Жанр: Научная фантастика
Солярис
Станислав Лем. Солярис.
ПОСЛАНЕЦ
В девятнадцать ноль-ноль по бортовому времени я прошел мимо
собравшихся вокруг шлюзовой камеры и спустился по металлическому трапу в
капсулу. Места в ней хватало только на то, чтобы расставить локти. Я
присоединил наконечник шланга к патрубку воздухопровода, выступавшему из
стены капсулы, скафандр надулся, и теперь я уже не мог пошевелиться. Я
стоял, вернее, висел в воздушном ложе, слившись в одно целое с
металлической скорлупой. Подняв глаза, я увидел сквозь выпуклое стекло
стенки колодца, а выше - склоненное над ним лицо Моддарда. Лицо вдруг
исчезло, и стало темно - сверху опустили тяжелый конический обтекатель.
Восемь раз взвыли электромоторы, затягивающие болты. Потом раздалось
шипение нагнетаемого в амортизаторы воздуха. Глаза привыкали к темноте.
Я различал уже светло-зеленые контуры единственного табло.
- Ты готов, Кельвин? - раздалось в наушниках.
- Готов, Моддард,- ответил я.
- Ни о чем не беспокойся. Станция тебя примет,- сказал он.-
Счастливого пути!
Прежде чем я успел ответить, вверху что-то заскрежетало и капсула
дрогнула. Я невольно напрягся, но ничего не почувствовал.
- Когда старт? - спросил я и услышал шорох, словно на мембрану
сыпался мелкий песок.
- Кельвин, ты летишь. Всего хорошего! - где-то совсем рядом прозвучал
голос Моддарда.
Я не поверил, но прямо перед моим лицом открылась смотровая щель, в
ней появились звезды. Я напрасно старался найти Альфу Водолея, к которой
направлялся "Прометей". Небо этих частей Галактики ничего мне не
говорило, я не знал ни одного созвездия; в узком просвете клубилась
искрящаяся пыль. Я ждал, когда звезды начнут мерцать. Но не заметил. Они
просто померкли и стали исчезать, расплываясь в рыжеющем небе. Я понял,
что нахожусь уже в верхних слоях атмосферы. Неподвижный, втиснутый в
пневматические подушки, я мог смотреть только перед собой. Горизонта
пока еще не было видно. Я все летел и летел, совершенно не чувствуя
полета, только мое тело медленно и коварно охватывала жара. Снаружи
возник противный визг - как будто ножом проводили по тарелке. Если бы не
цифры, мелькающие на табло, я не имел бы понятия об огромной скорости
падения. Звезд уже не было. Смотровую щель заливал рыжий свет. Я слышал
гулкие удары собственного пульса, лицо горело, сзади тянуло холодком из
кондиционера; мне было жалко, что не удалось разглядеть "Прометея" - он
уже вышел за пределы видимости, когда автоматическое устройство открыло
смотровую щель.
Капсула задрожала раз, другой, началась невыносимая вибрация;
несмотря на изоляцию, она пронизала меня - светло-зеленый контур табло
расплылся. Но я не испугался, не мог же я, прилетев из такой дали,
погибнуть у цели.
- Станция Солярис, Станция Солярис, Станция Солярис! Я посланец.
Сделайте что-нибудь. Кажется, аппарат теряет стабилизацию. Станция
Солярис! Прием.
И снова я пропустил важный момент - появление планеты. Она
простиралась огромная, плоская; по величине полос на ее поверхности я
ориентировался, что нахожусь еще далеко, точнее, высоко, так как я уже
миновал ту неуловимую границу, на которой расстояние от небесного тела
становится высотой. Я падал. Все еще падал. Теперь, даже закрыв глаза, я
чувствовал это. Я тут же открыл их, мне хотелось как можно больше
увидеть. Спустя несколько секунд я повторил вызов, но и на этот раз
ответа не получил, В наушниках трещали залпы атмосферных разрядов. Они
звучали на фоне шума, такого глубокого и низкого, словно это был голос
самой планеты. Оранжевое небо в смотровой щели затянулось бельмом.
