Жанр: Научная фантастика
Имортист
...ой творится. У вас, мужчин, проще...
- Чем же проще? - спросил я с болью.
- У вас - работа.
- Как видишь, одной работы не хватает!
- Но ты же... имортист?
- Я тоже так думал, - ответил я. - А теперь получается... нет, все равно я не потомок
Хама. Я имортист, а то, что я не могу жить без тебя, значит лишь, что любовь нам, высшим,
необходима. Нам - любовь, дочеловекам - секс, каждому да воздается свое, от каждого да
потребуется тоже свое...
Она отстранилась чуть, вскинула лицо с блестящими дорожками слез. Губы тронула
горькая улыбка.
- Добавляешь новую строчку в свой Устав Имортиста?
- Мы все время его пополняем. И еще долго будем пополнять. При всей ясности целей
имортизма всегда найдутся умельцы, что истолкуют неверно. Таких, понятно, будет больше.
Лишь треть из них - дураки, хоть и с дипломами, а две трети - хитрецы, что спешно начнут
приспосабливать высокое учение для своих мелких хамских целей.
Она прижалась ко мне, тихая и ласковая, я умолк.
ГЛАВА 6
Вечером, когда рабочий день закончен, давно закончен, ночь на дворе, я в своем кабинете
разбираю файлы и бумаги, на завтра - трудный день, на послезавтра - еще труднее, а потом
вообще кошмары какие-то, из-за неплотно прикрытой двери вроде бы голоса. Я нажал клавишу
вызова, поинтересовался:
- Александра, это кто там засел у тебя? Почему не знаю?
- Ваши, - ответила она, ничуть не оробев от моего нарочито грозного окрика. -
Инициативная группа. Или Высший Совет...
- Но я слышу вроде бы голос Романовского...
Она сдержанно улыбнулась:
- Ну как же без него! Он как-то быстро вошел в вашу группу. Я имею в виду господ
Вертинского, Седых, Тимошенко... Дружат с ним и силовики. Иногда ссорятся, потом снова
дружат.
Я взглянул на часы, охнул:
- Они что, ждут приема?
- Нет, господин президент.
- Почему не гонишь домой?
- А им лучше работается, когда они вот так, как термиты, голова к голове.
Я приоткрыл дверь, атмосфера в приемной Александры, я бы сказал, скорее богемная, чем
брейншторминговая: галстуки распустили, а то и пиджаки сбросили, за вторым столом над
бумагами трудятся в поте лица только Вертинский и Седых, Тимошенко ходит взад-вперед и,
кряхтя, ощупывает обеими руками поясницу, отведя назад локти и страдальчески
искривившись, а Романовский по-барски расположился в стратегически удобно поставленном
кресле, все перед ним как на сцене, а он - режиссер, когда грозный, а когда ну прямо донельзя
милостивый.
В руке у него листок бумаги, взгляд скользит по строчкам, меня не заметил, хотя дверь
напротив, голос звучит с привычным ленивым пренебрежением:
- На это никто не пойдет, дражайший Богдан Северьянович, поскольку тупых не убедить
ни в чем, на то они и тупые. Типа еще более дражайшего господина Седых, который сволочей
видит за океаном постоянно, есть такая болезнь, дальнозоркость, когда вблизи ни хрена не
видно, а вдалеке что-то смутно проглядывает, наверняка какая-нибудь сволочь.
Тимошенко суетливо возразил:
- Но меня-то вы почти убедили!.. Вы, так сказать, рискнули даже репутацией министра
культуры, вступившись за неизвестного вовсе поэта...
