Жанр: Научная фантастика
Солярис
...е
прикасайся ко мне! Тебе противно!
- Неправда!
- Ложь! Противно! Мне... мне... самой... тоже. Если бы я могла. Если
бы я только могла...
- Ты покончила бы с собой?
- Да.
- А я не хочу, понимаешь? Не хочу! Я хочу, чтобы ты была здесь, со
мной, мне больше ничего не надо!
Огромные серые глаза впились в меня.
- Как ты лжешь...- совсем тихо произнесла Хэри.
Я отпустил ее и встал. Хэри села на пол.
- Скажи, что мне сделать, чтобы ты поверила мне? Я говорю то, что
думаю. Это правда. Другой правды нет.
- Ты не мог сказать мне правду. Я не Хэри.
- А кто ты?
Она задумалась. Подбородок у нее дрогнул. Раз, другой. Опустив
голову, Хэри прошептала:
- Хэри... но... но я знаю, что это неправда. Ты не меня... любил там,
давно...
- Да, - сказал я. - То, что было, прошло. Умерло. Но здесь я тебя
люблю. Понимаешь? Хэри покачала головой.
- Ты очень добр. Не думай, что я не могу оценить все, что ты сделал.
Ты старался делать как можно лучше, но все напрасно. Три дня назад я
утром сидела возле тебя и ждала, пока ты проснешься. Тогда я ничего не
знала. Мне кажется, будто это было давно, очень давно. Я была как
помешанная. В голове был сплошной туман. Я не помнила, что было раньше,
а что - позже, ничему не удивлялась, словно после наркоза или после
тяжелой болезни. Я даже думала: может, я болела, а ты не хочешь мне об
этом сказать. Но потом различные факты все больше и больше наталкивали
меня на мысль. Ты знаешь, какие факты. У меня уже что-то мелькнуло в
голове после твоего разговора там, в библиотеке, с этим, как его зовут,
со Снаутом. Ты мне ничего не хотел сказать, поэтому я встала ночью и
включила магнитофон. Я обманула тебя раз, единственный раз, Крис,
магнитофон я потом спрятала. Тот, что говорил,- как его зовут?
- Гибарян.
- Да, Гибарян. Тогда я поняла все, хотя, если быть честной,
по-прежнему ничего не понимаю. Я не знала одного: что я не могу... что
я... что это так кончится, что этому... нет конца. Об этом он ничего не
говорил. Впрочем, может, и говорил, но ты проснулся, и я выключила
магнитофон. Но я и так услышала достаточно, чтобы понять, что я не
человек, а лишь инструмент.
- Что ты, Хэри!
- Да, инструмент. Для изучения твоих реакций.
Или что-то в этом роде. У каждого из вас есть такой... такая, как я.
Все основано на воспоминаниях или на воображении, подавлено... Впрочем,
ты знаешь лучше меня. Он говорил такие страшные, неправдоподобные вещи,
и, если бы все не совпадало, я бы не поверила!
- Что совпадало?
- Ну, что мне не надо спать и я должна всегда быть около тебя. Вчера
утром я думала еще, что ты меня ненавидишь, и поэтому была несчастной.
Боже, какой я была дурой! Но скажи, сам скажи, могла ли я себе
представить?.. Ведь Гибарян вовсе не ненавидел эту свою, а как он о ней
говорил! Только тогда я поняла: что бы я ни делала - все равно, потому
что, хочу я или нет, для тебя это все пытка. Нет, даже хуже, ведь орудие
пытки неживое, оно ни в чем не повинно, как камень, который может упасть
и убить. А что орудие пытки может желать добра и любить, этого я себе
представить не могла. Мне хотелось бы по крайней мере рассказать тебе,
что во мне происходило потом, когда я поняла, когда слушала пленку.
Может, тебе пригодится. Я даже попыталась записать...
- Поэтому ты зажгла свет?- спросил я, с трудом выдавливая слова.
- Да. Но ничего не получилось. Ведь я искала в себе, знаешь... их -
что-то совершенно иное, просто сходила с ума, поверь мне! Иногда мне
казалось, что под кожей у меня нет тела, что внутри у меня нечто
такое... что я... что я только оболочка. Чтобы обмануть тебя. Понимаешь?