Стекло потемнело; я отпрянул, насколько мне позволил скафандр, и тут же
понял, что это тучи. Они лавиной пронеслись вверх и исчезли. Я все падал
то на свету, то в тени; капсула летела, вращаясь вокруг вертикальной
оси, и огромный, распухший солнечный диск размеренно проплывал перед
моим лицом, появляясь слева и заходя справа. Вдруг сквозь шум и треск
прямо в ухо затараторил далекий голос.
- Посланец, я - Станция Солярис! Посланец, я - Станция Солярис! Все в
порядке. Вы под контролем Станции. Посланец, я - Станция Солярис.
Приготовиться к посадке в момент ноль, повторяю, приготовиться к посадке
в момент ноль, внимание, начинаю. Двести пятьдесят, двести сорок девять,
двести сорок восемь...
Между словами раздавалось отрывистое попискивание - говорил робот.
Это было по меньшей мере странно. Обычно, когда прибывает новый, да еще
прямо с Земли, все бегут на посадочную площадку. Но думать об этом было
некогда. Гигантский круг, описываемый солнцем, и равнина, куда я летел,
встали на дыбы; за первым креном последовал второй, в противоположную
сторону. Я раскачивался, как диск огромного маятника. Стараясь
пересилить дурноту, я заметил на иссеченном грязно-лиловыми и
черноватыми полосами фоне планеты маленький квадрат, на котором в
шахматном порядке выступали белые и зеленые точки - ориентир Станции.
Тут же от верха капсулы что-то с треском оторвалось - длинное ожерелье
тормозных парашютов резко захлопало на ветру; в звуках этих было что-то
непередаваемо земное - впервые за столько месяцев я услышал шум
настоящего ветра.
Дальнейшее произошло очень быстро. До сих пор я просто знал, что
падаю. Теперь я это увидел. Бело-зеленая шахматная доска стремительно
росла; уже можно было различить, что она нарисована на продолговатом,
похожем на кита, серебристом корпусе с выступающими по бокам иглами
радарных установок, с рядами темных иллюминаторов. "Кит" не покоился на
поверхности планеты, а висел над ней, отбрасывая на чернильно-черный фон
тень - более темное пятно в форме эллипса. Одновременно я разглядел
фиолетовые борозды Океана, они еле заметно шевелились. Внезапно тучи, по
краям ослепительно пурпурные, поднялись высоко вверх; небо между ними,
далекое и плоское, было буро-оранжевым. Потом все расплылось: я вошел в
штопор. Не успел я подать сигнал, как короткий удар вернул капсулу в
вертикальное положение; в смотровой щели вспыхнули ртутным светом волны
Океана, простиравшегося до самого горизонта, затянутого дымкой; гудящие
стропы и купола парашютов внезапно отделились и полетели над волнами,
уносимые ветром, а капсула мягко закачалась, по-особому, медленно, как
всегда бывает в искусственном гравитационном поле, и скользнула вниз.
Последнее, что я успел заметить, были решетчатые взлетные установки и
два огромных, высотой в несколько этажей, зеркала ажурных
радиотелескопов. Что-то с пронзительным стальным лязгом остановило
капсулу, что-то открылось подо мной, и с протяжным сопением
металлическая скорлупа, в которой я находился, закончила
180-километровое путешествие.
- Я - Станция Солярис. Ноль-ноль. Посадка закончена. Конец, - услышал
я безжизненный голос робота.
На грудь давило, в животе чувствовалась неприятная тяжесть. Обеими
руками я потянул на себя рукоятки, которые находились на уровне плеч, и
разомкнул контакты. Засветилась зеленая надпись ЗЕМЛЯ; стена капсулы
раскрылась, пневматическое ложе слегка подтолкнуло меня в спину. Чтобы
не упасть, я сделал несколько шагов вперед. С тихим шипением, похожим на
печальный вздох, воздух вышел из скафандра. Я был свободен.
