Жанр: Научная фантастика
Солярис
...ируетесь
в лаборатории. Вы что, с ума сошли? Кто вы? Ученый или мелкий трус?
Отвечайте!
Не помню, что я еще кричал, но он даже не шелохнулся. По его бледной,
пористой коже катились крупные капли пота. Вдруг я понял: он вообще меня
не слушает. За спиной он обеими руками изо всех сил старался удержать
дверь, которая чуть заметно вздрагивала - на нее нажимали с другой
стороны.
- Уходите... - простонал вдруг он странным, писклявым голосом. - Ради
бога... идите вниз, я приду, приду, я сделаю все, что вы хотите, только
уходите, пожалуйста!
В голосе его звучала невыносимая мука; совершенно обескураженный, я
невольно поднял руку, чтобы помочь ему удержать дверь,- ведь это сейчас
было для него важнее всего. Но тут Сарториус испустил дикий вопль, будто
я замахнулся на него ножом. Я попятился, а он все кричал фальцетом:
"Уходи! Уходи!" - и потом: "Я сейчас вернусь! Сейчас вернусь! Сейчас
вернусь! Не надо! Не надо!!!"
Он приоткрыл дверь и метнулся в лабораторию. Мне показалось, что на
уровне его груди мелькнуло что-то золотистое, какой-то блестящий диск;
из-за двери доносился глухой шум. Штора полетела в сторону, высокая тень
промелькнула на стеклянном экране, штора снова задвинулась, больше
ничего не было видно. Что там творится? Раздался топот, затем зазвенело
разбитое стекло, сумасшедшая беготня прекратилась, и я услышал звонкий
детский смех...
У меня подгибались ноги. Я огляделся по сторонам. Все смолкло. Я
опустился на низкий пластиковый подоконник и просидел там минут
пятнадцать. Не знаю, ждал ли я чего-то или просто не мог встать. Голова
раскалывалась. Где-то высоко раздался протяжный скрежет, вокруг
посветлело.
Я видел только часть коридора, кольцом опоясывавшего лабораторию. Она
помещалась на самом верхнем ярусе Станции, прямо под обшивкой, поэтому
стены коридора были вогнутыми и наклонными, иллюминаторы, отстоявшие на
несколько метров друг от друга, напоминали амбразуры; наружные заслонки
на них в это время поднимались. Голубой день подходил к концу. Сквозь
толстые стекла хлынуло ослепительное сияние. Каждая никелированная
рейка, каждая дверная ручка запылала, как маленькое солнце. Дверь в
лабораторию - эта огромная плита из неполированного стекла - вспыхнула
голубым пламенем. Я посмотрел на свои руки, сложенные на коленях,- в
призрачном свете они казались серыми. В правой руке я держал газовый
пистолет - когда и как я вытащил его из футляра, не имею ни малейшего
понятия. Пистолет я вложил обратно. Было ясно, что мне не поможет даже
атомный лучемет - да и зачем он? Разнести дверь? Ворваться в
лабораторию?
Я встал. Солнечный диск, погружаясь в волны Океана, напоминал
водородный взрыв. Горизонтальный пучок лучей, почти материальных,
коснулся моей щеки (я уже спускался по ступенькам) и обжег как
раскаленным металлом.
На полпути я передумал и вернулся наверх. Обошел лабораторию. Как уже
было сказано, коридор огибал ее; пройдя шагов сто, я оказался на другой
стороне, напротив точно такой же стеклянной двери. Открыть ее я даже не
пытался, твердо зная, что она заперта.
Я искал окошечко или хоть какую-нибудь щель в пластиковой стене; я не
считал непорядочным подсматривать за Сарториусом. Мне надоели догадки, я
хотел узнать правду, хотя даже не представлял себе, сумею ли понять ее.
