Жанр: Научная фантастика
Солярис
...е
решение. Совет в лице Шеннагана, Тимолиса и Трайе отнесся к заявлению
Мессенджера отрицательно, и дело было прекращено.
В книге приводилась также фотокопия одной страницы письма, найденного
после смерти Мессенджера в его бумагах. Вероятно, это был черновик.
Равинцеру не удалось установить, к чему привело это письмо и было ли оно
вообще отправлено.
"...их потрясающая тупость,- так начинался текст.- Заботясь о своем
авторитете, члены Совета- а конкретно Шеннаган и Тимолис (голос Трайе не
в счет) - отклонили мои требования. Теперь я обращаюсь непосредственно в
Институт, но ты сам понимаешь, что это лишь бессильный протест.
Связанный словом, я не могу, к сожалению, передать тебе, что рассказал
мне Бертон. На решение Совета, разумеется, повлияло то, что с такими
потрясающими сведениями пришел человек без ученой степени. А ведь многие
исследователи могли бы позавидовать трезвости ума и наблюдательности
этого пилота. Пожалуйста, сообщи мне с обратной почтой следующее:
1) биографию Фехнера, начиная с детства;
2) все, что тебе известно о его семье и семейных обстоятельствах;
кажется, у него остался маленький ребенок;
3) топографический план населенного пункта, где Фехнер вырос.
Мне хотелось бы еще изложить тебе свое мнение обо всем этом. Ты
знаешь, через какое-то время после, того, как Фехнер и Каруччи
отправились в полет, в центре красного солнца появилось пятно,
корпускулярное излучение которого, по данным Сателлоида, прервало
радиосвязь в районе южного полушария - там находилась наша База. Из всех
исследовательских групп на самое большое расстояние от Базы удалились
Фехнер и Каруччи.
Такого плотного и устойчивого тумана при абсолютном штиле мы не
наблюдали ни разу за все время пребывания на планете, вплоть до дня
катастрофы.
Я считаю, что все, виденное Бертоном, было частью "операции Человек",
выполненной этим клейким чудовищем. Подлинным источником всех
образований, замеченных Бертоном, был Фехнер, его мозг, подвергнутый
какому-то непонятному для нас "психическому вскрытию"; в порядке
эксперимента воспроизводились, реконструировались некоторые (вероятно,
наиболее устойчивые) отпечатки в его памяти.
Знаю, это звучит, как фантастика; знаю, я могу ошибаться. Поэтому я и
прошу у тебя помощи. Сейчас я на Аларихе и жду твоего ответа.
Твой А"
Стемнело, книжка в моей руке стала серой, я читал с трудом, буквы
сливались. На середине страницы текст обрывался - я добрался до конца
истории, после моих сооственных переживаний показавшейся мне весьма
правдоподобной. Я повернулся к иллюминатору. Он стал густо-фиолетовым,
на горизонте еще тлели угольками облака. Океан, окутанный тьмой, был
невидим. Я слышал слабый шелест бумажных полосок у отверстий
вентиляторов. Нагретый воздух, с чуть заметным запахом озона, казался
безжизненным. Кругом ни звука. Я подумал, что в нашем решении остаться
нет ничего героического. Период беззаветной борьбы, отважных экспедиций,
тяжелых потерь, подобных гибели Фехнера- первой жертвы Океана, давно уже
прошел. Мне было почти безразлично, кто "в гостях" у Снаута или
Сарториуса. Скоро, подумал я, мы перестанем стыдиться и прятаться друг
от друга. Если мы не сможем избавиться от "гостей", то привыкнем к ним и
будем жить с ними, а если их создатель изменит правила игры, мы
приспособимся и к новым, хотя сначала станем отбрыкиваться, метаться,
может быть, кто-нибудь из нас покончит с собой, но в конце концов все
придет в равновесие.