- Понимаю.
- Когда ночью лежишь без сна, до чего только не додумаешься! До самых
невероятных вещей, ты сам знаешь...
- Знаю...
- Но я чувствовала свое сердце и помнила, что ты делал анализ моей
крови. Какая у меня кровь, скажи, скажи правду. Ведь теперь ты можешь.
- Такая же, как у меня.
- Правда?
- Клянусь тебе.
- Что это значит? Я потом думала, что, может, это спрятано где-то во
мне, что оно... может, очень маленькое. Но я не знала, где. Сейчас я
думаю, может, в конце концов, это была уловка с моей стороны, ведь я
очень боялась того, что хотела сделать, и искала иного выхода. Но, Крис,
если у меня та же самая кровь... если все так, как ты говоришь, тогда...
Нет, это невозможно. Ведь тогда бы я умерла, правда? Значит, все же
что-то есть, но где? Может, в голове? Но я же думаю совершенно
нормально... и ничего не знаю... если бы я этим думала, то должна была
бы сразу все знать и не любить тебя, только делать вид и понимать, что
делаю вид... Крис, пожалуйста, скажи мне все, что тебе известно, может
удастся что-нибудь сделать?
- Что именно?
Хэри молчала.
- Ты хочешь умереть?
- Пожалуй, да.
Воцарилась тишина. Хэри сидела, сжавшись в комочек, у моих ног. Я
рассматривал зал, белую эмаль оборудования, блестящие рассыпанные
инструменты, как будто искал что-то очень нужное и не мог найти.
- Хэри, можно и мне что-то сказать?
Она ждала.
- Да, правда, ты не совсем такая, как я. Но это не значит, что ты
хуже меня. Напротив. Можешь думать, что хочешь, но благодаря этому... ты
не умерла.
Какая-то детская жалкая улыбка появилась на ее лице.
- Я... бессмертна?
- Не знаю. Во всяком случае, ты не так смертна, как я.
- Как страшно,- прошептала Хэри.
- Может, не так страшно, как тебе кажется.
- Но ты мне не очень-то завидуешь.
- Хэри, это, скорее, вопрос твоего... предназначения, так бы я назвал
это. Знаешь, здесь, на Станции, твое предназначение в конечном счете так
же неясно, как мое, как каждого из нас. Те будут продолжать эксперимент
Гибаряна, и может случиться все...
- Или ничего.
- Или ничего, и поверь, я предпочел бы, чтобы ничего не произошло,
даже не потому, что боюсь (хотя и страх, пожалуй, играет какую-то роль),
а потому, что это ни к чему не приведет. Вот единственное, в чем я
уверен.
- Ни к чему не приведет? Почему? Из-за... Океана?
Хэри вздрогнула от отвращения.
- Да. Из-за контакта. Думаю, что, в сущности, все весьма просто.
Контакт означает обмен каким-то опытом, понятиями, по крайней мере
результатами, какими-то положениями, а если нет ничего для обмена? Если
слон - не огромная бактерия, то и Океан не может быть огромным мозгом. С
обеих сторон могут, конечно, происходить определенные действия. В
результате одного из них я сейчас вижу тебя и пытаюсь объяснить тебе,
что ты мне дороже, чем двенадцать лет жизни, посвященных планете
Солярис, я хочу быть с тобой и дальше. Может, твое появление должно было
стать наказанием, может" благодеянием, а может, только микроскопическим
исследованием. Доказательством дружбы, коварным ударом, издевательством?
Может, всем одновременно или, что наиболее правдоподобно,- чем-то совсем
иным. Но в конце концов, нас же не касаются замыслы наших родителей,
совсем не похожих друг на друга. Можешь сказать, что от их замыслов
зависит наше будущее, и я соглашусь с тобой. Но я не в силах предвидеть
будущее. Так же, как и ты. Я не могу даже уверять, что буду всегда
любить тебя. Если уже столько случилось, то может произойти все. Может,
завтра я превращусь в зеленую медузу? Тут мы бессильны. Но пока можем,
мы будем вместе. А это не так уж мало.