Мне пришло в голову, что свет в лабораторные помещения проникает
сквозь иллюминаторы в потолке, то есть в верхней обшивке. Если я
выберусь наружу, мне, возможно, удастся заглянуть вниз. Для этого нужно
было спуститься за скафандром и кислородным аппаратом. Остановившись у
трапа, я размышлял, стоит ли игра свеч. Вполне вероятно, что в верхних
иллюминаторах стекло матовое. Но что еще придумать? Я спустился в
средний ярус. Мне надо было пройти мимо радиостанции. Дверь ее была
широко открыта. Снаут сидел в кресле в той же самой позе, в какой я его
оставил. Он спал. При звуке моих шагов Снаут вздрогнул и открыл глаза.
- Алло, Кельвин! - хрипло окликнул он меня. Я промолчал.
- Ну? Ты узнал что-нибудь? - спросил Снаут.
- Пожалуй, - медленно ответил я. - Он не один. Снаут состроил
гримасу.
- Вот видишь. Это уже кое-что. Так у него кто-то в гостях?
- Не понимаю, почему вы не хотите объяснить, что это такое,- заметил
я, притворяясь равнодушным. - Ведь, живя здесь, я рано или поздно все
узнаю. Зачем же такая таинственность?
- Поймешь, когда к тебе самому придут гости, - сказал Снаут.
Мне показалось, что он чего-то ждет и ему не очень хочется
разговаривать.
- Куда ты идешь? - бросил он, когда я повернулся.
Я не ответил.
Зал космодрома выглядел так же, как перед моим уходом. На возвышении
стояла похожая на лопнувший кокон моя закопченная капсула. Я подошел к
вешалкам со скафандрами; но мне вдруг расхотелось отправляться в
путешествие. Я круто повернулся и спустился по винтовому трапу в
складские помещения. Узкий коридор был забит баллонами и штабелями
ящиков. Металлические стены синевато поблескивали. Через несколько
десятков шагов под сводами появились белые от инея трубы холодильной
установки. Я пошел вдоль них. Через муфту, заключенную в толстый
пластиковый манжет, трубы входили в плотно закрытое помещение. Когда я
открыл тяжелую, толщиной в две ладони дверь, обитую по краям резиной, на
меня дохнуло пронизывающим холодом. Я поежился. С переплетения
заиндевелых змеевиков свисали сосульки. И здесь стояли покрытые слоем
снега ящики и контейнеры, полки вдоль стен были заставлены жестянками и
желтоватыми глыбами какого-то жира в прозрачном пластике. В глубине
сводчатый потолок снижался. Там висела плотная, искрящаяся от изморози
штора. Я отогнул ее край. На решетчатом алюминиевом столе лежало что-то
большое, продолговатое, покрытое серой тканью. Приподняв ее, я увидел
застывшее лицо Гибаряна. Черные волосы с седой прядкой на. лбу были
гладко причесаны, кадык торчал, словно шея была сломана. Запавшие глаза
устремлены в потолок, в углу глазницы застыла мутная капля. Я так
замерз, что с трудом сдерживал дрожь. Не выпуская из руки ткани, я
другой рукой коснулся щеки Гибаряна. Ощущение было такое, как если бы я
дотронулся до промерзшей древесины. Колючая черная щетина. В складках
губ замерло выражение безграничного высокомерного терпения. Опуская край
ткани, я заметил, что по другую сторону трупа из-под складок виднеется
несколько черных, продолговатых бусин или фасолин, мелких и крупных. Я
оцепенел.
Это были пальцы ног, выпуклые подушечки больших пальцев чуть
расставлены. Под смятой тканью распласталась негритянка.
Она лежала ничком и казалась спящей. Постепенно, дюйм за дюймом, я
стягивал грубую ткань. Голова, вся в иссиня-черных, мелких завитках,
покоилась в изгибе такой же черной, массивной руки. На лоснящейся спине
проступали бугорки позвонков Исполинское тело было абсолютно неподвижные
Я еще раз взглянул на ее подошвы, меня поразила странная деталь: они не
были деформированы, стерлись и даже не огрубели от ходьбы босиком - кожа
выглядела так же, как на спине и руках.