Я стоял под высокой, как своды храма, серебристой воронкой. По стенам
тянулись, исчезая в круглых люках, пучки разноцветных труб. Я обернулся.
Вентиляторы гудели, отсасывая остатки ядовитых газов, проникших сюда при
посадке. Пустая, как лопнувший кокон, сигарообразная капсула стояла в
круглой впадине стального возвышения. Наружная обшивка капсулы обгорела
и стала грязно-коричневой. Я сошел по небольшому скату. Дальше на металл
был наварен слой шероховатого пластика. В местах, где обычно катились
тележки подъемников ракет, пластик протерся до самой стали.
Вдруг компрессоры замолкли, и стало тихо. Я беспомощно огляделся,
ожидая кого-нибудь, но никто не появлялся. Только неоновая стрелка
светилась, указывая на бесшумно скользящий эскалатор. Я встал на него.
По мере спуска красивые параболические своды зала постепенно переходили
в цилиндрический туннель. В нишах грудами валялись баллоны со сжатым
газом, контейнеры, кольцевые парашюты, ящики. Это меня тоже удивило.
Эскалатор заканчивался у круглой площадки. Здесь царил еще больший
беспорядок. Под кучей жестяных банок растеклась маслянистая лужа. В
воздухе стоял неприятный резкий запах. В разные стороны тянулись следы,
четко отпечатавшиеся в липкой жидкости. Между жестяными банками валялись
рулоны белых телеграфных лент - вероятно, их вымели из кабин,- клочки
бумаги, мусор. И снова засветился зеленый указатель, направляя меня к
средней двери. За ней тянулся такой узкий коридор, что в нем трудно было
бы разойтись двоим. Свет проникал сквозь нацеленные в небо
двояковыпуклые стекла верхних иллюминаторов. Еще одна дверь,
разрисованная бело-зелеными шахматными клетками, была приоткрыта. Я
вошел в полукруглую кабину. В единственном обзорном иллюминаторе горело
затянутое туманом небо. Внизу, бесшумно перекатываясь, чернели гребни
волн. В стенах множество открытых шкафчиков с инструментами, книгами,
немытыми стаканами, пыльными термосами. На грязном полу стояло пять или
шесть шагающих столиков, между ними несколько надувных кресел,
потерявших всякую форму - воздух из них был частично выпущен.
В единственном исправном кресле с откидной спинкой сидел маленький
худенький человек с обожженным солнцем лицом. Нос и скулы у него
шелушились. Я знал, что это Снаут, заместитель Гибаряна, кибернетик.
Когда-то он поместил в Соляристическом альманахе несколько весьма
оригинальных статей. Раньше я никогда не видел Снаута.
На Снауте была сетчатая майка, сквозь которую виднелась впалая грудь
с седыми волосами, и полотняные брюки с множеством карманов, как у
монтажника, когда-то белые, с пятнами на коленях, сожженные реактивами.
В руках он держал пластиковою грушу, из какой обычно пьют на кораблях
без искусственной гравитации. Снаут смотрел на меня, сощурившись, будто
от яркого света. Груша выпала у него из рук и запрыгала по полу, как
мячик. Из нее вылилось немного прозрачной жидкости. В лице Снаута не
было ни кровинки. Я был слишком растерян и не мог произнести ни слова.
Молчаливая сцена продолжалась до тех пор, пока его страх каким-то
странным образом не передался и мне. Я шагнул. Он съежился в кресле.
- Снаут, - шепнул я.
Он вздрогнул, как от удара, и неожиданно с отвращением прохрипел:
- Я тебя не знаю, не знаю. Чего ты хочешь?..
Пролитая жидкость быстро испарялась. Запахло спиртным. Снаут пил? Он
пьян? Чего он так боится? Я по-прежнему стоял посредине кабины. Колени у
меня дрожали, уши заложило. Пол уходил из-под ног. За выпуклым стеклом
иллюминатора размеренно шевелился Океан. Снаут не спускал с меня налитых
кровью глаз; он постепенно успокаивался, но по-прежнему глядел на меня с
невыразимым отвращением.