Романовский произнес еще ленивее:
- Когда это я боялся за свою репутацию? Боязнь за репутацию есть доказательство
несостоятельности последней. На реноме свое мне плевать. Мнение, ежели не лень, могу
высказать по поводу любого произведения искусства. А известное оно или неизвестное... Да и
знай я, что это были вы, разве я сказал бы иначе? Все равно по одному стихотворению судить
трудно. По-моему, у автора есть талант, какой величины - судить не берусь, по одному
стихотворению судить, и так далее. Дали б мне еще одно, о другом и другим размером, -
сказал бы точнее. Кажется, это стилизация, и кажется, финала Серебряного века, и, судя по
тому, что там какие-то перепевы есть Ахматовой-Цветаевой, автор, наверное, женщина. Но не
уверен. Ах да, простите великодушно... Есть очень смутная вероятность, что это действительно
какой-то Серебряный век, но сомнительно. Все-таки в Серебряном веке... как-то... ужи эти, в
смысле уж, в глаза так не бросались... Так что, наверное, недавнее. Хотя давайте-ка его сюда, я
пересмотрю, может, я чего не так помню.
Я шелохнулся, меня заметили, поднялись, как школьники, но с такой же
школьно-бунтарской неохотой, я буркнул "вольно", взял стул и подсел к столу; Седых тут же
подсунул черновик проекта реорганизации финансирования научных исследований, я принялся
просматривать, а за спиной журчал барский говорок министра культуры:
- Вот эта строка у вас вообще прелесть... Мне нравится слово "стремглав". Я люблю
слова, которые решительно ничего в наше время не означают. Вроде бы стремглав - это
быстро. Далее не уточняется. Крепко сжав, а не сжимая - сначала сжала, а потом ка-а-ак
вылетит! Стремглав. При этом она на ходу выхватывала стрелу. Вылетая стремглав. Летит и
выхватывает. До этого сжав маленький лук. Вылетает, стало быть, из хижины... кстати,
описания хижины нет. Упущение! Предполагается африканского типа, двадцатого века, с
соломенными крышами, как в боевике с Бельмондо... правда, там крыльцов... крыльцев...
нету. И замирает на крыльце. То вылетает, то замирает. Вылетание стремглав, стало быть,
способствует такому вот замиранию, инерция, стало быть, слабая, а значит, стремглав - это
быстро, но не очень. Замирая, она успевает растеряться и присвистнуть. Это не женщина. Это
суперженщина. Если она, намерившись, сжав, вытаскивая, собирается всех мочить, и все это
стремглав, то, пока трех не укокошит, не остановится... замирая и присвистывая, - а эта
остановилась. Обычные женщины не умеют мгновенно перестраиваться. Когда их заставляют
это делать, они, как правило, очень скандалят и произносят неприличные слова...
Я оглянулся, Романовский умолк, Тимошенко перестал бродить, оба уставились на меня
вопрошающе. Я сказал сварливо:
- Так вот как вы проводите драгоценное государственное время?
Романовский вскочил, вытянулся:
- Обед, господин президент!
Я поинтересовался в недоумении:
- Где?.. В Гватемале?
- В России обед не еда, - напомнил Романовский, - а время дня. Тьфу, я имел в виду,
это в Бразилии сейчас обед, а у нас время вроде бы потехи. Или она только на час?
- Нет у нас ни часа, - возразил я сурово. - Забыли о происках мировой закулисы? Надо
бдить, а также тащить и не пущать. А вы стишки обсуждаете!
Романовский морщился, эти слуги вечно перевирают непонятные им слова высшего света,
объяснил великосветским тоном:
- Я этим неучам объяснял, что я не считаю, что люди, не умеющие грамотно писать,
имеют право на публичное выражение своих мыслей в статьях. Поскольку грамотно писать
научиться может каждый, невелика наука. И в безграмотности я вижу только одно -
безнадежно-беспробудное хамство. Мол, и так сойдет, посмотрите, чего я тут удумал. Для
имортиста это недопустимо, хоть он и трижды лауреат Нобелевских премий по математике, а
формулами может описать... во слово!.. всю Вселенную.
Он передохнул, давая возможность вставить слово, но они смотрели, как сурки на
большого толстого змея, и он продолжил:
- Я также не считаю, господин президент, что можно наезжать на христианство походя,
ничего о нем не зная, в статье, которая не имеет к нему отношения. Позвольте вам лично,
Богдан Северинович, в присутствии президента напомнить, что сегодняшней
вседозволенностью в брехании цивилизованный мир косвенно обязан именно христианству.