В комнате сгущалась темнота, напоминавшая земную. Ничего не было
видно, кроме светлых контуров умывальника и зеркала. Я встал, ощупью
нашел на полке вату, обтер влажным тампоном лицо и лег на койку. Шелест
вентилятора надо мной то нарастал, то затихал, словно там билась ночная
бабочка. Я не различал даже иллюминатора, все залила чернота, лишь
тоненькая полоска неизвестно откуда доходившего слабого света маячила
передо мной, не то на стене, не то где-то далеко, в глубине океанской
пустыни. Я вспомнил, как напугал меня вчера вечером безжизненный взгляд
солярийских просторов, и мне стало смешно. Теперь я его не боялся и
вообще ничего не боялся. Я поднес руку к глазам. Фосфорическим блеском
светился циферблат. Через час взойдет голубое солнце. Я наслаждался
темнотой, глубоко дышал, ни о чем не думая.
Шевельнувшись, я почувствовал на бедре плоский магнитофон. Ах, да,
Гибарян. Его голос, записанный на пленку. Мне даже не пришло в голову
воскресить его, выслушать. А ведь это было единственное, что я мог
сделать для Гибаряна. Я достал магнитофон и хотел спрятать его под
койку. Раздался шорох, слабо скрипнула дверь.
- Крис?.. - послышался тихий голос. - Ты здесь, Крис? Как темно!
- Ничего, - сказал я. - Не бойся. Иди ко мне.
КОНФЕРЕНЦИЯ
Я лежал на спине, голова Хэри покоилась на моем плече, я был не в
состоянии ни о чем думать. Темнота в комнате оживала: я слышал шаги;
стены исчезли; надо мной что-то громоздилось, все выше и выше, до
бесконечности; меня что-то пронизывало насквозь, обнимало, не
прикасаясь; темнота, прозрачная, непереносимая, душила меня. Где-то
очень далеко билось мое сердце. Я сосредоточил все свое внимание, собрал
последние силы, ожидая агонии. Она не наступала. Я только все
уменьшался, а невидимое небо, невидимый горизонт - все пространство,
лишенное форм, туч, звезд, отступая и увеличиваясь, втягивало меня в
свой центр. Я пытался зарыться в постель, но подо мной ничего не было.
Мрак больше ни от чего не спасал. Стиснув руки, я закрыл ими лицо, но и
лица у меня уже не было. Пальцы прошли насквозь, хотелось закричать,
завыть...
Серо-голубая комната. Вещи, полки, углы - все матовое, все обозначено
только контурами, лишено собственных красок. В иллюминаторе - ярчайшая,
перламутровая белизна, безмолвие. Я обливался потом. Покосившись на
Хэри, я увидел: она смотрит на меня.
- У тебя не затекло плечо?
- Что?
Хэри подняла голову. У нее были глаза такого же цвета, как и
комната,- серые, лучезарные, под черными ресницами. Я почувствовал тепло
ее шепота раньше, чем понял ее слова.
- Нет. Ах да, затекло.
Я положил руку на ее плечо и вздрогнул от прикосновения. Потом я
привлек ее к себе.
- Тебе снилось что-то страшное?
- Снилось? Да, снилось. А ты не спала?
- Не знаю. Кажется, не спала. Мне не хочется спать. А ты спи. Почему
ты так смотришь?
Закрыв глаза, я чувствовал, как равномерно, спокойно бьется ее сердце
там, где гулко стучит мое. Бутафория, подумал я. Но меня больше ничто не
удивляло, ничто, даже мое равнодушие. Страх и отчаяние миновали, я ушел
от них далеко,- так далеко, как никто на свете. Я прикоснулся губами к
ее шее, потом ниже, к маленькой, гладкой, как стенки раковины, впадинке.
И здесь тоже бился пульс.
Я приподнялся на локте. Мягкий рассвет сменился резким голубым
заревом, весь горизонт пылал. Первый луч стрелой прошел через комнату,
все заблестело, луч радугой преломился в зеркале, на ручках, на
никелевых трубках; казалось, что на своем пути свет ударяет в каждую
плоскость, желая освободиться, разнести тесное помещение. Смотреть было
больно. Я отвернулся. Зрачки у Хэри сузились. Она подняла на меня глаза.
- Это день наступает? - глухо спросила Хэри.
Все было не то во сне, не то наяву.
- Здесь всегда так, дорогая.