Чтобы убедиться в этом, я дотронулся до негритянки. Мне было гораздо
труднее прикоснуться к ней чем к трупу. И тут произошло нечто
невероятное: лежащее на двадцатиградусном морозе тело зашевелилось.
Негритянка поджала ногу, как это делает спящая собака, если ее взять за
лапу.
Она здесь замерзнет, подумал я. Впрочем, ее тело на ощупь было мягким
и не очень холодным Я попятился, опустил штору и вышел в коридор. Мне
показалось, что в нем страшно жарко. Tpaп вывел меня в зал космодрома.
Усевшись на свернутом в рулон кольцевом парашюте, я обхватил голову
руками. Меня будто избили. Что со мной творится?
Я был раздавлен, мысли лавиной катились к пропасти. Потерю сознания,
небытие я считал теперь невероятной, недостижимой милостью. Зачем идти к
Снауту или Сарториусу? Кто сможет свести воедино все то, что я до сих
пор пережил, увидел и ощутил? Безумие - вот единственное объяснение,
бегство, избавление. Вероятно, я сошел с ума, причем сразу же после
посадки. Океан подействовал на мой мозг; у меня появляется одна
галлюцинация за другой, а следовательно, не нужно тратить силы на
бесплодные попытки разгадать несуществующие загадки, надо искать
врачебную помощь, вызвать по радио "Прометей" или какой-нибудь другой
корабль, подать сигнал бедствия.
Совершенно неожиданно мысль о сумасшествии успокоила меня. Теперь я
прекрасно понимал слова Снаута - конечно, если вообще существовал
какой-то Снаут и если я когда-то с ним разговаривал, ведь галлюцинации
могли начаться гораздо раньше. Как знать, может, я все еще на борту
"Прометея" и у меня острый приступ душевной болезни? Неужели все
пережитое порождено моим возбужденным мозгом? Но если я болен, то могу
выздороветь, а это дает мне хотя бы надежду на избавление, которой я не
в силах был отыскать в спутанных кошмарах моего краткого, насчитывавшего
всего несколько часов солярийского опыта. Итак, нужно было прежде всего
провести какой-то продуманный, логичный эксперимент над самим собой,
который показал бы мне, действительно ли я сошел с ума и стал жертвой
собственного бреда или же мои переживания, несмотря на их абсурдность и
невероятность, совершенно реальны.
Я размышлял об этом, рассматривая металлическую опору несущих
конструкций космодрома. Это была выступавшая из стены, обшитая листовым
металлом стальная мачта, покрашенная в бледно-зеленый цвет; в нескольких
местах, на высоте приблизительно метра, краска облупилась, вероятно
поцарапанная ракетными тележками. Я коснулся стали, согрел ее ладонью,
постучал по краю обшивки. Может ли бред быть таким реальным? Может,
ответил я сам себе. В таких вещах я разбирался, недаром это была моя
специальность. А можно ли придумать решающее испытание? Сначала мне
казалось, что нельзя - ведь мой больной мозг (если он действительно
поражен болезнью) создаст любую иллюзию, какой я от него потребую. Ведь
не только во время болезни, но и просто во сне мы, случается,
разговариваем с людьми, которых нет, задаем им вопросы и слышим ответы;
и, хотя эти люди на самом деле всего лишь плод нашего воображения,
своего рода временно обособленные, псевдосамостоятельные части нашей
психики, мы все-таки не знаем, какие слова они произнесут до тех пор,
пока они (во сне) заговорят с нами. А ведь в действительности эти слова
родились в той, изолированной части нашего собственного сознания, то
есть мы должны были бы знать их заранее, в тот момент, когда мы сами их
придумали, чтобы вложить в уста приснившегося собеседника.
Следовательно, что бы я ни запланировал, ни осуществил, я могу считать,
что все произошло именно так, как происходит во сне. Ни Снаута, ни
Сарториуса в действительности могло не быть, поэтому задавать им
какие-либо вопросы бесполезно.