Попробуйте невинно наехать на ислам в мусульманской стране! Как христианин, владеющий
пером, я считаю своим первостепенным долгом защищать христианство в меру своих сил и
возможностей. И этот свой долг, защиту христианства - кто как может, я считаю понятием, во
многие миллионы раз более важным, чем все вопросы, затронутые человеком, написавшим
вышеупомянутую статью, вместе взятые.
Вертинский и Седых переглянулись, разом посмотрели на меня. Я кивнул успокаивающе,
Романовский на то и поэт, чтобы перегибал палку, а под христианством он имеет в виду совсем
не то, что подразумевает папа римский. Он пока не хочет признаваться, но его христианство -
имортизм чистейшей воды, к которому Романовский пришел сам, только не отгранил, не
вычленил из других образов, не сформулировал, но уже живет по его неписаным законам-
- Все это здорово, - сказал я, - а что с реорганизацией телевещания?
Романовский поскучнел, сказал уныло:
- Господин президент, это же брехня, что умного много, а хорошего мало! Умного как
раз кот нарыдал. Всякий раз убеждаюсь, когда пробую заменить эти дурацкие ток-шоу... Но
чем? Пока что запустили по всем каналам старые умные фильмы. Еще две недели продержимся.
От силы - месяц. А потом? "Лебединое озеро" крутить? Так народ на вокзалы ломанется,
решит, что у нас опять, а то и снова переворот за переворотом. Остальных из бомбоубежищ не
выколупаешь. Ждут, когда Америка бомбить будет. Теперь же все демократы прячутся. Я
набросал вот за время обеда... в самом деле, хорошее слово!.. кое-какие изменения...
Волуев взял из его руки листок, всмотрелся, сказал раздраженно:
- Как курица задней лапой!.. Что-то у вас почерк дрожит, Владимир Дмитриевич! Так и
печень посадить можно.
- Почерк не может дрожать, - ответил Романовский покровительственно. - Почерк
есть устоявшаяся манера выводить буквы на бумаге. По этой же причине не может дрожать
произношение, цвет волос и глаз и размер ноги. Ах милая, как дрожит твой размер ноги!.. Вы
буковки читайте, буковки, а не любуйтесь на хореографию моего изящного письма. Хотя
понимаю, в моем почерке есть талант и великого художника...
- Как Нерон, - буркнул Волуев. - Вы хоть в Бога-то верите?
Романовский изрек:
- Все люди рождаются с инстинктом верить, то есть неверующих не бывает в принципе.
Но выбор велик. Можно верить в то, что Бога нет. Можно в коммунизм, феминизм, счастье для
человечества в розоватом от умиротворенного пищеварения генетиков будущем, в науку, в
искусство, во власть и так далее. Все эти поверья создают у человека иллюзию понимания
Вселенной, то есть выстраивают для него некую индивидуально подогнанную систему
мировосприятия, которая никогда ни к чему особенно выдающемуся не приводит.
Христианство же действительно включает в себя абсолютно все представления о Вселенной,
доступные человеку в его земной ипостаси. То есть все остальное просто глупо. Раньше это
было менее заметно, но в наше время уж действительно - имеющий уши да слышит, имеющий
очи да лицезреет. И еще короче, об одном уточнении. Вера в науку, власть и так далее, то есть
вера атеистическо-материалистического толка, тоже вышла из христианства, в том виде, в
каком оно сегодня есть. Эта вера примитивна, она для особо ленивых, кому неинтересно мозги
напрягать. Тимошенко с великой охотой возразил:
- Не только. Вот наш президент доказывает, что это от молодости.
Романовский повернулся ко мне:
- Молодости? А-а, в смысле, молодость, вне зависимости от возраста?.. Вежливый
эвфемизм, чтобы дурака называть не дураком, а человеком, мыслящим по своим стандартам?..
Или даже - нетрадиционно мыслящим по аналогии - нетрадиционными ориентациями?
Согласен, согласен...