- Что с тобой?.. - вполголоса спросил я. - Ты болен?
- Ты беспокоишься... - глухо сказал он. - Ага. Ты станешь
беспокоиться, да? Но почему обо мне? Я тебя не знаю.
- Где Гибарян?
Снаут поперхнулся, глаза у него остекленели, в них что-то вспыхнуло и
погасло.
- Ги... Гиба... - выдавил он, - нет! Нет!!! Снаут затрясся,
беззвучно, бессмысленно хихикая, и вдруг замолк.
- Ты пришел к Гибаряну?.. - произнес он почти спокойно. - К Гибаряну?
Что ты собираешься с ним сделать?
Он смотрел на меня, словно я сразу перестал представлять для него
опасность; в его словах, вернее, в оскорбительном тоне звучала
ненависть.
- Что ты говоришь?.. - выдавил я, оглушенный. - Где он? - Ты не
знаешь?.. - удивленно пробормотал
Он пьян, подумал я. Пьян до потери сознания. Я разозлился. Конечно,
следовало уйти, но мое терпение лопнуло.
- Опомнись! - рявкнул я. - Откуда я могу знать, где он, если я только
что прилетел! Что с тобой, Снаут?!!
У него отвисла челюсть, и он снова поперхнулся. Но неожиданно глаза у
него заблестели, он выглядел теперь совсем иначе. Трясущимися руками
Снаут схватился за поручни кресла и встал с таким трудом, что у него
хрустнули суставы.
- Как? - сказал он, почти протрезвев. - Прилетел? Откуда ты прилетел?
- С Земли, - ответил я с яростью. - Может, ты слышал о ней? По-моему,
нет!
- С Зе... о боже... Так ты Кельвин?
- Да. Чего ты так смотришь? Что тут удивительного?
- Ничего, - произнес он моргая, - ничего. Снаут потер лоб.
- Кельвин, извини, это ничего. Знаешь, так внезапно... Я не ожидал.
- Как не ожидал? Ведь вы получили сообщение несколько месяцев назад,
а сегодня Моддард телеграфировал с борта "Прометея".
- Да, да... конечно, только, видишь ли, тут такая неразбериха.
- Пожалуй, - сухо ответил я, - оно и заметно.
Снаут обошел вокруг меня, словно проверяя, как выглядит мой скафандр,
самый обычный, со шлангами и проводами на груди. Откашлялся. Потрогал
свой острый нос.
- Хочешь искупаться?.. Это тебя взбодрит. Голубая дверь с
противоположной стороны.
- Спасибо. Я знаю расположение Станции.
- Может быть, есть хочешь...
- Нет. Где Гибарян?
Снаут подошел к иллюминатору, будто не слыша моего вопроса, и встал
ко мне спиной. Сейчас он выглядел значительно старше. Коротко
подстриженные седые волосы, глубокие морщины на шее, сожженной солнцем.
За стеклом блестели огромные гребни волн, поднимавшихся и опускавшихся
так медленно, словно Океан застывал. Казалось, что Станция постепенно
соскальзывает с невидимой опоры. Потом возвращается в исходное положение
и так же лениво наклоняется в другую сторону. Но вероятно, это был
оптический обман. Хлопья слизистой кроваво-красной пены скапливались
между волнами. Меня затошнило. Я вспомнил строгий порядок на борту
"Прометея" как что-то дорогое, безвозвратно потерянное.
- Послушай, - произнес Снаут неожиданно, - пока только я...- Он
обернулся, нервно потер руки.- Тебе придется довольствоваться только
моим обществом. Пока. Называй меня Мышонок. Ты знаешь меня только по
фотографии, но это неважно, меня все так называют. Я привык. Впрочем,
мое собственное имя - родители слишком увлекались космосом - звучит не
лучше. Мышонок - по крайней мере что-то земное...
- Где Гибарян? - настойчиво повторил я. Снаут заморгал.