- Послушай, - сказала Хэри. - Я хочу спросить. Я... я... очень похожа
на нее?
- Была очень похожа, - ответил я, - а теперь не знаю.
- Что?
Хэри встала. Она глядела на меня, широко открыв глаза.
- Ты ее уже заслонила.
- И ты убежден, что ты не ее, а меня? Меня?..
- Да. Именно тебя. Не знаю, боюсь, что, если бы ты действительно была
ею, я не смог бы тебя любить.
- Почему?
- Потому что поступил ужасно...
- По отношению к ней?..
- Да. Когда мы были...
- Не надо...
- Почему?
- Я хочу, чтобы ты знал, что я - не она.
РАЗГОВОР
На следующий день, после обеда, я нашел на столе возле окна записку
от Снаута. Он сообщал, что Сарториус пока приостановил работу над
аннигилятором, чтобы последний раз испытать воздействие жесткого
излучения на Океан.
- Дорогая, - сказал я, - мне нужно пойти к Снауту.
Красная заря горела в стеклах и делила комнату на две части. Мы были
в голубой тени. За границей тени все выглядело медным, и казалось, если
книга упадет с полки, то зазвенит.
- Речь идет об эксперименте. Я только не знаю, как лучше сделать. Мне
хотелось бы, понимаешь... - Я остановился.
- Не оправдывайся, Крис. Я бы очень хотела... Если только не долго?..
- Это займет какое-то время, - ответил я. - Послушай, а может, ты
пойдешь со мной и подождешь меня в коридоре?
- Хорошо. А если я не выдержу?
- Что, собственно, с тобой происходит? - спросил я и поспешно
добавил: - Я спрашиваю не из любопытства, понимаешь, но, может,
разобравшись в этом, ты сама справишься.
- Я боюсь, - ответила Хэри, бледнея. - Я не могу тебе сказать, чего я
боюсь, даже не боюсь, а просто растворяюсь. В последний момент я
чувствую такой стыд... Как тебе объяснить... А потом уже ничего,
пустота. Поэтому я думала, что я больна... - Хэри вздрогнула.
Последние слова она проговорила чуть слышно.
- Может, такое происходит только здесь, на этой чертовой Станции, -
проговорил я. - Я постараюсь сделать все, чтобы мы как можно скорее
покинули ее.
- Ты думаешь, это возможно? - Хэри широко открыла глаза.
- Вполне. В конце концов, не прикован же я... Впрочем, надо сначала
договориться со Снаутом, а там посмотрим. Как ты думаешь, сколько ты
сможешь пробыть одна?
- Кто знает... - опустив голову, медленно начала Хэри. - Если я буду
слышать твой голос, то, пожалуй, справлюсь.
- Мне хотелось бы, чтобы ты не слушала, о чем мы говорим. У меня от
тебя нет никаких секретов, но я не знаю, не могу знать, что скажет
Снаут.
- Не продолжай. Я понимаю. Хорошо. Я буду стоять так, чтобы слышать
лишь твой голос. Мне больше ничего не надо.
- Я сейчас позвоню ему из лаборатории. Дверь закрывать я не стану.
Хэри кивнула. Я прошел сквозь стену красных солнечных лучей в
коридор, который, несмотря на искусственное освещение, казался почти
черным. Дверь малой лаборатории была открыта. Зеркальные обломки сосуда
Дьюара, лежавшие на полу, возле огромных резервуаров с жидким
кислородом, вс$ еще напоминали о ночном происшествии. Засветился
маленький экран. Когда я снял трубку и набрал номер радиостанции,
синеватая завеса, закрывавшая изнутри матовое стекло, раздвинулась, и
Снаут, перегнувшись через подлокотник высокого кресла, заглянул мне
прямо в глаза.
- Приветствую, - сказал он.
- Я прочитал записку. Хотел бы с тобой поговорить. Можно прийти?
- Приходи. Сейчас?
- Да.
- Пожалуйста. Ты... с кем-нибудь?
- Нет, один.
Его худое бронзовое от загара лицо с глубокими поперечными морщинами
на лбу плыло в выпуклом стекле, как удивительная рыба в аквариуме.
