднялся. Я сказал решительно:
- Вы можете прибыть в любой день и час. Можете отправиться со мной прямо сейчас.
Если, конечно, не забоитесь.
Он вскинул брови:
- Забоюсь?
-Да?
- Простите, чего?
- Покушение на президентов - постоянная угроза. Рискуют и те, кто находится близко.
Он улыбнулся:
- Это звучит, как вызов моей отваге. В таком случае, если в вашей машине найдется
место...
Коваль с двумя из охраны ждали на площадке, я видел, как его губы постоянно шевелятся,
а работники службы охраны посматривают вниз из окон. Я увидел на лице Коваля тень
облегчения, похоже, удивился и обрадовался, что мы так быстро.
- Бронник Сергей Владимирович, - представил я его. - Директор Центра
стратегических исследований. Имеет доступ ко мне в любое время.
Коваль кивнул, острые глаза бросили на Бронника цепкий взгляд.
- Наверное, тогда "...исследований и воздействий"? Я - Коваль, начальник охраны.
Мы подошли к лифту, я сказал Ковалю благожелательно:
- Приятно видеть мудрого человека на посту охранника. Никто еще не знает, но Центр
стратегических исследований будет играть намного более заметную роль, чем раньше.
Коваль скупо улыбнулся, но я видел, что он польщен до мозга костей. Бронник на улице с
интересом посмотрел на черную машину:
- На этой? С виду совсем... ну, обычная. Только подлиннее.
- Да она и есть обычная, - ответил я равнодушно. - Я разницы не вижу. Правда,
бензин жрет, как танк. Наверное, и весит столько же. Говорят, противотанковой ракетой не
подбить...
- А крылатой?
Я усмехнулся, все знают, кто любит швыряться издали крылатыми ракетами.
- На крылатую ракету мы рванем ядерные чемоданчики. За это время завезли уже во все
их крупные города. Узнают, что мы не Афганистан и не Ирак.
С заднего сиденья хорошо видно все, что снаружи, но для смотрящего с той стороны
стекла по цвету не отличаются от кузова. Машина вырулила на улицу, Бронник тут же интерес
к машине потерял, спросил:
- А как среагировали все эти "совести нации", что принимают ордена и гранты от врагов
нашей страны?
Я скривился:
- Больное место...
- Почему?
- Потому что эти сволочи сумели убедить очень многих, что они и есть честь и совесть
нации. И когда унижают Россию, то вроде бы каким-то таинственным путем делают это ей во
благо!.. Еще когда мы только выступили со своей программой на выборах, уже тогда эти
"совести" подняли бешеный вой. Ну с ними понятно, на корню куплены за доллары, им платят
за то, чтобы помогали растоптать Россию, но такой же вой подняли и те, кто не числился во
всяких там правозащитниках. Да, писатели и прочие литераторы. Даже громче, чем устроители
всяческих дурацких шоу для дебилов! Странно, да? Те тоже кричали, но на телевидении, где
аргументацией служат гримасы, сальные шуточки, задирание юбок ассистенток, зато писатели
вовсю оттянулись в газетах и журналах. Мол, слова улетают, написанное остается.
- Я слышал их по телевидению.
- Да, я тоже. Это все эти, бывшие, что когда-то писали, а теперь только выступают! То
рассказывают, как их угнетала Советская власть, то предостерегают от фашизма, шовинизма,
национализма и прочего патриотизма.
Он сказал холодновато:
- Это подавалось и доныне подается как защита человеческих ценностей. Но когда надо
ответить, в чем же эти ценности, тут напускают столько туману из высокопарных слов с
свободе самовыражения, о вольности духа, о жизни во всех ее проявлениях, что мне просто
неловко за все-таки неглупых и образованных людей. Кстати, я наслышан о вашем имортье,
виноват, имортизме. Выглядит он настолько заманчиво, что просто... я чувствую какой-то
подвох. Серьезное политическое учение не может быть таким упрощенным...
Я поправил мягко:
- Это не совсем политическое.
- Экономическим его тоже не назовешь, - возразил он, - а морально-этическим
называть боюсь, слишком высокие слова.
- Да, - согласился я, - нас приучили бояться высоких слов, стыдиться высоких
мыслей. Вот сейчас говорю это, а сам готов поставить этакий смайлик, как бы извиняясь, что ну
прямо Аркадий Аркадиевич!.. Или добавить какую-нибудь глупость, что зовется приколом, так
раньше назывались шутки...