- Мне неприятно, что я так тебя принял. Здесь... не только моя вина.
Я совершенно забыл, тут такое делалось, знаешь...
- А, неважно,- прервал я.- Не надо об этом. Что с Гибаряном? Его нет
на Станции? Он куда-нибудь полетел?
- Нет. - Снаут смотрел в угол, заставленный катушками кабеля.- Никуда
он не полетел. И не полетит. Именно потому... в частности...
- Что? - спросил я. Уши по-прежнему были заложены, и мне казалось,
что я плохо слышу.- Что это значит? Где он?
- Ведь ты все понимаешь,- произнес Снаут совсем другим тоном.
Он так холодно посмотрел мне в глаза, что у меня по спине пробежали
мурашки. Может, он и был пьян, но знал, что говорит.
- Что-нибудь случилось?
- Случилось.
- Несчастье?
Он кивнул. Он не только поддакивал, но одновременно изучал мою
реакцию.
- Когда?
- Сегодня утром.
Удивительное дело, я не почувствовал потрясения. Весь этот обмен
односложными вопросами и ответами успокоил меня, пожалуй, своей
деловитостью. Мне казалось, что я уже понимаю поведение Снаута.
- Как это случилось?
- Устраивайся, разбери вещи и возвращайся сюда... Ну, скажем, через
час.
Мгновение и колебался.
- Хорошо.
- Обожди, - сказал Снаут, когда я повернулся к дверям. Он смотрел на
меня как-то по особенному. Видно было, что он никак не может выдавить из
себя то, что хочет сказать.
- Нас было трое, и теперь с тобой снова трое. Ты знаешь Сарториуса?
- Так же, как тебя. По фотографии.
- Он в лаборатории, наверху, и не думаю, чтобы он вышел оттуда до
ночи, но... во всяком случае ты его узнаешь. Если увидишь кого-нибудь
другого, понимаешь, не меня и не Сарториуса, понимаешь, то...
- То что?
Мне казалось, что я все вижу во сне. На фоне черных волн, кроваво
поблескивающих под низким солнцем, он сидел в кресле с опущенной головой
и смотрел в угол смотанного кабеля.
- То... Не делай ничего.
- Кого я могу увидеть? Привидение?! - взорвался я.
- Понимаю. Думаешь, я сошел с ума. Еще нет. Не могу тебе сказать
по-другому пока... В конце концов, может, ничего и не случится. Во
всяком случае помни. Я тебя предостерегаю.
- От чего? О чем ты говоришь?
- Владей собой, - он упрямо говорил свое. - Поступай так, как
будто... Будь готов ко всему. Это невозможно, я знаю. Но ты попробуй.
Это единственный выход. Другого я не знаю.
- Но что я увижу? - Я, наверное, крикнул это. Я едва удерживался,
чтобы не схватить Снаута за плечи и не встряхнуть его как следует, чтобы
он не сидел вот так, уставившись в угол, с измученным, обожженным
солнцем лицом, с видимым усилием выдавливая из себя по одному слову.
- Не знаю. В некотором смысле это зависит от тебя.
- Галлюцинации?
- Нет. Это реально. Не... нападай. Помни.
- Что ты говоришь?! - Я не узнавал своего голоса.
- Мы не на Земле.
- Политерия. Но ведь это совершенно непохоже на людей! - Я не знал,
как вырвать его из этого кошмара, откуда он, казалось, вычитывал
бессмыслицу, леденящую кровь.
- Именно оттого это так страшно, - сказал он тихо. - Помни - будь
начеку!
- Что случилось с Гибаряном?
Он не отвечал.
- Что делает Сарториус?
- Приходи через час.
Я отвернулся и вышел. Отворяя двери, взглянул на Снаута еще раз. Он
сидел согнувшись, закрыв лицо руками. Только теперь я увидел, что
костяшки пальцев у него покрыты запекшейся кровью.