- А мы?
- Ты о чем?
- Мы здесь долго пробудем? Мне стало смешно. Но неясный звук,
вырвавшийся из моей груди, был мало похож на смех.
- Я думаю, довольно долго. Тебе не хочется?
Она, не мигая, внимательно глядела на меня. Моргает ли она вообще? Я
не знал. Хэри потянула одеяло, и на ее руке зарозовело маленькое
треугольное пятнышко.
- Почему ты так смотришь?
- Ты красивая.
Хэри улыбнулась - из вежливости, в ответ на мой комплимент.
- Правда? А ты смотришь так, словно... словно...
- Что?
- Словно ищешь чего-то.
- Ну что ты говоришь!
- Нет, не ищешь, а думаешь, будто со мной что-то произошло или я тебе
чего-то не сказала.
- Что ты, Хэри!
- Раз ты отпираешься, значит, так и есть. Как хочешь!
За пылавшими стеклами рождался мертвящий голубой зной. Заслоняя рукой
глаза, я поискал очки. Они лежали на столе. Встав на колени, я надел
очки и увидел в зеркале отражение Хэри. Она ждала. Когда я снова сел
рядом, Хэри улыбнулась.
- А мне?
Я не сразу понял.
- Очки?
Встав, я начал шарить в ящиках, на столике у окна. Я нашел двое
очков, те и другие были слишком велики, подал очки Хэри. Она надела
одни, потом вторые. Очки съезжали ей на нос.
С протяжным скрежетом поползли заслонки, закрывая иллюминаторы. Через
минуту на Станции, которая, как черепаха, спряталась в свой панцирь,
наступила ночь. На ощупь я снял с Хэри очки и вместе со своими положил
под койку.
- Что мы будем делать? - спросила Хэри.
- То, что делают ночью,- спать.
- Крис!
- Что?
- Может, сделать тебе новый компресс?
- Нет, не надо. Не надо... любимая.
Говоря, я сам не понимал, притворяюсь я или нет. В темноте я обнял ее
хрупкие плечи и, чувствуя их дрожь, внезапно поверил, что это Хэри.
Впрочем, не знаю. Мне вдруг показалось - обманываю я, а не она. Хэри
такая, как есть.
Потом я несколько раз засыпал, вздрагивая, просыпался, бешено
колотившееся сердце постепенно успокаивалось. Смертельно измученный, я
прижимал к себе Хэри. Она осторожно прикасалась к моему лицу, ко лбу,
проверяя, нет ли у меня жара. Это была Хэри, самая настоящая Хэри,
никакой другой быть не могло.
От этой мысли что-то во мне изменилось, я успокоился и почти тут же
уснул.
Меня разбудило нежное прикосновение. На лбу я почувствовал приятную
прохладу. Мое лицо было накрыто чем-то влажным и мягким, потом это
мягкое медленно поднялось, я увидел склонившуюся надо мной Хэри. Обеими
руками она выжимала над фарфоровой мисочкой марлю. Рядом стоял флакон с
с жидкостью от ожогов. Хэри улыбнулась мне.
- Ну ты и спишь,- сказала она, снова накладывая марлю. - Тебе больно?
- Нет.
Я сморщил лоб. Действительно, ожога не ощущалось. Хэри сидела на краю
койки, завернувшись в мужской купальный халат, белый с оранжевыми
полосками; ее черные волосы рассыпались по воротнику. Она высоко, до
локтей, засучила рукава, чтобы они не мешали. Мне страшно захотелось
есть, пожалуй, часов двадцать у меня ничего не было во рту. Когда Хэри
сняла с моего лица компресс, я встал и увидел два лежащих рядом
совершенно одинаковых белых платья с красными пуговицами - одно, которое
помог ей снять, разрезав, и второе, в котором она пришла вчера. На сей
раз она сама распорола ножницами шов, сказав, что застежка, вероятно,
сломалась.