Он произнес это с таким раздражающим высокомерием, словно делал мне агромаднейшее
одолжение, временно признавая во мне двуногое, с коим стоит иногда общаться. Я смотрел на
помрачневших Седых и Вертинского, веселился втихую, понимая их растущее раздражение.
- Ладно, перестаньте, - сказал я успокаивающе. - Если уж на то пошло, то
потребность человека в разговоре с Богом действительно не исчезнет никогда. Потому
имортизм немыслим без веры в ждущего их на краю Вселенной Бога, в неустанном движении к
нему, в самосовершенствовании, ибо в этом и есть Его воля, Его надежда. Его страстное
желание. У человечества есть Цель!.. А без Цели оно даже не человечество, а стадо разумных
баранов, что умеют говорить, создавать компьютеры, пользоваться Интернетом, а завтра они же
поставят алтари языческим богам Терабайту и Терагерцу, начнут приносить кровавые жертвы,
окропляя кровью младенцев и девственниц суперкомпьютеры...
Тимошенко зябко передернул плечами:
- Ну, господин президент, вы и ужаснивец!
- Да, - сказал Седых невесело, - сейчас это нелепо, но завтра может случиться, если в
обществе нет таких великих ориентиров. А у нашего общества, признайтесь, помимо
имортизма, ориентиров нет вообще. Так, простой тропизм, как у простейших...
На время настала пауза, все затихли, а я с огромной силой вдруг ощутил, что, в самом
деле, все есть Бог: звезды, планеты, время, пространство, люди, рыбы, атомы, все создано по
единым законам, и законы морали абсолютно подобны законам физики и точно так же
отражают реальность. Все во Вселенной наполнено гармонией, мы знаем прекрасно, что будь
Солнце чуть теплее или холоднее, тяжелее, легче - жизнь на Земле была бы невозможна. Все
живет в дивной гармонии, созданной Творцом...
...и только человек в состоянии всю эту гармонию нарушить! Казалось бы, странно:
Творец создал мир гармоничным, а человек... гм... негармоничен?.. Или негармоничен сам
Творец, ведь человек по его образу и подобию? Дело в другом: только человека создал по
образу и подобию, а это значит, со способностью творить, создавать, что, конечно, включает в
себя и способность разрушать.
Вертинский поднял голову, глаза затуманенные, спросил вяло:
- Как это нет ориентиров? А клоун Вадик Перехохман, что собирает многомиллионные
аудитории перед телеэкранами? А дебил, как его фамилия, забыл, что задирает юбки
женщинам, у него собственная программа... тоже гребет гонорары такие, что академикам и не
снились? Это и есть ориентиры для молодежи.
Я сказал раздраженно:
- Что, все еще не убрали? Что-то наш министр культуры либеральничает. Я же сказал,
гнать их в шею сразу же, без рассуждении о правах дебилов и для дебилов! Ну что за... слов не
нахожу, когда вот так с экрана внаглую призывают делать жизнь с человечков, наиболее удачно
пристроившихся в обществе?.. Не с героев, а с каскадеров, которые этих героев играют! Не с
изобретателей, придумавших телевизор, а с клоунов, что корчат рожи с экрана и огребают, как
сказал верно Иван Данилович, такие деньги, что изобретателю и не снились!.. Почему любой
пророк всегда оплеван, почему его тут же забрасывают камнями, затаптывают, топят в дерьме,
а мелкие людишки с пустыми душонками всегда герои дня?
Седых сказал невесело:
- Для простого человека неважно, как человек выбился "в люди". Если мелькает на
экранах, дает интервью - значит, "один из лучших людей общества", мать его за ногу такое
общество...
Тимошенко подошел, похлопал по тонкому и острому, как у птицы, поникшему плечу
соратника:
- Успокойтесь, Денис Гаврилович. Не мать, а мы его за ногу, да с размаха о столб пустой
головой. Владимир Дмитриевич уже работает над этим... Работаете, Владимир Дмитриевич,
или стихи болотных поэтов читаете?