- Ну-ну, - сказал он многозначительно. - Я жду.
- Мы можем идти, дорогая.
Я старался говорить оживленно, входя в кабину сквозь красные лучи, за
которыми видел только силуэт Хэри, но у меня сорвался голос. Хэри
приросла к креслу: просунула руки под подлокотники и сцепила пальцы. Она
слишком поздно услышала мои шаги или не смогла быстро изменить свою
ужасную позу - не знаю, но я успел увидеть, как она борется с той
непонятной силой, которая скрывается в ней. Мое сердце сдавил слепой,
бешеный гнев, смешанный с жалостью.
Мы молча пошли по длинному коридору; разноцветная эмаль на его стенах
по замыслу архитектора должна была разнообразить пребывание в
металлической скорлупе. Я еще издалека заметил открытую дверь
радиостанции. Оттуда в глубь коридора падала длинная красная полоса - и
сюда доходило солнце. Я посмотрел на Хэри - она даже не пыталась
улыбнуться, сосредоточенно готовясь к борьбе с собой. Приближающееся
испытание уже сейчас изменило ее лицо - оно побледнело и осунулось. В
нескольких шагах от двери Хэри остановилась, я повернулся к ней,
кончиками пальцев она слегка толкнула меня, как бы говоря: "Иди". И тут
мои планы, Снаут, эксперимент, вся Станция - все показалось мне таким
ничтожным по сравнению с той мукой, на которую она сюда пришла. Я
почувствовал себя палачом и хотел было повернуть назад, но широкую
солнечную полосу, надломленную на стене коридора, заслонила тень
человека. Я торопливо вошел в кабину. Снаут ждал меня у дверей. Красное
солнце стояло прямо за ним, и пурпурный отблеск горел в его седых
волосах. Мы довольно долго молча глядели друг на друга. Казалось, Снаут
изучал меня. Ослепленный солнцем, я плохо видел выражение его лица. Я
обошел Снаута и остановился возле высокого пульта, на котором торчали
гибкие стебли микрофонов. Снаут медленно повернулся, невозмутимо следя
за мной все с той же легкой гримасой, которая то воспринималась как
улыбка, то выражала усталость. Не спуская с меня глаз, Снаут подошел к
металлическому, занимающему всю стену шкафу, перед которым с обеих
сторон громоздились поспешно, кое-как сваленные груды радиодеталей,
термические аккумуляторы и разные инструменты, поставил туда стул и сел,
опираясь спиной на эмалированные дверцы. Наше молчание становилось уже
по меньшей мере странным. Я сосредоточенно прислушивался к тишине,
царившей в коридоре, где осталась Хэри. Оттуда не доносилось ни шороха.
- Когда у вас будет готово? - спросил я.
- Мы могли бы начать хоть сегодня, но запись потребует еще немного
времени.
- Запись? Ты говоришь об энцефалограмме?
- Да, ты же согласился. А что?
- Так, ничего.
- Я слушаю тебя, - произнес Снаут через какое-то время.
- Она все знает... о себе, - чуть слышно сказал я.
Брови Снаута поползли вверх. - Знает?
Мне показалось, что Снаут только притворяется удивленным. Почему он
притворяется? Мне сразу расхотелось говорить, но я переборол себя. Надо
быть хотя бы лояльным, подумал я, если ничего другого не остается.
- Она стала догадываться, пожалуй, после нашего разговора в
библиотеке, наблюдала за мной, сопоставляла факты, потом нашла
магнитофон Гибаряна и прослушала запись...
Снаут сидел, по-прежнему опираясь на шкаф, но в его глазах вспыхнули
искорки. Я стоял у пульта напротив двери, приоткрытой в коридор. Я
продолжал еще тише:
- Сегодня ночью, когда я спал, она пыталась покончить с собой. Жидкий
кислород...
Что-то зашелестело, я замер, прислушиваясь, - звук доносился не из
коридора. Где-то совсем близко заскреблась мышь... Мышь? Глупости!
Откуда здесь мыши? Я присмотрелся к Снауту.
- Слушаю тебя, - произнес Снаут спокойно.
- Конечно, это ей не удалось... во всяком случае, она знает, кто она.