Эти одинаковые платья были самым страшным из всего, что пережил я до
сих пор. Хэри возилась в шкафчике с лекарствами, наводя в нем порядок. Я
незаметно отвернулся и до крови укусил себе руку. Не сводя глаз с
платьев, вернее, с одного и того же, повторенного дважды, я попятился к
двери. Вода по-прежнему с шумом текла из крана. Я открыл дверь, тихо
выскользнул в коридор и осторожно закрыл ее. До меня доносился
приглушенный плеск льющейся воды и звяканье стекла. Неожиданно все
смолкло. Коридор освещался продолговатыми лампами на потолке,
расплывчатое пятно отраженного света лежало на двери, возле которой я
ждал, стиснув зубы. Я схватился за ручку, хотя не надеялся удержать ее.
Резкий рывок - я чуть не выпустил ручку, но дверь не открылась, а только
задрожала, раздался оглушительный треск. Пораженный, я выпустил ручку и
отступил - с дверью творилось что-то невероятное: ее гладкая пластиковая
плита гнулась, словно с моей стороны ее вдавливали внутрь комнаты. Эмаль
отскакивала маленькими кусочками, обнажая сталь дверного косяка, который
натягивался все сильнее. Я понял: Хэри тянет на себя дверь, которая
открывается в коридор. Свет преломился на белой плоскости, как в
вогнутом зеркале; раздался сильный хруст, и плита, изогнувшись,
треснула. Одновременно ручка, вырванная из гнезда, влетела в комнату. В
проломе показались окровавленные руки и, оставляя красные следы на
лакированной поверхности двери, тянулись ко мне - дверь разломилась
надвое и повисла на скобах. Бело-оранжевый призрак с мертвенно-бледным
лицом бросился мне на грудь, захлебываясь от рыданий.
Я был так потрясен, что даже не пытался бежать. Хэри конвульсивно
хватала воздух, билась головой о мое плечо, ее волосы растрепались.
Обняв Хэри, я почувствовал, что ее тело обмякло в моих руках.
Протиснувшись в разбитую дверь, я внес Хэри в комнату, положил ее на
койку. Ногти у Хэри были поломаны и окровавлены, кожа на ладонях
содрана. Я поглядел на ее лицо - открытые глаза смотрели сквозь меня.
- Хэри!
Она что-то невнятно пробормотала.
Я поднес палец к ее глазам. Веко закрылось. Я пошел к шкафчику с
лекарствами. Койка скрипнула. Я обернулся. Хэри сидела выпрямившись, со
страхом глядя на свои окровавленные руки.
- Крис, - простонала она, - я... я... что со мной?
- Ты поранилась, выламывая дверь, - сухо сказал я.
Губы меня не слушались, нижнюю кололо, как иголками. Я прикусил ее
зубами.
Хэри какое-то время рассматривала свисающие с притолоки зазубренные
куски пластика, потом перевела глаза на меня. Подбородок у нее задрожал,
я заметил, с каким трудом она старается побороть страх.
Я разрезал марлю на куски, вынул из шкафчика лекарство и подошел к
койке. Все выпало у меня из рук, стеклянная баночка с коллодием
разбилась, но я даже не наклонился. Она была уже не нужна.
Я поднял руку Хэри. Вокруг ногтей запеклась кровь, но раны исчезли,
ладонь затянулась молодой, розовой кожицей, порезы заживали прямо на
глазах.
Я сел, погладил Хэри по лицу и попытался улыбнуться ей. Не скажу, что
мне удалось это.
- Почему ты так сделала, Хэри?
- Не может быть... Я?..
Она глазами указала на дверь.
- Ты. Разве ты не помнишь?
- Не помню. Я заметила, что тебя нет, очень испугалась и...
- И что?
- Стала тебя искать, подумала, может быть, ты в душевой...
Только теперь я увидел, что шкаф, закрывающий вход в душевую,
отодвинут в сторону.
- А потом?
- Я побежала к двери.
- И что?
- Не помню. Что-то произошло?
- Что?
- Не знаю.
- А что ты помнишь? Что было потом?
- Я сидела здесь, на койке.
- А ты помнишь, как я принес тебя сюда? Хэри колебалась. Уголки губ у
нее опустились, лицо стало напряженным.
- Кажется... Может быть. Сама не знаю. Она встала, подошла к
разломанной двери.