СОЛЯРИСТЫ
Круглый коридор был пуст. Мгновение я постоял перед закрытой дверью,
прислушиваясь. Стены, наверно, были тонкими, снаружи проникал плач
ветра. На двери, немного наискось, висел небрежно прикрепленный
прямоугольный кусок пластыря с карандашной надписью "Человек".
Неразборчиво нацарапанное слово вызвало у меня желание вернуться к
Снауту, но я понял, что это невозможно.
Нелепое предостережение все еще звучало в ушах. Тихо, как будто
бессознательно скрываясь от невидимого наблюдателя, я вернулся в круглое
помещение с пятью дверьми. На них были таблички: "Д-р Гибарян", "Д-р
Снаут", "Д-р Сарториус". Четвертая дверь - без таблички. Поколебавшись,
я легонько нажал на дверную ручку и медленно открыл дверь. Когда она
отодвигалась, мне показалось - я был почти уверен, - что там кто-то
есть. Я вошел.
Никого. Такой же, только чуть поменьше, выпуклый иллюминатор,
нацеленный на Океан; на солнце Океан отливал жирным блеском, словно по
волнам растеклось красноватое оливковое масло. Пурпурный отсвет заполнял
всю комнату, похожую на судовую каюту. С одной стороны - полки с
книгами, между ними, вертикально по стене, закреплена откидная койка,
смонтированная на карданах, с другой - множество шкафчиков, тут же на
никелированных рамах - снимки планеты из космоса, в металлических
штативах колбы и пробирки, заткнутые ватой; под иллюминатором - два ряда
белых эмалированных ящиков, загораживающих проход. Крышки у некоторых
откинуты, в ящиках - инструменты и пластиковые штанги; в обоих углах
краны, вытяжной шкаф, морозильные установки, на полу - микроскоп (для
него не хватило места на большом столе у иллюминатора).
Обернувшись, я заметил у самого входа шкаф до потолка. Он был
приоткрыт. В нем висели комбинезоны, рабочие и защитные халаты, на
полках лежало белье, между голенищами антирадиационных сапог
поблескивали алюминиевые баллоны для портативных кислородных аппаратов.
Два аппарата вместе с масками висели на спинках койки. Следы небрежной,
торопливой уборки не могли скрыть царившего здесь беспорядка. Я
принюхался. Пахло химическими реактивами, чем-то едким - не хлором ли? Я
невольно поискал глазами под потолком зарешеченные угловые отдушины
вентиляции. Приклеенные к их рамам полоски бумаги чуть шевелились,
показывая, что компрессоры поддерживают нормальную циркуляцию воздуха. Я
снял с двух стульев книги, аппаратуру и инструменты, рассовал их, как
сумел, по : углам, чтобы освободить хоть немного места возле .койки,
между шкафом и полками. Пододвинув вешалку для скафандра, я хотел
расстегнуть молнию, но тут же остановился. Я никак не мог решиться
сбросить скафандр. Мне казалось, без него я стану беззащитен. Еще раз я
обвел взглядом всю комнату, проверил, плотно ли закрыта дверь. Она не
запиралась, и я, после минутного колебания, придвинул к ней два самых
тяжелых ящика. Соорудив такую баррикаду, я в три приема высвободился из
своей тяжелой скрипящей оболочки.
В узком зеркале на внутренней стенке шкафа была видна часть комнаты.
Там что-то двигалось, я рванулся с места, но тут же понял - это мое
собственное отражение. Сняв трикотажный костюм, пропотевший под
скафандром, я отодвинул шкаф: в нише за ним заблестели стены крошечной
душевой. На полу лежала большая плоская коробка. Я с трудом внес ее в
комнату. Когда я клал коробку на пол, крышка отскочила, открылись
отделения, заполненные странными предметами: множество искаженных
изображений или грубых подобий инструментов из темного металла, часть
которых напоминала те, что лежали в шкафчиках. Все они никуда не
годились - деформированные, искривленные, оплавленные, словно после
пожара. Самое удивительное, что повреждены были и керамитовые, то есть
практически неплавкие, рукоятки. Ни в одной лабораторной печи нельзя
получить температуру их плавления - разве только в атомном реакторе. Из
своего скафандра я достал карманный индикатор излучения, поднес к этим
странным инструментам - его черная головка молчала.