- Зачем ты мне об этом говоришь? - вдруг спросил Снаут.
Я не сразу сообразил, что ему ответить.
- Я хочу, чтобы ты ориентировался... чтобы ты знал, как обстоят дела,
- пробормотал я.
- Я предупреждал тебя.
- Иначе говоря, ты знал. - Я невольно повысил голос.
- Нет. Разумеется, нет. Но я же объяснял тебе, как все происходит.
Каждый "гость", когда появляется, почти фантом. Несмотря на
беспорядочную мешанину воспоминаний и образов, почерпнутых от своего...
Адама... "гость", в сущности, пуст. Чем дольше "гость" с тобой, тем
больше он очеловечивается и становится все самостоятельнее, конечно, до
известных пределов. И чем дольше это тянется, тем труднее...
Снаут помолчал, посмотрел на меня исподлобья и равнодушно спросил:
- Она все знает?
- Да, я же сказал тебе.
- Все? И то, что один раз была здесь, а ты...
- Нет!
Снаут усмехнулся.
- Кельвин, послушай, если это так далеко зашло... что ты собираешься
делать? Покинуть Станцию?
- Да.
- С ней?
- Да.
Снаут замолчал, обдумывая мои ответы, но было в его молчании что-то
еще... Что? Снова как будто что-то зашелестело совсем близко, за тонкой
перегородкой. Снаут заерзал на стуле.
- Прекрасно, - сказал он. - Почему ты так на меня смотришь? Ты
предполагал, что я помешаю тебе? Поступай так, как хочешь, дорогой мой.
Хороши бы мы были, если бы в довершение всего стали принуждать друг
друга! Я не собираюсь тебя уговаривать, скажу одно - ты стараешься в
нечеловеческих условиях оставаться человеком. Может, это и красиво, но
бессмысленно. Впрочем, я не уверен, красиво ли это. Разве глупость может
быть красива? Но не в этом дело. Ты отказываешься продолжать
эксперименты, хочешь уйти, забрав ее. Да?
- Да.
- Но это тоже... эксперимент. Ты меня слышишь?
- Что ты имеешь в виду? Сможет ли... она?.. Если вместе со мной, то
не вижу...
Я говорил все медленнее, потом умолк. Снаут вздохнул.
- Кельвин, мы все, как страусы, прячем головы в песок, но мы по
крайней мере знаем об этом и не разыгрываем благородства.
- Ничего я не разыгрываю.
- Ладно. Я не собирался тебя обижать. Свои слова о благородстве беру
обратно, но слова о страусах остаются в силе. Особенно это касается
тебя. Ты обманываешь не только ее, но и себя, главным образом себя. Ты
знаешь условия стабилизации системы, построенной из нейтринной материи?
- Нет. Ты тоже не знаешь. Никто не знает.
- Безусловно. Но нам известно одно: такие системы неустойчивы и могут
существовать только благодаря непрерывному притоку энергии. Я знаю это
от Сарториуса. Энергия образует вихревое стабилизирующее поле.
Спрашивается: является ли это поле внешним по отношению к "гостю"? Или
поле возникает в его организме? Понимаешь разницу?
- Да,- медленно сказал я.- Если оно внешнее, тогда... она... Тогда...
такие...
- Тогда при удалении от Солярис система распадается,- договорил за
меня Снаут. - Мы не можем этого предвидеть, но ты ведь уже поставил
опыт. Ракета, которую ты запустил... по-прежнему вращается вокруг
планеты. В свободную минуту я даже подсчитал параметры ее движения.
Можешь полететь, выйти на орбиту, состыковаться и посмотреть, что стало
с... пассажиркой...
- Ты с ума сошел! - прошипел я.
- Ты думаешь? Ну... а если... вернуть ее, твою ракету? Это возможно.
У нее дистанционное управление. Мы вернем ракету и...
- Довольно!
- И это тебе не по душе? Есть еще один способ, очень простой. Не надо
даже возвращать ее на Станцию. Пусть себе летает. Мы просто-напросто
свяжемся с ней по радио; если она жива, то отзовется и...
- Там уже давно кончился кислород! - с трудом выдавил я.