Мне пришло в голову, что можно принять какое-нибудь сильнодействующее
средство, например пейотль или другой препарат, вызывающий обман чувств
и яркие цветовые видения. Пережитые мною ощущения доказали бы, что
принятый препарат существует на самом деле, что он - материальная часть
окружающей действительности. Но и это, продолжал я размышлять, не было
бы достоверным испытанием, поскольку я знаю, как подействует средство
(ведь мне самому придется его выбирать), а следовательно, вполне
возможно, что и прием лекарства, и результаты будут попросту созданы
моим воображением.
Казалось, мне уже не вырваться из заколдованного круга безумия - ведь
можно мыслить только мозгом, нельзя очутиться вне самого себя, чтобы
проверить, нормальны ли процессы, протекающие в организме,- и вдруг меня
осенила мысль, простая и удачная.
Я вскочил и побежал на радиостанцию. Там никого не было. Мимоходом я
взглянул на электрические стенные часы. Было около четырех часов ночи по
условному времени Станции, за стенами занимался красный рассвет. Включив
дальнюю радиосвязь и дожидаясь, пока она наладится, я еще раз продумал
ход эксперимента.
Позывных автоматической станции околосолярийского Сателлоида я не
помнил. Отыскав их на табличке над главным пультом, я послал вызов
азбукой Морзе и через восемь секунд получил ответ. Сателлоид, точнее,
его электронный мозг откликнулся ритмичным сигналом.
Я запросил данные о небесных меридианах, пересекаемых Сателлоидом
каждые двадцать секунд при вращении вокруг Солярис, причем с точностью
до пятого десятичного знака.
Потом я сел и стал ждать ответа. Он пришел через десять минут. Я
оторвал бумажную ленту с результатом и спрятал ее в ящик стола. При этом
я старался даже не смотреть на нее. Затем я принес из библиотеки большие
карты неба, логарифмические таблицы, журнал суточного вращения
Сателлоида и несколько справочников и стал вычислять те же данные. Почти
час я составлял уравнения; не помню, когда мне в последний раз
приходилось столько считать,- наверное, еще в студенческие годы на
экзамене по практической астрономии.
Расчеты я сделал на большом вычислителе Станции. Я рассуждал
следующим образом: по картам неба я должен получить цифры, лишь отчасти
совпадающие с данными Сателлоида. Отчасти потому, что Сателлоид
испытывает весьма сложные пертурбации под влиянием гравитационного поля
Солярис, ее обоих солнц, вращающихся относительно друг друга, а также
местных изменений притяжения, вызываемых Океаном. Когда у меня будет два
ряда цифр, переданных Сателлоидом и рассчитанных теоретически по картам
неба, я внесу в свои расчеты поправки; тогда обе группы результатов
должны совпасть вплоть до четвертого десятичного знака; лишь в пятом
десятичном знаке возможны расхождения, вызванные не поддающейся расчетам
деятельностью Океана. Если данные Сателлоида не существуют в
действительности, а лишь порождены моим больным воображением, они не
совпадут со вторым рядом чисел. Мой мозг может быть поражен болезнью, но
он не в состоянии - ни при каких условиях - произвести расчеты,
выполненные большим вычислителем Станции, потому что они потребовали бы
многих месяцев. А из этого следует, что - если цифры совпадут - большой
вычислитель Станции существует в действительности и я пользовался им
наяву, а не в бреду.
У меня дрожали руки, когда я вынимал из ящика телеграфную ленту и
раскладывал ее на столе рядом с такой же, только чуть пошире, лентой
вычислителя. Оба ряда цифр совпадали, как я и предполагал, до четвертого
знака включительно. Расхождения появлялись только в пятом.
Я убрал все бумаги в ящик. Значит, вычислитель существовал независимо
от меня; следовательно, существовали и Станция, и все, что на ней
происходило.