- Крис!
Я обнял ее сзади за плечи. Хэри дрожала. Вдруг она обернулась, ища
моего взгляда.
- Крис, - шептала она, - Кркс.
- Успокойся.
- Крис, неужели... Крис, неужели у меня эпилепсия?
Эпилепсия, господи! Мне стало смешно.
- Что ты, дорогая. Просто дверь, знаешь ли, здесь такие двери...
Мы вышли из комнаты, когда заслонки иллюминатора с протяжным визгом
поднялись и показался погружающийся в Океан солнечный диск.
Я направился в небольшую кухню, расположенную в противоположном конце
коридора. Мы хозяйничали вместе с Хэри, обшаривая шкафчики и
холодильник. Скоро я обнаружил, что Хэри не очень-то умеет готовить, а
может только открывать консервные банки. Это умел и я. Я проглотил
содержимое двух банок и выпил несчетное количество чашек кофе. Хэри тоже
ела, но ела, как едят иногда дети, не желая огорчать взрослых,- без
аппетита, машинально и безразлично.
Потом мы пошли в маленькую операционную, которая находилась рядом с
радиостанцией. У меня созрел план. Хэри я сказал, что хочу ее на всякий
случай обследовать. Я расположился на складном кресле и достал из
стерилизатора шприц и иглы. Где что находится, я знал почти на память,
так вымуштровали нас на Земле, на тренажере. Взяв каплю крови из пальца
Хэри, я сделал мазок, высушил его в эксикаторе, обработал ионами серебра
в высоком вакууме.
Реальность этой работы успокаивала. Хэри, лежа на кушетке,
разглядывала операционную, заставленную различными аппаратами.
Тишину прервало жужжание внутреннего телефона. Я взял трубку.
- Кельвин слушает,- сказал я, не сводя глаз с Хэри. Она казалась
вялой - видимо, устала от пережитого за последние часы.
- Ты в операционной? Наконец-то! - услышал я вздох облегчения.
Это был Снаут. Я ждал, прижав трубку к уху.
- У тебя "гость", да?
- Да.
- И ты занят?
- Да.
- Кое-какие исследования, а?
- А что? Ты хотел бы сыграть партию в шахматы?
- Не морочь голову, Кельвин. Сарториус хочет с тобой встретиться.
Вернее, с нами.
- Какая новость, - удивился я. - А что с... - Я не закончил, потом
добавил:
- Он один?
- Нет. Я неточно выразился. Он хочет с нами поговорить. Соединимся
втроем, по видеофону, но только заслоним экран.
- Ах, так? Почему он не позвонил прямо мне? Ему стыдно?
- Что-то в этом роде, - пробормотал Снаут. - Ну как?
- Значит, нам надо договориться? Давай через час. Хорошо?
- Хорошо.
Я видел на экране только его лицо - не больше ладони. Снаут испытующе
глядел мне в глаза. В трубке потрескивали разряды.
Потом Снаут нерешительно произнес:
- Как ты поживаешь?
- Сносно. А ты?
- Полагаю, немного хуже, чем ты. Я мог бы?..
- Ты хотел бы прийти ко мне? - догадался я.
Я посмотрел через плечо на Хэри. Она свесила голову с подушки и
лежала, закинув ногу на ногу, со скуки подбрасывая серебристый шарик,
которым заканчивалась цепочка у поручня кресла.
- Брось это, слышишь? Брось! - раздался громкий голос Снаута.
Я увидел на экране его профиль. Больше я ничего не расслышал, он
закрыл рукой микрофон, я видел только его шевелившиеся губы.
- Нет, я не могу прийти. Может, потом. Через час, - быстро сказал он,
и экран погас. Я повесил трубку.
- Кто это был? - равнодушно спросила Хэри.
- Да тут, один. Снаут. Кибернетик. Ты его не знаешь.
- Еще долго?
- А что, тебе скучно? - спросил я.
Я вложил первую серию препаратов в кассету нейтринного микроскопа и
стал нажимать цветные кнопки выключателей. Силовые поля глухо загудели.