- Может, она обходится без кислорода... Ну как, попробуем?
- Снаут... Снаут...
- Кельвин... Кельвин... - сердито передразнил он меня. - Господи, что
ты за человек. Кого ты хочешь осчастливить? Спасти? Себя? Ее? Какую? Эту
или ту? На обеих не хватит смелости? Сам видишь, к чему это ведет.
Говорю тебе последний раз: здесь ситуация - вне всякой морали.
Вдруг я услышал тот же самый шорох, будто кто-то ногтями царапал
стену. Мною овладело полное безразличие: все выглядело крошечным,
чуточку смешным, малозначительным, как в перевернутом бинокле.
- Ну хорошо, - сказал я. - Что, по-твоему, мне надо сделать? Убрать
ее? На следующий день появится такая же, не правда ли? И еще раз? И так
ежедневно? До каких пор? Зачем? Что мне это даст? А тебе? Сарториусу?
Станции?
- Постой, сначала скажи ты. Ты полетишь вместе с ней и, предположим,
сам увидишь, что с ней произойдет. Через несколько минут перед тобой
окажется...
- Ну что? - язвительно спросил я - чудовище? Демон, да?
- Нет. Ты станешь свидетелем обыкновенной, самой обыкновенной агонии.
Ты и вправду поверил в их бессмертие? Уверяю тебя - они гибнут... Что ты
тогда станешь делать? Вернешься за... новой?
- Прекрати!!! - закричал я, сжимая кулаки. Снаут, прищурившись,
глядел на меня и снисходительно усмехался.
- Ах, тебе не нравится? Знаешь, на твоем месте я не затевал бы этого
разговора. Лучше займись-ка чем-нибудь другим, например начни сечь
розгами - из мести - Океан. Что ты хочешь? Итак, если... - Снаут
плутовато помахал рукой и поднял глаза к потолку, словно провожая
кого-то взглядом, - то станешь мерзавцем? А так ты не мерзавец?
Улыбаешься, когда хочется выть, притворяешься радостным и спокойным,
когда готов рвать на себе волосы, - и ты не мерзавец? А что, если здесь
нельзя не быть мерзавцем? Что тогда? Биться в истерике перед Снаутом,
который виноват во всем, так? Ты ко всему прочему еще и идиот, дорогой
мой...
- Ты говоришь о себе, - сказал я, опустив голову, - я... люблю ее.
- Кого? Свое воспоминание?
- Нет. Ее. Я рассказал тебе, что она пыталась сделать. Так поступил
бы не каждый... живой человек.
- Ты сам признаешь, говоря...
- Не лови меня на слове.
- Хорошо. Значит, она тебя любит. А ты - хочешь любить. Это разные
вещи.
- Ты ошибаешься.
- Кельвин, я сожалею, но ты сам посвятил меня в свои интимные дела.
Не любишь. Любишь. Она готова пожертвовать своей жизнью. Ты тоже. Очень
трогательно, прекрасно, возвышенно - все что угодно. Но здесь неуместно.
Неуместно. Понимаешь? Нет, ты не желаешь понять. Силы, которыми мы не
управляем, втянули тебя в круговорот, а она - часть его. Фаза.
Повторяющийся цикл. Если бы она была... если бы тебя преследовало
страшилище, готовое на все для тебя, ты отделался бы от него без всяких
колебаний. Так?
- Так.
- А если... если... именно поэтому она не страшилище? Это связывает
тебе руки? А может, надо, чтобы руки у тебя были связаны?
- Еще одна гипотеза. В библиотеке их уже миллион. Снаут, хватит,
она... я не хочу с тобой об этом говорить.
- Ну и не говори. Ты сам начал. Но ты только подумай, что она в конце
концов лишь зеркало, в котором отражается часть твоего мозга. Она
прекрасна потому, что прекрасными были твои воспоминания. Ты дал рецепт.
Круговорот, помни!
- Чего ты ждешь от меня? Чтобы я... чтобы я избавился от нее? Я уже
спрашивал у тебя: зачем мне это делать? Ты не ответил.