Собираясь задвинуть ящик, я заметил в нем целую стопку листов,
исчерканных какими-то цифрами. Я вынул их; с первого же взгляда было
видно, что кто-то уже проводил эксперимент, похожий на мой. Только
вместо данных о звездной сфере у Сателлоида запросили замеры
освещенности планеты Солярис с сорокасекундными интервалами.
Я не сошел с ума. Последняя надежда исчезла. Я выключил передатчик,
допил бульон из термоса и пошел спать.
ХЭРИ
Я вычислял с какой-то молчаливой яростью, и только она держала меня
на ногах. Отупев от усталости, я не смог даже откинуть койку в кабине:
вместо того чтобы отцепить верхние зажимы, я тянул за край, пока вся
постель не упала на меня. Наконец я опустил койку, сбросил с себя всю
одежду и белье прямо на пол и почти без сознания свалился на подушку,
даже не надув ее как следует. Заснул я при свете, когда - не помню.
Открыв глаза, я решил, что спал всего несколько минут. Сумеречный
красный свет заливал комнату. Было прохладно и приятно. Я лежал голый,
ничем не укрывшись. Напротив койки, у наполовину закрытого иллюминатора,
в лучах красного солнца кто-то сидел на стуле. Это была Хэри, в летнем
платье, босая, нога на ногу, темные волосы зачесаны назад, тонкая ткань
подчеркивала фигуру. Хэри опустила загоревшие до локтей руки и в упор
глядела на меня из-под черных ресниц. Я долго совершенно спокойно
рассматривал ее. Первой моей мыслью было: "Как хорошо, что это такой
сон, когда знаешь, что все снится". И все-таки лучше бы она исчезла.
Закрыв глаза, Л изо всех сил стал желать себе этого, но, когда открыл
их, Хэри сидела в той же позе. Она состроила свою обычную лукавую
гримаску, как бы собираясь свистнуть, но в глазах не было и тени улыбки.
Я припомнил все, что думал о сновидениях вечером, прежде чем уснуть. Она
ничуть не изменилась: точно такая же, как в тот последний раз, когда я
видел ее живой.' Тогда ей было девятнадцать лет; теперь было бы двадцать
девять. Да, она, конечно, не изменилась - умершие не стареют. У нее были
те же удивленно смотрящие на мир глаза; по-прежнему она не сводила с
меня взгляда. Брошу-ка я в нее чем-нибудь, подумал я. И все-таки, хотя
мне это только снилось, я не мог решиться даже во сне швырять вещами в
умершую.
- Бедняжка,- сказал я,- ты пришла навестить меня, да?
Я немного испугался - мой голос прозвучал реально, а комната и Хэри
выглядели отчетливо, как наяву.
Какой живой сон! Я не только различаю цвета, но и вижу на полу много
вещей, на которые вчера, ложась спать, даже не обратил внимания. Когда я
проснусь, надо будет проверить, лежат ли они тут или просто снятся мне,
как и Хэри.
- Ты долго собираешься так сидеть?..- спросил я и заметил, что говорю
тихо, чтобы никто не услышал, будто можно подслушать сон!
Тем временем солнце немного поднялось. Это уже не так плохо. Когда я
лег спать, был красный день, потом должен наступить голубой, а только
после него - второй красный. Не мог же я проспать беспробудно пятнадцать
часов; значит, мне все снится.
Успокоившись, я хорошенько пригляделся к Хэри. Она сидела спиной к
свету; луч, проникавший сквозь занавеску, золотил бархатистый пушок на
ее левой щеке, а ресницы отбрасывали на лицо длинную тень. Она была
очаровательна. Какой же я дотошный даже во сне: слежу за движением
солнца и за тем, чтобы ямочка у Хэри была на своем месте - ниже уголка
губ (больше ни у кого я не видел такой ямочки). Но лучше бы все это
кончилось; мне же надо браться за дело. Я зажмурился, стараясь
проснуться, и вдруг услышал скрип. Я тут же открыл глаза. Хэри сидела
рядом со мной и внимательно смотрела на меня. Я улыбнулся ей, и она
улыбнулась, наклонилась ко мне; первый поцелуй был мимолетным, совсем
детским. Я целовал ее долго. Разве можно так вести себя во сне? - думал
я. Но ведь это даже не измена ее памяти, ведь это она мне снится, именно
она. Такого со мной еще никогда не случалось... Мы по-прежнему молчали.