- А теперь они называются шутки юмора, - сказал он, - знаю-знаю. Но можете не
бояться, пойму. Я тоже прошел, как догадываетесь, обязательную стадию высмеивания и
вышучивания. Я пойму. Возможно, пойму.
Я развел руками:
- Как ни смешно звучит, но в основе имортизма лежит все тот же этический монотеизм.
Тот самый этический монотеизм, что лежит в основе всей западной цивилизации. Законы
морали ничем не отличаются от физических законов, то есть отражают объективную
реальность. К примеру, не зря же все ходят со смайлами на роже, ибо человек с улыбкой
нравится всем, а презрительный жест или даже взгляд вызывают злость хоть у немца, хоть у
китайца. Господь Бог или Большой Взрыв, выбирайте любое, создал гармоничный мир,
гармоничный во всем: от простейшего движения атомов и галактик и до соуживаемости видов
на планете.
Он вставил:
- Есть одно исключение. Человек может жить в гармонии, а может и не жить.
- Очень хорошо подмечено, - согласился я, - тогда сразу перейдем к человеку. Да, мир
живет в гармонии, а человек может как нарушить гармонию, так и вовсе разнести весь мир
вдрызг. Но человек - уникальное существо. Созданный по образу и подобию Творца, он сам
творец! Только он наделен свободой выбора, он может по своему выбору стать либо
сотоварищем Творца и продолжить процесс созидания мира, либо опуститься в скотство.
- Гм, - сказал он в сомнении, - нет ли здесь бреши? Творец мог бы сам завершить
процесс творения. Или он предоставляет человеку возможность поучаствовать, как мать
разрешает ребенку мыть посуду, подметать, подавать на стол? Из соображений педагогики или
чтобы порадовать его чувством сопричастности к стазу взрослых?
Я покачал головой:
- Заманчивый вариант, что-то вроде мечты русских интеллигентов о Старших Братьях по
разуму, что прилетят, покормят, вытрут носы, бесплатно покажут кино... Или то же самое в
духовной литературе: мол, ни один листок не упадет с Дерева без воли Творца, так что и не
рыпайся что-то сделать по своей воле, все предопределено, Господь в любом случае спасет,
научит, вытрет нос, покажет кино... мультики, конечно, или шоу для простых, даже очень
простых. Увы, не так. Хотя почему "увы"? Творец дал нам не чувство сопричастности, когда
все как бы понарошку, а реальную власть в реальном мире. Он создал мир и сказал человеку:
"Смотри, какой замечательный, чудесный мир Я построил для тебя. Береги его, не разрушай.
Ведь если ты его разрушишь, некому будет его восстановить". А мы сейчас живем так, как
будто мы все еще дети, за которыми Творец смотрит ежесекундно и всегда готов спасти,
вытереть нос...
- И показать кино, - засмеялся он, - нет-нет, продолжайте!
Я сказал, несколько смутившись:
- Да, мне уже говорили, что повторяюсь, простите.
- Я понимаю причины, - прервал он. - Сам в таких случаях, когда нужно вдолбить...
Пожалуйста, продолжайте. Извините, что прервал нить ваших мыслей.
- Да я уже заканчивал, вы меня ничуть не сбили. Краеугольный камень имортизма в том,
что Создатель мир еще не создал! В смысле, начал создавать, но... только начал. На седьмой
день создал человека, сказал: "Смотри, урод, какой прекрасный уголок я создал... а теперь
берись и сделай всю Вселенную таким же прекрасным садом. За руки тебя держать не буду.
Если разрушишь, то разрушишь, поправлять не буду. Ты во всем зависишь от меня, как
остальные звери и птицы, но у тебя, в отличие от них, есть свобода выбора... На что обратишь
свою свободу, то и получится".
Он слушал с большим интересом, прервал торопливо:
- Но свобода выбора и у зверей! Всякий раз выбирают: поискать ли еду или же поспать
еще, драться за самку или не драться...
- Да, но это простой выбор, вне морали. Ведь звери, что бы ни делали, аморальных
поступков не совершают, это дело человека. Человек не уровнем интеллекта отличается от
животного, как наивно думают, в
...Закладка в соц.сетях