Сняв плавки и майку, я швырнул их на пол и встал под душ. Сразу стало
легче. Я вертелся под упругими, горячими струями, массировал тело,
фыркал - старательно, даже слишком старательно, словно пытаясь смыть с
себя какую-то непонятную, отравленную подозрениями неуверенность,
заполнявшую Станцию.
Я отыскал в шкафу легкий тренировочный костюм, который годился и под
скафандр, переложил в карманы свое скудное имущество; между страницами
записной книжки я нащупал что-то твердое - это был неизвестно как
попавший туда ключ от моей квартиры на Земле; я повертел его в руках, не
зная, что с ним делать. В конце концов я положил чего на стол; потом
подумал, что мне может понадобиться какое-нибудь оружие. Универсальный
складной нож, конечно, не оружие, но ничего другого у меня не было, а я
еще не дошел до такого состояния, чтобы искать лучемет или что-то в этом
роде.
Я уселся на металлическом стуле подальше от вещей. Мне хотелось
побыть одному. Я с удовлетворением отметил, что у меня есть еще более
получаса: ничего не поделаешь, я от природы педантичен и пунктуален во
всем, даже в мелочах. Стрелки на двадцатичетырехчасовом циферблате
показывали семь. Солнце заходило. Семь часов по местному времени,
значит, двадцать по бортовому времени "Прометея". На экранах Моддарда
планета Солярис, вероятно, уже стала крошечной искоркой и ничем не
отличается от звезд. Но какое отношение имел теперь ко мне "Прометей"? Я
закрыл глаза. Было абсолютно тихо, если не считать равномерно
повторявшегося мяуканья труб. В душевой тихонько постукивала о фаянс
вода.
Гибаряна нет в живых. Если я правильно понял Снаута, с момента смерти
Гибаряна прошло всего несколько часов. Что с телом? Они его похоронили?
Но ведь на такой планете похоронить нельзя. Я довольно долго размышлял
над этим, словно не было проблемы важнее. Потом, поняв, что мои раздумья
ни к чему не приведут, встал и принялся ходить из угла в угол. Я все
время задевал разбросанные книги, какой-то маленький пустой планшет;
наклонившись, я поднял его. В планшете что-то лежало. Это была бутылка
из темного стекла, легкая, как бумага. Я посмотрел сквозь бутылку на
мрачно красневший, затянутый грязной мглой закат. Что со мной? Почему я
обращаю внимание на всякую чепуху, на любую мелочь, попавшуюся под руку?
Я вздрогнул: зажегся свет. В сумерках сработал фотоэлемент. Я все
ждал чего-то, напряжение росло, я уже не мог выносить пустоты за спиной.
Надо было побороть это чувство. Пододвинув стул к полкам, я взял хорошо
знакомый мне второй том старой монографии Хьюза и Эйгеля "История
планеты Солярис" и стал листать его, положив толстую книгу на колено.
Планета Солярис была открыта лет за сто до моего рождения. Она
вращается вокруг двух солнц - красного и голубого. В течение сорока с
лишним лет к ней не приближался ни один космический корабль. В те
времена теория Гэмоу - Шепли о невозможности возникновения жизни на
планетах двойных звезд считалась аксиомой. Орбиты таких планет
непрерывно изменяются в результате гравитационных возмущений,
происходящих при вращении обоих солнц относительно друг друга.
Возникающие пертурбации попеременно сокращают и растягивают орбиту
планеты, и зачатки жизни, если они и возникают, уничтожает то жар
излучения, то ледяной холод. Эти изменения происходят в течение
миллионов лет, то есть с астрономической или биологической точек зрения
(ибо эволюция требует сотен миллионов, если не миллиардов лет) в очень
короткое время.
Солярис, по первоначальным подсчетам, дол
...Закладка в соц.сетях