Я лежал на спине; когда она поднимала лицо, я мог заглянуть в ее
маленькие, пронизанные солнцем ноздри - постоянный барометр ее чувств;
кончиками пальцев я обвел ее уши, порозовевшие от поцелуев. Не знаю, что
меня так тревожило; это сон, все твердил я себе, но сердце у меня
сжималось. Я решил во что бы то ни стало встать, но был готов к тому,
что мне это не удастся - во сне очень часто тело не слушается нас, оно
словно чужое или его вообще не чувствуешь. Я рассчитывал, что, пытаясь
встать, проснусь, но вместо этого сел, спустив ноги на пол. Ничего не
поделаешь, придется досмотреть сон до конца, подумал я, но настроение
окончательно испортилось. Мне стало страшно.
- Что тебе нужно? - спросил я хрипло и откашлялся.
Машинально я поискал босыми ногами тапочки и, прежде чем вспомнил,
что здесь их нет, так ушиб палец, что даже охнул от боли. Ну теперь-то
проснусь, подумал я удовлетворенно.
Но ничего не изменилось. Хэри отодвинулась, когда я сел. Она
прислонилась к спинке койки. Видно было, как у нее бьется сердце: платье
чуть вздрагивало на груди. Она рассматривала меня со спокойным
любопытством. Хорошо бы принять душ, но разве душ, который снится, может
разбудить?
- Как ты сюда попала? - спросил я.
Она подняла мою руку и начала играть ею, знакомым движением
подбрасывая и ловя мои пальцы.
- Не знаю,- сказала она.- А ты не рад?
Голос был такой же низкий, и говорила она так же рассеянно, как
всегда, словно ее заботили не произнесенные слова, а что-то совсем
другое; поэтому иногда казалось, что Хэри ни о чем не думает, а иногда -
что она ничего не стыдится. Ко всему она присматривалась с еле заметным
удивлением, которое светилось только в ее глазах.
- ... Тебя... кто-нибудь видел?
- Не знаю, я просто пришла... какое это имеет значение, Крис?
Продолжая машинально играть моей рукой, она нахмурилась.
- Хэри?
- Что, милый?
- Откуда ты узнала, где я?
Хэри беспомощно развела руками, улыбнулась. У нее были такие темные
губы, что, когда она ела вишни, на них не оставалось следов от ягод.
- Понятия не имею... Странно, правда? Ты спал, когда я вошла, но я
тебя не разбудила. Я не хотела тебя будить, ты злюка. Злюка и зануда.
В такт своим словам она энергично подбрасывала мою ладонь.
- Ты была внизу?
- Ага. Я убежала оттуда. Там холодно.
Она выпустила мою руку. Ложась набок, встряхнула головой, отбрасывая
волосы, посмотрела на меня с той едва заметной усмешкой, которую я
раньше терпеть не мог, до тех пор пока не полюбил Хэри.
- Но ведь... Хэри...- бормотал я.
Наклонившись над ней, я поднял короткий рукав ее платья. Над похожей
на цветок отметиной от прививки оспы краснел маленький след укола.