- Озерных, - огрызнулся Романовский раздраженно. - Озерных, туповатый вы...
человек, хотя у меня возникают некоторые сомнения насчет вашей принадлежности к этой
высокой расе.
Я вскинул руки в общем прощании, а уже с порога посоветовал Александре:
- Гони, не оставляй их здесь ночевать. А то все ковры заблюют.
Мазарин запросил срочной встречи, прибыл немедленно, меня встревожило его очень
серьезнее лицо с потухшими глазами.
- Что-то случилось, Игорь Игоревич?
- Да, - ответил он раздраженно. - Пятая колонна работает очень активно. По всей
Москве, да и по России тоже возникают стачечные комитеты. В основном, конечно, в Москве.
Все привыкли, что Москва решает, а все остальные только наблюдают и бурчат. Готовится
всероссийский митинг протеста, многотысячные, если не миллионные, шествия на Москву, а
затем и всеобщая забастовка...
Я полюбопытствовал:
- В самом деле возжаждали вернуть мексиканские сериалы?
- Их тоже. Вообще хотят снятия всех запретов, ограничений.
В виски стрельнуло, я переждал, сказал почти спокойно:
- Это должно было произойти, но не так рано... Через несколько лет разве что. Почему
сейчас?
- Правильно догадываетесь, - ответил Мазарин. - Очень богатая рука спонсирует
беспорядки. Будь те чуть поменьше по размаху, я бы только радовался. Даже сам бы силами
своих служб вызвал бы подобное, чтобы обезглавить, пока не пустили корни... Увы, партии
грушечников и народовольцев полностью работают на подготовку к мятежу. Даже часть
коммунистов клюнули, все левое крыло готово идти на баррикады... если их кто-то построит.
- Что, уже и коммунисты сами не хотят строить?
- Так у нас уже не прежние, а капиталистические коммунисты!
- Соберите штаб, - посоветовал я.
- Уже создали. Начальником, естественно, Ростоцкий, я со своими людьми буду в тени,
что так удобно при неудачах и неудобно при раздаче слонов, Бронник и Медведев приняли
горячее участие...
- Даже Медведев?
Он кивнул:
- Вы даже не представляете, какого сторонника нашли! Он прирожденный
хозяйственник, а какой хозяйственник потерпит чего-то лишнее, вроде казино или завода по
выпуску фаллоимитаторов с вибраторами от Intel? Так что он ваш с потрохами!..
Снова помрачнел, я поинтересовался мягко:
- Тяжело? Что именно?
- Господин президент, вы же все понимаете, вижу. Мы с вами, еще не зная друг друга, на
разных концах помогали рушить старую систему... в том числе и это жуткое КГБ, что не
столько за внешним врагом, сколько за своими! И вот сейчас я в роли такого же душителя! И
хоть понимаю, что мы правы, но гадко, гадко... Тем более что те, кто уже готовит выступление,
искренне уверены, что именно они выступают за свободу, за правду, за человечность, а вот мы
- монстры!
- Великие идеи безжалостны, - сказал я. - К нам безжалостны тоже. Пользуйтесь
всеми возможностями, что вам предоставляет ваш аппарат. На крики из-за океана не обращайте
внимания. США первые перестали обращать внимания на Европу, на ООН, на ЮНЕСКО, на
все-все международные комиссии, суды и гаагские трибуналы. Мы просто следуем их примеру.
- Хорошая отмазка!
- Вообще ссылайтесь на великие примеры, - посоветовал я. - А любую крамольную
мысль приписывайте Ньютону, Эйнштейну, а еще лучше - персонажам из Библии.
- Спасибо за мысль, господин президент! Меня совершенно не мучит приоритетство.
- Действуйте.
С неделю я не покидал Кремля, решая вопросы, принимая делегации, разбирая конфликты
между отраслями, а перед выходными ко мне в рабочий кабинет тихохонько проскользнул
Седых, весь сплошное смущение и воплощение неловкости, проговорил негромко:
- Бравлин, не знаю, как и сказать...