- Развлечений здесь нет, а если моего скромного общества тебе
недостаточно, то дело плохо,- говорил я рассеянно, с длинными паузами,
опуская o6eими руками большую черную головку, в которой светился окуляр
микроскопа, и прикладывая мягкую резиновую окантовку к глазам.
Хэри что-то сказала, я не разобрал слов. Я видел, словно с большой
высоты, безбрежную пустыню, залитую серебристым блеском. На ней лежали
окруженные легкой дымкой, потрескавшиеся, выветрившиеся плоские
булыжники. Это были красные кровяные тельца. Не отрывая глаз от стекол,
я увеличил резкость и все глубже и глубже погружался в горящее серебром
поле. Левой рукой я вращал рукоятку регулятора столика, а когда
одинокое, как валун, тельце оказалось на пересечении черных линий, я
усилил увеличение. Казалось, что объектив наезжает на бесформенный,
вдавленный посередине эритроцит, который выглядел уже как кратер
вулкана, с черными резкими тенями в углублениях кольцеобразной кромки.
Эта кромка, покрытая кристаллическим налетом ионов серебра, не умещалась
в фокусе. Появились мутные, видимые словно сквозь мерцающую воду,
очертания сплавленных, изогнутых цепочек белка; поймав на черном
скрещении одно из уплотнений белковых обломков, я медленно поворачивал
ручку увеличителя, все поворачивал и поворачивал; вот-вот должен был
наступить конец этого путешествия вглубь. Расплющенная тень молекулы
заполнила все поле и... расплылась в тумане!
Ничего, однако, не произошло. Я должен был увидеть мерцание
студенисто дрожащих атомов, но их не было. Экран отливал незамутненным
серебром. Я повернул рукоятку до предела. Гневное гудение микроскопа
усилилось, но я по-прежнему ничего не видел. Повторяющийся дребезжащий
сигнал предупреждал, что аппаратура перегружена. Я еще раз глянул на
серебристую пустыню и выключил ток.
Я посмотрел на Хэри. Она принужденно улыбнулась, чтобы скрыть зевок.
- Как там мои дела? - спросила Хэри.
- Очень хорошо, - сказал я. - Думаю, лучше и быть не может.
Я все глядел на нее, опять ощущая покалывание в нижней губе. Что,
собственно, случилось? Что это значит? Это тело, на вид такое хрупкое и
слабое, нельзя уничтожить? По сути, оно состоит из ничего? Я кулаком
ударил по цилиндрическому корпусу микроскопа. Может, какой-нибудь
дефект? Может, не фокусирует?.. Нет, я знал, что аппаратура исправна. Я
спустился на все уровни: клетка, белковое вещество, молекула - все
выглядело так, как на тысячах препаратов, которые я видел. Но последний
шаг вниз вел в никуда.
Взяв у Хэри кровь из вены, я разлил ее по пробиркам. Анализы заняли у
меня больше времени, чем я предполагал, - я немного потерял сноровку.
Реакции были нормальные. Все. Разве что...
Я капнул концентрированной кислотой на красную бусинку. Капля
задымилась, стала серой, покрылась налетом грязной пены. Разложение.
Денатурация. Дальше, дальше! Я потянулся за новой пробиркой. Когда я
взглянул на старую, пробирка чуть не выпала у меня из рук.
Под грязной пеной на самом дне пробирки снова вырастал темно-красный
слой. Кровь, сожженная кислотой, восстанавливалась! Это было
бессмысленно! Это было невозможно!
- Крис! - раздалось вдалеке. - Крис, телефон!
- Что? А, телефон? Спасибо. Телефон жужжал уже давно, но я его только
что услышал.
- Кельвин слушает, - сказал я в трубку.
- Говорит Снаут. Я переключил линию, и мы трое одновременно будем
слышать друг друга.
- Приветствую вас, доктор Кельвин, - раздался высокий гнусавый голос
Сарториуса. Голос звучал так, словно его хозяин вступал на опасно
прогибающиеся подмостки,- пронзительно, настороженно, хотя внешне
спокойно.
- И я вас приветствую, доктор, - ответил я.