Правда, я этого и ожидал (я все невольно искал хоть кат кую-то логику),
но мне стало нехорошо. Я тронул? пальцем ранку от укола - она мне
снилась долгие годы. Как часто я со стоном просыпался на измятой
постели, всегда в одном и том же положении, сжавшись в комок (так она
лежала, когда я нашел ее уже застывшей), словно старался вымолить у ее
памяти прощение или хоть быть рядом с ней в последние минуты, когда она,
почувствовав действие укола, испугалась. Ведь она боялась даже простой
царапины, не выносила ни боли, ни вида крови, а тут на такое решилась. И
оставила мне пять слов на листочке. Записка лежала у меня в бумажнике, я
всегда носил ее с собой, измятую, потертую на сгибах; у меня не хватало
смелости расстаться с ней. Тысячу раз я возвращался к той минуте, когда
Хэри писала ее, и пытался представить себе, что она тогда чувствовала. Я
убеждал себя, что она хотела просто пошутить и напугать меня, а доза
оказалась - случайно - слишком большой. Все твердили мне, что так и было
или что она сделала это под влиянием минутной слабости, внезапной
депрессии. Ведь никто не знал, что сказал я ей за пять дней до этого. Я
даже забрал свои вещи, чтобы ей было еще больнее. А она, когда я
укладывался, проговорила слишком спокойно: "Ты понимаешь, что это
значит?.." - и я сделал вид, будто не понимаю, хотя прекрасно понимал.
Но я считал ее трусихой и сказал ей об этом. Сейчас она лежала поперек
койки и внимательно смотрела на меня, словно не знала, что я убил ее.
- И это все? - спросила она.
Комната была красной от солнца. Волосы Хэри пламенели. Она посмотрела
на свою руку, пытаясь понять, почему я так долго ее разглядываю, потом
прижалась прохладной гладкой щекой к моей ладони.
- Хэри, - хрипло сказал я, - не может быть...
- Перестань!
Глаза у нее были закрыты, веки вздрагивали, черные ресницы касались
щек.
- Где мы, Хэри?
- У нас.
- А где это?
Она приоткрыла один глаз и тут же закрыла, пощекотала ресницами мою
ладонь.
- Крис!
- Что?
- Мне так хорошо.
Склонившись над ней, я сидел неподвижно. Подняв голову, я увидел в
зеркале над умывальником часть койки, рассыпанные волосы Хэри и свои
голые колени. Ступней я придвинул полуобгоревший инструмент, один из
тех, что валялись на полу, поднял его, приложил острым концом к ноге,
там, где розовел полукруглый симметричный шрам, и воткнул в тело. Я
почувствовал резкую боль, крупные капли крови потекли по ноге, беззвучно
падая на пол.
Все напрасно. Ужасные мысли, бродившие у меня в голове, становились
все отчетливее, я больше не твердил "это сон", я давно перестал в него
верить, теперь я думал "надо защищаться". Я поглядел на спину Хэри,
переходящую под белым платьем в линию бедра, на босые ноги,
свешивающиеся с койки. Протянув руку, я осторожно взял ее розовую пятку
и провел пальцем по подошве. Она была нежной, как у новорожденного.
Теперь я был совершенно убежден: это не Хэри. И почти уверен: она сама
об этом не знает.
Ее ступня дернулась в моей ладони, темные губы Хэри дрожали от
беззвучного смеха.
- Перестань...- прошептала она.
Я ласково освободил руку из-под ее щеки, встал и начал поспешно
одеваться. Хэри сидела на койке и разглядывала меня.
- Где твои вещи? - спросил я и тут же пожалел об этом.
- Мои вещи?
- У тебя только одно платье?
Теперь уже я вел игру: стремился держаться буднично, свободно, будто
мы расстались вчера, нет, будто мы вообще никогда не разлучались. Хэри
встала и знакомым легким и сильным движением расправила юбку. Мои слова
заинтриговали Хэри, но она промолчала. Только сейчас она внимательно все
оглядела и, явно удивленная, повернулась ко мне.
- Не знаю, - проговорила она беспомощно, - может быть, в шкафу?.. -
добавила она и открыла дверцу шкафа.
- Нет, там только комбинезоны.
Я нашел возле умывальника электробритву и стал бриться. Лицом к Хэри.
Я не хотел становиться спиной к девушке, кем бы
...Закладка в соц.сетях