Я молча смотрел на его желтое морщинистое лицо, Седых раньше не отличался особой
щепетильностью, скорее напротив, даже очень не отличался, а сейчас елозит глазами по полу,
по столу, едва не сшибая на пол бумаги.
- Давай, - сказал я обреченно. - День прошел всего с двумя-тремя крупными
неприятностями и десятком мелких, а это для президента такой страны, как Россия, просто
неестественно хорошо, верно?
- Не знаю, - ответил он. - Мне повезло: ни шапки Мономаха на голову, ни даже
кардинальской мантии... тьфу-тьфу!
- Да ты хоть сядь, - посоветовал я, - а то переступаешь с ноги на ногу, как перед
маркизой, у которой конюшня сгорела, и все такое дальше.
Он жалко улыбнулся, кивнул, начал оглядываться, все выбирая, где сесть, что тоже для
него непривычно, никогда не смотрел на формальности, наконец уселся поближе, пугливо
оглянулся, еще больше понизил голос:
- Всего лишь хотел предупредить, что... Вы знаете, Бравлин, как мне это гадко делать!
Чувствую себя последним дерьмом, в то же время надо в это дерьмо влезть... Пусть не по уши,
но и до колен - противно, знаете ли... Словом, наш дорогой Вертинский упорно говорит
насчет ветви имортизма "с человечьим лицом". Вроде бы все и правильно по его словам, но
что-то у меня гадкое предчувствие. А он уже готовит некую программу. Это тот же имортизм,
только сильно смягченный, как он говорит. Для тех, как он объявил, кто готов бы влиться в
ряды имортизма, но отпугивается максимализмом...
Он мялся, краснел даже, весь несчастный, как-никак Вертинский числится в его
закадычных дружбанах, еще с университетской скамьи вместе, последнюю корку и ту пополам,
а сейчас как будто доносит, как Павлик Морозов, на друга за ради идеи.
Я сказал горько:
- Но вы, похоже, не очень-то верите в искренность такого объяснения?
Он замялся, встал, снова сел и лишь тогда промямлил:
- Не знаю, как и сказать...
- Да так и скажите.
- Я в самом имортизме не вижу обязательности максимализма, - ответил он с
трудом. - Имортизм велит быть человеком в той мере, в какой человек способен им быть...
Кто не может прыгнуть выше, того не принуждают прыгать... выше. Обязательно лишь общее
требование: не спускаться с горы, когда можешь не спускаться!.. Так что не вижу
необходимости в каких-то смягчающих правилах. Мне показалось... Бравлин, мне это трудно
выговорить, уж поверьте, но попытка создания фракции - это сознательный раскол имортизма.
Я понимаю, в каком неловком положении оказываетесь и.вы...
Я стиснул челюсти, от злости в глазах потемнело. Если бы только неловком! Попробуй я
раскрыть рот, сразу скажут, что зажимаю внутрипартийную критику, всю власть жажду
подмять под себя, все решения - только от себя, к мнению соратников не прислушиваюсь,
ведь каждый просто уверен, что именно он вещает вечные истины, а все остальные - дураки
набитые, слушать их можно только в том случае, если их слова и выводы совпадают с мнением
его, единственного и замечательного гения всех времен и народов...
- Не знаю, - выдохнул я. - Не знаю, что и сказать.
Он помялся, развел руками:
- Я тоже не знаю. Но что-то надо!
- Наверное, - ответил я тяжело. - Просто мне в такой ситуации бывать не приходилось
тоже. Я просто не знаю.
- Сочувствую, Бравлин.
Я быстро пробежал мысленным взором по основным вехам имортизма, зацепки что-то
нет, переспросил:
- А в каком месте пытается расколоть?
Седых ответил уныло:
- У меня создалось впечатление, что ему все равно где. Лишь бы отколоть веточку и
возглавить. Естественно, привлечь к ней внимание имортистов, а затем захватить полную
власть. Если не получится, то хотя бы остаться генералом в своем... суннитстве или шиитстве,
как там назовет. Пока что бьет на то, что молодежь не примет идеи Бога...