Мне стало смешно, хотя не было никакого повода для смеха. Над кем
мне, в конце концов, смеяться? Я что-то держал в руке: пробирку с
кровью. Я встряхнул пробирку. Кровь уже свернулась. Может, мне все
привиделось? Может, мне просто показалось?
- Я хотел бы представить на ваше рассмотрение некоторые проблемы,
связанные с э... фантомами, - слышал и не слышал я Сарториуса.
Он с трудом пробивался к моему сознанию. Я защищался от его голоса,
по-прежнему уставившись на пробирку со сгустком крови.
- Назовем их образованием Ф, - быстро подсказал Снаут.
- Прекрасно.
Посередине экрана темнела вертикальная линия, я принимал одновременно
два канала - по обе стороны линии я должен был видеть моих собеседников.
Однако экран оставался темным, только узкая светящаяся каемка говорила,
что аппаратура работает, а передатчики чем-то заслонены.
- Каждый из нас провел различные исследования... - Снова та же
осторожность в гнусавом голосе говорящего. Молчание. - Может, сначала
объединим наши наблюдения, а потом я мог бы сообщить то, к чему пришел
сам... Может, вы, доктор Кельвин, начнете...
- Я?
Внезапно я почувствовал взгляд Хэри. Я положил пробирку на стол, она
покатилась под штатив, и, придвинув ногой треножник, уселся на него.
Сначала я хотел отказаться, но неожиданно для самого себя произнес:
- Хорошо. Краткий обмен мнениями? Хорошо! Я почти ничего не сделал,
но сказать могу. Одно микроскопическое исследование и несколько реакций.
Микрореакций. У меня сложилось впечатление, что... До этой минуты я не
представлял, о чем говорить. Только сейчас меня осенило.
- Все в норме, но это подражание. Имитация.
В каком-то смысле это суперкопия: воспроизведение, более совершенное,
чем оригинал. Это значит, что там, где у человека мы сталкиваемся с
пределом структурной делимости, тут мы идем дальше - здесь применен
субатомный строительный материал!
- Постойте. Постойте. Как вы это понимаете? - допытывался Сарториус.
Снаут не произносил ни слова. А может, это его учащенное дыхание
раздавалось в трубке? Хэри посмотрела в мою сторону. Я был сильно
взволнован - последние слова я почти прокричал. Успокоившись, я
сгорбился на своем неудобном табурете и закрыл глаза.
- Как это выразить? Первичный элемент наших организмов - атомы.
Предполагаю, что образования Ф состоят из единиц, меньших, чем обычные
атомы. Значительно меньших.
- Из мезонов? - подсказал Сарториус. Он вовсе не удивился.
- Нет, не из мезонов...Мезоны можно было бы увидеть. Ведь разрешающая
способность аппаратуры, которая стоит здесь, у меня, внизу, достигает
10"20 ангстрем. А все-таки ничего не видно. Итак, не мезоны. Пожалуй,
скорее нейтрино.
- Как вы себе это представляете? Ведь нейтринные конгломераты
неустойчивы...
- Не знаю. Я не физик. Возможно, их стабилизирует какое-то силовое
поле. В этом я не разбираюсь. Во всяком случае, если я прав, то они
состоят из частиц меньше атома приблизительно в десять тысяч раз.
Впрочем, это еще не все! Если бы молекулы белка и клетки были построены
непосредственно из "микроатомов", то они соответственно были бы меньше.
И кровяные тельца, и ферменты... Но и это не так. Отсюда следует, что
белки, клетки, ядра клеток - только имитация! На самом деле структура,
ответственная за функционирование "гостя", скрыта глубже.
- Кельвин! - Снаут почти кричал.
Я удивился и замолк. Я сказал: "гостя"?! Да. Хэри, однако, не
слышала. Впрочем, она не поняла бы. Хэри смотрела в иллюминатор,
подперев голову рукой, ее маленький чистый профиль вырисовывался На фоне
красной зари. Из трубки доносилось только далекое дыхание.
- Что-то в этом есть, - пробурчал Снаут.
- Да, возможно, - добавил Сартори
...Закладка в соц.сетях