- Сейчас отвечу. Я не приглашал тебя, не начинал этого разговора, не
касался твоих дел. Я ничего тебе не приказываю, ничего не запрещаю, я не
стал бы, если бы и мог. Ты, ты пришел сюда и выложил мне все, а знаешь
почему? Нет? Ты желаешь свалить с себя все. Свалить. Я хорошо
представляю, каково тебе, мой дорогой. Да, да! Не прерывай меня. Я
ничего тебе не запрещаю, но ты - ты сам хочешь, чтобы я тебе помешал.
Если бы я встал на твоем пути, может, ты бы голову мне разбил - мне,
обыкновенному человеку, такому же, как ты, и сам чувствовал бы себя
человеком. А так ты не можешь справиться и поэтому заводишь спор со
мной... вернее, с самим собой! Ты еще скажи, что не вынесешь, если она
вдруг исчезнет... Ладно, ничего не говори.
- Ну, знаешь ли! Я пришел, чтобы рассказать тебе, совершенно лояльно,
что я собираюсь покинуть вместе с ней Станцию, - отбивался я, но мои
слова прозвучали неубедительно даже для меня самого.
Снаут пожал плечами.
- Весьма вероятно, что ты вынужден настаивать на своем. Я сказал тебе
все лишь потому, что ты слишком далеко зашел, а вернуться, сам
понимаешь... Приходи завтра утром часов в девять к Сарториусу, наверх...
Придешь?
- К Сарториусу? - удивился я. - Он же никого не пускает к себе, ты
говорил, что ему и позвонить нельзя.
- Он как-то все уладил. Мы это не обсуждаем. Ты... у тебя совсем
другое. Неважно. Придешь утром?
- Приду,- буркнул я.
Я смотрел на Снаута. Он как-то неестественно держал левую руку за
дверцей шкафа. Когда дверца приоткрылась? Вероятно, довольно давно, но,
возбужденный неприятным для меня разговором, я не обратил внимания. До
чего странно все выглядело... Будто... он прятал там что-то. Или кто-то
держал его за руку. Я облизал губы.
- Снаут, в чем дело?..
- Уходи, - тихо, очень спокойно сказал он. - Уходи.
Я вышел и закрыл за собой дверь в последних лучах багряного зарева.
Хэри сидела на полу, шагах в десяти от меня, у самой стены. Заметив
меня, она вскочила.
- Смотри! - произнесла она; глаза у нее блестели: - Получилось, Крис.
Я так рада. Может... может, будет все лучше и лучше...
- Конечно, - рассеянно ответил я.
Мы возвращались к себе, а я ломал голову: неужели он прячет в этом
дурацком шкафу... А весь наш разговор?.. Щеки у меня стали гореть, я
невольно потер их. Боже, какое сумасшествие, к чему мы, собственно,
пришли? К чему? Да, завтра утром...
И вдруг мне стало страшно, почти так же, как ночью. Моя
энцефалограмма. Полная запись всей деятельности мозга, переложенная в
колебания пучка лучей, будет послана вниз. В глубь этого необъятного,
безграничного чудовища. Как Снаут сказал...
"Ты не вынесешь, если она вдруг исчезнет..." Энцефалограмма - полная
запись, запись и бессознательных процессов. А если я хочу, чтобы она
исчезла, погибла? Иначе разве я испугался бы так, когда она осталась
жива после своей ужасной попытки?
Можно ли отвечать за свое подсознание? Если я не отвечаю за него,
тогда кто же... Какая ерунда! Черт побери, зачем я согласился, чтобы
мою, именно мою... Я могу, конечно, ознакомиться с записью, но я же ее
не расшифрую. Никто не сможет ее расшифровать. Специалисты могут лишь в
общих чертах сказать, о чем думал испытуемый, например решал ли он
математические задачи, но установить какие, они не в силах. По их
словам, это невозможно, так как энцефалограмма отражает множество
одновременно происходящих процессов, и только часть из них имеет
психологическую "подоплеку"... А подсознательные... О них и говорить
никто не хочет, где уж там расшифровать чьи-то воспоминания, то, что
живет в памяти или что постарались забыть... Но почему я так боюсь? Вед
...Закладка в соц.сетях