Я возразил безнадежно:
- Но у нас это лишь символ...
- Многие против любого упоминания о Боге! Даже как о символе. Бунтующие дети рвут
связи с родителями раз и навсегда... как они считают. И не хотят о них даже слышать. Потому,
дескать, чтобы не отпугивать от имортизма молодых и талантливых, надо-де создать отдельно
имортизм для молодых, которые еще не созрели. Конечно, им не говорить, что еще зеленые.
Наоборот, сказать, что они - наиболее свободная и вольномыслящая часть человечества, без
всяких догм и шор на глазах, смело и открыто глядящая в космос... Польстить - молодежь на
лесть ловится легко, их за один комплимент можно увести хоть в огонь, хоть в дерьмо по
нижнюю губу.
Я задумался, во рту такая горечь, словно желчь поднялась по горлу и вот-вот польется из
пасти.
- Боюсь, у него может получиться...
Он воскликнул испуганно:
- Но как же?.. Мы не готовы...
- Ислам тоже не был готов.
- Но он успел хотя бы укрепиться. До раскола прошло несколько поколений! А мы
откинем копыта, если нас расщепят еще в колыбели!
Я развёл руками в полной безнадежности:
- Не знаю, честно говорю. Христианство пытались расколоть еще при жизни Христа, но
его мученическая смерть заткнула всем рты, о других течениях стало даже говорить неловко.
Расколы начались намного-намного позже... Не знаю, что нас спасет... но мне кажется, мы,
имортисты, - последний шанс природы на спасение. Господь Бог ли, Вселенский Разум или
просто Вселенная, но они нами стараются удержать человечество на краю пропасти, а затем и
увести в более безопасные и приспособленные для творчества земли. Вселенная пытается
спастись!.. Для этого она вызвала к жизни нас, имортистов!
В субботу я созвал заседание имортбюро на моей загородной даче. Вертинский прибыл
едва ли не раньше всех, держался со всеми очень дружески, очень общительный, оживленный,
совершенно сменивший, как сейчас сказали бы, имидж. Или стиль поведения, как говорили
совсем недавно. Мне показалось, что он еще больше помолодел, словно в самом деле прибег ко
всякого рода подтяжкам плюс ему вкололи пару литров адреналина.
Шашлыки делали в саду под деревьями, но повар с подсказки работников службы охраны
настоял, чтобы все подавалось на веранде, там громадный стол, цветы, там соответствующая
атмосфера и прочие дизайны.
Кроме самых ближайших соратников: Вертинского, Седых, Атасова и Тимошенко,
прибыли еще с десяток видных деятелей, с которыми дрались еще с юсовцами, когда те
медленно, но верно захватывали Москву, а потом мы по мере сил двигали имортизм в массы,
вели пропаганду в Интернете.
Сейчас мы обнимались, трясли руки, снова обнимались и хлопали друг друга по спинам.
Вертинский, снова демонстрируя необыкновенную энергию, первым взялся наливать рюмки,
ибо официантов мы отослали, разговоры не для чужих ушей, шутил и каждому находил
комплимент, ведь мы, мужчины, на лесть еще более падкие, чем женщины.
Он все чаще посматривал на невысокого коренастого человека, академика, как я его
помнил, талантливого ученого и достаточно известного деятеля, депутата созывов, участника
конференций, энергичного и деятельного человека, я к нему всегда относился с симпатией, но
сейчас их переглядывание настораживало.
Каменев, из Питера. А вон тот, Рогов, директор Института геополитических оценок, этот
из Новосибирска. Я только по наивности полагал, что достаточно и одного Центра
стратегических исследований, а оказывается, таких центров вагон и маленькая тележка. А среди
нашего имортбюро их двое, даже жаль, что не мог захватить Бронника, он в Совет не входит...
Когда подняли первый бокал шампанского за хозяина, я поправил, что все-таки первую за
имортизм, за его победы, многие смутились, слишком уж пошло было по накатанной колее,
...Закладка в соц.сетях
